Я хочу вернуться…

Шли годы, зима сменялась весной, весна-летом, а за ним шла своим чередом осень. 27 число на календаре неумолимо приближалось каждый год. Это была какая-то особенная пытка, созданная будто бы специально для одного человека в этом мире. Как жаль, что нельзя вычеркнуть определенные дни из своей и чужой жизни. Плохое слишком прочно въедается в нашу память, не оставляя место хорошему. Джеймс ненавидел переворачивать календарь. Он просто не мог спокойно смотреть, как числа сменяют друг друга. Но вот в очередной раз он подошёл и перевернул листок… «26 сентября». Что-то екнуло внутри у Джеймса, словно какая-то невидимая и тоненькая нить, натянутая до предела, разорвалась, повинуясь острому лезвию судьбы. Хэтфилду тут же на ум пришли строки из их песни: « Justice is lost, justice is raped Justice is gone…» Эта песня не была посвящена какому-то одному несправедливому случаю- она создавала собирательный всей несправедливости, которая происходила в мире и требовала честности и правосудия. Но именно сейчас, стоя перед гребаным календарем и смотря на 26 сентября, Хэтфилд остро ощущал, что самая большая несправедливость совершилась давным давно и вот уже 30 лет остаётся безнаказанной. И потребовать возмещения или справедливости не с кого… «Господи, за что? За что это нам? Это цена за успех? За победу? Это плата за жизнь знаменитостей? Это такой ценник мы повесили на себя? Будь проклят каждый альбом, каждая пластинка, каждый гребаный отрывок текста! Боже, если б я только мог вернуться туда и все изменить! Да лучше бы я занял ту койку! Лучше бы я тогда выиграл в карты! Чёрт подери, если б я только мог предупредить его, знать наперёд, что будет…» С этими мыслями Хэтфилд лёг спать. Но сон не приходил к нему. Вокалист закрывал глаза, и тут же перед ним возникали странные и хаотичные образы. Вспышки, звезды, будто рассыпавшиеся в разные стороны. А в голове было лишь одно: «если б я только мог что-то изменить…» Ком подкатывал к горлу, душил и не давал выровнять дыхание. Сердце то замедлялось, то начинало биться в бешеном ритме. Джеймс ворочался, пытаясь придать своему телу оптимальную позу, такую, в которой он чувствовал бы боль меньше. В такие моменты ему казалось, что он чувствует каждую клетку, каждую частичку себя. Ему казалось, что у него болит одновременно все: руки, ноги, живот, голова, глаза. Джеймс знал, что ни одно лекарство не облегчит его страдания. Неизвестно, сколько времени прошло, но в какой-то момент вокалист наконец почувствовал, что проваливается в сон. Мысли становились все более бесформенными, веки тяжелели, а боль понемногу отступала. Через какое-то время Джеймс заснул, все ещё раздираемый изнутри сожалением.