Salt

      «Честная сделка», — сказал он однажды. Даже тогда он знал, что это была откровенная ложь. Эймонд был всего лишь ребенком, измученным тоской и желанием. Он, наконец, почувствовал вкус власти, проблеск свободы. На спине Вхагар он был не просто вторым сыном умирающего короля или предметом жестоких забав. Он стал тем, кем хотел быть всю свою жизнь, — настоящим Таргариеном. Его дракон самый могущественный из живущих. Его. Не Эйгона. Не Джейса.       Он только начинал понимать, как глубоко в себе он зарыл его, то старое и гноящееся чувство неполноценности. Ночь, когда ему рассекли глаз, от брови до щеки. То, как он истекал кровью на земле Дрифтмарка, навеки привязав себя к этому проклятому острову. Да, он заполучил дракона, но какой ценой? Чуткий ребенок, которым он был когда-то, умер там, на песке. Он знал, что ничто не сможет заменить то, что он тогда потерял.       Его кости жаждали возмездия, а душа — справедливости.       Поэтому, когда Люцерис прибыл в Штормовой Предел, мокрый и дрожащий, он увидел только возможность воспользоваться этим. Лорд Боррос запретил им уходить, пока не утихнет буря («Я не допущу, чтобы на моих руках была королевская кровь», — сказал он). Эймонд последовал за своим юным племянником в его покои. Зайдя за ним внутрь и заперев дверь, он прижал его к стене за шею. Мальчишка задрожал в его руках, повторив перед Эймондом клятву, которую он дал своей матери:        — Я пришел с миром, — умоляет Люцерис, пытаясь просунуть свои пальцы между пальцами Эймонда.        — Ну, ну. Где твоя самодовольная улыбка, которую я так люблю, племянник?       — Я никогда этого не хотел, — хнычет Люцерис, хватаясь за запястье Эймонда обеими руками. Такие нежные руки, без единой мозоли. — Если это из-за твоего глаза, мне очень жаль! Ты вынудил меня!        — Заткнись, бастард, — выплевывает он, яд сочится в его голосе. — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не чувствовал презрения от тебя и твоего брата с самой юности?       И взгляд, который Люк бросает на него, почти жалостливый. От него у Эймонда мурашки бегут по коже.        — Ты не ошибаешься. Но мы были всего лишь детьми, — Люк кашляет, задыхаясь, от сжимающейся на горле руки Эймонда. — На нас было возложено бремя, которое мы были вынуждены нести. Я научился жить со своей участью. Пожалуйста, отпусти меня…        — Я здесь, чтобы забрать должок.        — Так сделай это! — кричит Люк. — Забери мой глаз. Забери его, если это утолит твой гнев!       Мысли Эймонда — это искаженный ужас, уродство, в котором нет места для никаких эмоций, кроме расплавленной ярости. Он ненавидит своих племянников-бастардов и ненавидит все, чем они являются, за ложь, которую они отстаивают. Больше всего он ненавидит Люцериса. Его нежное лицо и красивые глаза. Его музыкальный смех, его сладкий запах. Принц, отлученный от любви и обожания, в которых самому Эймонду было отказано. Эймонд тянется к своему боку и вытаскивает кинжал. Он прижимает его к щеке Люцериса, когда глаза мальчика начинают слезиться.        — Боги, — шепчет он и начинает плакать.       Эймонд никогда раньше не испытывал этого чувства, этого сводящего с ума восторга. Оно заставляло его руки трястись. Он, завороженный, наблюдает, как хрустальные слезы собираются вокруг угольных ресниц Люцериса, как они стекают ручейками и собираются в уголках его розового рта. Эймонд хочет слизать их, запечатлеть вкус в памяти.       К своему стыду, он чувствует, как твердеет в штанах. Он продолжает смотреть на Люка и прижимает плоскую часть лезвия ближе к левому глазу, но не может заставить себя порезать кожу. Он стынет на месте, выбитый из колеи и потрясенный таким поворотом эмоций внутри себя.       Ошибка. Он слишком долго тянет время. Люцерис смотрит на него, глаза большие и темные, как у лани, а тело сотрясается от рыданий. Руками все еще цепляясь за предплечье Эймонда, он умоляет:        — Пожалуйста, дядя.       Эймонду становится только хуже, вся кровь движется на юг от его головы к члену. Он стонет и роняет кинжал, словно бы тот обжег его. Подается вперед и касается лбом лба Люцериса.       — Что ты наделал? — спрашивает Эймонд опасным шепотом.       Люцерис смотрит на него. Он не отвечает, захлебывается воем. Влажные дорожки слез все еще блестят на его лице в тускло освещенной комнате.       — Ты околдовал меня, я знаю, — выдавил Эймонд, переместив руки на тонкую талию Люцериса. Он потерял самообладание. Сжимает нежную плоть по бокам и тяжело дышит через нос.       — Я не понимаю, о чем ты, — говорит Люцерис. — Ты меня пугаешь.       Эймонд, до боли напряженный, пристально смотрит на него. Он прижимает свой пах вперед и еще сильнее толкает племянника к каменной стене, желая, чтобы тот почувствовал это. Люцерис резко выдыхает, глаза сияют чем-то, определенно не похожим ни на страх, ни на замешательство. Эймонд наблюдает, как выражение его лица превращается в благоговейный трепет.       — О, — выдыхает он, — Эймонд.       — Посмотри, что ты со мной сделал, — шипит Эймонд, потираясь о медленно реагирующее тело Люцериса. — Ты гордишься этим, грязный мальчишка?       — Нет, — стонет Люцерис, прикрыв глаза от удовольствия, — Я ничего не делал. Это ты стремился причинить мне боль, а теперь хочешь…       Эймонд целует его с собачьей свирепостью. Люцерис отвечает на поцелуй и наклоняет шею вбок, углубляя его по собственной воле. Он чувствует язык Эймонда у себя во рту, между зубами и в горле. Эймонд поднимает его повыше к стене, пока Люцерис не вынужден обхватить его ногами. Они остаются в таком положении, пожирая друг друга, пока не падают на пол, не в силах удержаться стоя. Пока они все еще спелетались друг с другом в одно целое, Эймонд катает их по земле, подминая Люцериса под себя.       Люцерис обвивает руками шею своего дяди, тянет его обратно вниз, чтобы продолжить их танец. Даже раздеваясь, они не могут оторвать губ друг от друга.       — Ты хочешь меня поглотить, — говорит Люцерис.       Эймонд не отвечает, пока они полностью не избавляются от одежды, прижимаясь губами к фарфоровому плечу Люцериса.       — Я хочу, чтобы ты плакал из-за меня, — мурлычет он на ухо племяннику, — только из-за меня.       Люцерис прерывисто стонет, когда Эймонд оттягивает его голову назад за волосы и засовывает три пальца ему в рот. Он инстинктивно смыкает губы и сосет их, тяжело дыша. Эймонд жесток, он проникает пальцами слишком глубоко внутрь, заставляет Люцериса давиться ими.       — Вот и все, — говорит Эймонд, приковав взгляд к заплаканным глазам Люцериса.       Он вытаскивает пальцы и почти трепетно проводит ими по груди. Эймонд медленно опускается, следуя за влажной дорожкой слюны от пальцев и покусывая кожу Люцериса. Когда он чувствует, как те же самые пальцы, которые только что были у него во рту, входят в него, Люцерис издает сдавленный всхлип и тщетно хватается за каменный пол под собой. Пальцы Эймонда длинные и плотные, огрубевшие за годы владения мечом. Он добавляет один за другим, и с каждым новым пальцем внутри себя Люцерис теряет связь с реальностью.       — Тебе нравится это, мои пальцы в твоей дырке, — заявляет Эймонд, крутя пальцами, пока они не находят заветное место, заставляющее его племянника извиваться и кричать от удовольствия.       Люцерис трясется, не в силах вынести, как его дядя давит на одно и то же место, снова и снова, низводит его до слезливого нечто.       — Эймонд, — умоляет он, — дядя, пожалуйста!       Еще один мучительный рывок, и Эймонд вытаскивает свои пальцы. Люцерис не успевает посетовать на потерю, на внезапно наступившую пустоту внутри, прежде чем член Эймонда начинает входить в него. Люцерис задерживает дыхание, медленно выдыхает с каждым дюймом, который он чувствует внутри себя. Это хорошо, так хорошо, что он будто заполнен до предела.       — Бля, — выдыхает он, когда Эймонд полностью оказывается внутри.       — Такой хорошенький маленький принц, а такие грязные слова, — замечает Эймонд, переводя взгляд с прекрасного заплаканного лица перед ним к месту, где их тела сливаются воедино. — Самый красивый мальчик во всем королевстве, сломленный и плачущий на моем члене.       — Двигайся, — просит Люцерис, протягивая руки и обхватывая ладонями лицо Эймонда, поглаживая кожаную глазную повязку. Он слегка улыбается, мягко и искренне, несмотря на покрасневшие глаза.       Эймонд медленно выходит и еще медленнее толкается обратно. Он ругается себе под нос, никогда прежде в жизни не испытывая такого удовольствия. Люцерис подается бедрами навстречу, скулит, когда Эймонд удерживает его бедра на месте.       — Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит он, сдерживая всё внутри.       — Я хочу это, — Люцерис сглатывает, шепчет: — Я хочу быстро и жестко, хочу, чтобы ты заставил меня кричать до хрипоты.       Эймонд привстает, хватает стройные ноги Люцериса и кладет их себе на плечи, пока мальчик не сгибается пополам в талии. Он так глубоко внутри, что не может сказать, где заканчивается он и начинается Люцерис.       Ритм он задает жесткий. Он целует Люцериса, наслаждаясь вкусом соли на языке. Когда он отстраняется, то понимает, что так близок к развязке, что мышцы болят.       — Я собираюсь излиться в тебя.       — Боги, да, — кричит Люцерис, откидывая голову и беря свой член в руку. Он подстраивается под ритм Эймонда, который теперь толкается под идеальным углом, что с каждым разом попадает в то заветное место, которое заставляет его видеть искры перед глазами.       Эймонд не знает, когда они оба кончают. Только чувствует, как давление в животе ослабевает, а за ним следует самый прекрасный экстаз, который он когда-либо испытывал.       Когда он приходит в себя, то оказывается распластанным на Люцерисе. Они оба дышат так тяжело, что воздух в комнате становится густым, душным. Между ними и по бедрам Люцериса течет семя. Племянник дрожит, забывшийся в блаженной неге и восприимчивый к прикосновениям.       — Дядя, пожалуйста, отнеси меня в постель.       Им есть что обсудить. Он решает, что это может подождать до утра.       Он лижет щеку Люцериса и наслаждается вкусом.