ДОЛ "Красный буривух"

Тих предрассветный час в «Красном буривухе». Улегся вечный прибрежный ветер, недвижны ветки акаций, замолкли цикады. Переспелая шелковица падает с верхних веток, и в тишине спящего лагеря мягкий звук бьющихся о землю ягод слышен за многие метры. В корпусах давно не горит свет. Разбрелись по постелям даже те, кто обещал бодрствовать сегодня всю ночь: нагулялись в первые же два часа после отбоя, подперли изнутри двери комнат стульями и сладко спят в жарких одеяльных коконах. Окончилась предпоследняя за смену планерка, и сами на себя не похожие от усталости вожатые попадали едва ли не замертво в постели, чтобы поутру воздвигнуться из них, подобно небрежно воскрешенным зомби. По коридору старшего отряда крадется тень. Крадется босиком, чтобы подошвы ботинок не стучали об пол. Ставит сначала носок, прислушивается и только потом опускает пятку. Неторопливо переносит вес с ноги на ногу, чтобы не скрипнули рассохшиеся половицы. У дверей замирает, прикладывает ухо к щели у косяка, а затем медленно, по миллиметру отжимает створки, бесшумно отодвигая возведенные внутри комнат баррикады. Никто не избегнет сегодня своей участи, ни один не останется нетронутым. Карманы незваного гостя полны сокровищ, пахнущих мятой, апельсином и травами. Целых три тюбика зубной пасты, еще и разной по цвету — специально берег до последнего дня. Тень проскальзывает в очередную комнату и замирает, убеждаясь, что никого не потревожил своим визитом. Ровное дыхание и недвижность. Балконная дверь распахнута, и сквозь давно не крашенные прутья перил видны силуэты деревьев на фоне уже начавшего светлеть неба. На ближайшей кровати — смятая в объятиях подушка, соблазнительно откинутое одеяло и длинная, в микроскопических пижамных шортах, девичья нога. Макс нащупывает в кармане самый теплый тюбик, осторожно разминает его в ладонях — проверяет, нагрелась ли паста, не разбудит ли жертву раньше срока холодным касанием. Затем отвинчивает колпачок и неторопливо, намеренно смиряя движения, проводит остро пахнущую апельсином волнистую линию от бедра Теххи до самой ее пятки. С трудом удерживается, чтобы не пощекотать, но говорит себе, что и так уже позволил лишнего. Закупоривает апельсиновый тюбик и достает мятный. Левая щека девушки — единственная, к которой возможно подобраться — украшается длинным, напоминающим Дали, закрученным на конце усом и изящным завитком над бровью. Завернувшейся в одеяло с головой Кенлех на соседней кровати достается травяной пятачок на кончике носа и спираль на раскрытой, высунутой наружу ладони. Макс неторопливо завинчивает колпачки, снова рассовывает тюбики по карманам, обминая их так, чтобы они лучше соприкасались с теплыми ногами, и крадется к выходу. Окидывает взглядом комнату, у самого порога останавливается и внимательно слушает: не шорохнется ли что-нибудь в коридоре. Но из звуков только хрипловатая перекличка сизоворонок, неожиданно для всех облюбовавших для гнезда щель под крышей корпуса. Он выходит — почти вытекает, настолько плавны и медленны его движения — наружу и закрывает дверь, осторожно отпуская ручку, чтобы щелчок замка не раскатился по сонной тишине эхом. Улыбается очередному успеху и разворачивается к следующей комнате. И вздрагивает, почти уткнувшись носом в плечо под белой футболкой. Шурф смотрит на него молча, чуть прищурившись, и Максу вдруг становится совестно. Не оттого, что намазал пастой почти всех, кого не успели перемазать другие — на то и королевская ночь! — а потому, что снова не дал другу выспаться. С другой стороны, он сделал все, чтобы никого не разбудить. И упустить такой шанс — последний, между прочим! — было бы непростительной глупостью, а выспаться всем можно и завтра. Но в груди все равно отчего-то колет жарким, заставляя чуть ссутулиться и на миг задержать дыхание. Он виновато улыбается, нащупывает в кармане тюбик и пытается пальцами одной руки свинтить колпачок. Шурф, явно несколько озадаченный его молчанием и видимым бездействием, удивленно приподнимает брови и молча указывает в сторону максовой комнаты. Тот кивает, пожимает плечами и разводит одной, свободной, рукой. А затем вынимает из кармана другую и быстро, пока не успел передумать сам и спугнуть Шурфа, рисует ему на лице пахнущую травами линию от лба до кончика носа. Не встретив вдруг сопротивления, продолжает было роскошными кошачьими усами, но пасты хватает только на три уса слева и один справа. Макс помнит, что у него есть еще два вида — мятная и апельсиновая — но доставать их сейчас, выбирать, возиться с крышками, даже если это займет всего пару секунд, кажется категорически, глубинно неправильным. Он разжимает ладонь, роняет опустевший тюбик на пол, нисколько не заботясь о производимом шуме, и вдумчиво, неторопливо дорисовывает невидимые уже два уса, едва касаясь пальцем теплой шурфовой щеки. Лонли-Локли стоит совершенно неподвижно, будто прикосновение обратило его в камень. В скульптуру белоснежного каррарского мрамора, высеченную неведомым гениальным скульптором. Максу чудится, что солнце уже взошло и просвечивает мраморные слои насквозь, иначе отчего в сумраке коридора ему так отчетливо видна подрагивающая на шее жилка? Шурф длит и длит эту свою неподвижность, даже не дышит, кажется — во всяком случае воздух вокруг него так же недвижим, как он сам. Наконец тихо щелкают, разбивая оцепенелую тысячу мгновенных лет, часы на стене коридора, и Лонли-Локли долго шумно вздыхает, позволяя времени течь в привычном ритме. Он едва заметно хмурится, потом закрывает глаза и снова указывает рукой в сторону комнаты Макса. Макс медлит. Ему страшно и отчего-то смешно, и колотящееся втрое быстрее обычного сердце разгоняет внутри щекочущую кровь, а та несет с собой жаркие мурашки и невидимые иголочки, колющие пальцы и затылок. С каждой секундой ему становится все сложнее ничего не делать, но и заставить себя сделать хоть что-нибудь не выходит. И когда он наконец смиряется и делает шаг к комнате, Шурф вдруг неловко, как-то сбоку ловит его в объятия и коротко целует взлохмаченную макушку. И тут же отпускает, даже подталкивает в спину, чтобы не оставалось никаких сомнений: иди. И Макс идет, забыв про то, что у него осталось еще четыре избежавших прелестей королевской ночи человека и целых два тюбика в карманах. На пороге комнаты он оборачивается и видит, что все еще стоящий на месте Шурф и не пытается стереть размазавшуюся по лицу зеленую пасту. Впрочем, понимает Макс, у него самого тоже все волосы теперь неведомо в чем. И ему тоже совершенно все равно.