Солнце, огонь и храм

      На обеде я умудрился порезаться. У консервы отвалился язычок на полпути, я поддел крышку большим пальцем, но силы оказались равны, и за полсекунды крышка открылась, а палец, скользя по кромке, оказался прорезан чуть не до кости. Ещё полсекунды — и кровь сбегает то в псевдотушенку из искусственного белка, то по боку банки на серую землю, а я сижу и думаю, что же делать, скрыть или сказать. Но перевязать нечем, а перчатки тканые и кошмарно грязные. То есть и антисанитария, и кровью всё заляпаю. Надо всё-таки идти к командиру смены и просить хотя бы бинт.       Я встал и нерешительно начал длинный путь наверх, к командиру, проговаривая про себя аргументы ещё раз, чтобы убедить себя, что я не трус и не саботажник.       Я обладал всеми признаками качественного ракийца — из положительной семьи, в которой по прямой линии в трёх поколениях никто не был поставлен на учёт или арестован, я был здоров, прилежно учился, антигосударственных интересов не имел, с учётными дружбу не водил (ни с кем я её не водил, чего уж). За это меня терпели и не обижали, за это же я оказался в числе пятнадцати студентов, попавших в экспедицию.        Но все мои желания оказывались какими-то глупыми. Я пошёл на геологический, потому что с детства любил красивые камушки, и однажды был в настоящей шахте, и видел, как блестят в свете фонарей сколотые кристаллы хрусталя, и когда я думал о камнях, мне всегда становилось таинственно и интересно, как в той шахте. И только потом я узнал, что современную геологию интересует топливо, а не камни, что это самая важная для страны отрасль, что из неё можно прорваться к верхушке, и что богаче Топливного Кабинета, которому и подчиняется геологоразведка, только Служба Безопасности и Оборонный Кабинет. И все вокруг откуда-то это знали.        Когда я услышал об отборе в экспедицию, я сразу подал заявку, ни на что не надеясь. Я не был самым опытным, самым старательным, выносливым, самоотверженным или хоть каким-то самым, в каком-то смысле я был одним из худших кандидатов, по сравнению со всеми сверстниками я ленивый, трусливый и неамбициозный. Но я прошёл по всем критериям — индекс добропорядочности, оценки, здоровье, и из нашего института выбрали именно меня.       Когда я, ошалев от счастья, пришёл домой, домашние вместо похвал, восторгов и зависти взяли и испугались. Сказали, что это всё опасно, и вообще корабль может не вернуться, и вообще [далее нрзбрчв]. Но даже если бы мне сказали, что меня расстреляют через неделю после высадки, я бы неизменно считал происходящее невероятным везением.        Когда-то в древние времена, когда ещё был единый Оккен, белые храмы, религия и вот это всё, в той религии считалось — человек после смерти оказывается таким, каким он был в самый яркий момент своей жизни. Настолько сильным, счастливым, умелым он будет в мире Звёзд и Облаков. Древний философски-религиозный Оккен стал технологически-атеистичной Ракией, и в идеологии Ракии просвечивали отголоски старой религии: жить надо так, чтобы в жизни была точка, после которой не жалко и умереть.        Раньше мне смутно не нравилась эта идея, потому что я не представлял, что же может быть ценнее самой возможности жить дальше, читать книжки, гулять по улицам, гладить музейные камешки и есть мамины плюшки. Я чувствовал себя мелким и трусливым, неспособным на высокие порывы, но, получается, я метил ещё выше остальных?       И ещё мне казалось, что уж здесь-то, в экспедиции, я найду кого-нибудь... близкого по духу. Не прям уж обрету друга, но хотя бы увижу, как схожее чувство живёт внутри другого человека и как-то этим его озаряет. Но здесь все оказались такими же, как везде.       Уже почти дойдя до командира, я сообразил, что мог спросить совета у студентов, и наверняка нашлось бы чем перевязать. Но теперь, когда командир видит меня, разворачиваться уже глупо.        Ну почему со мной всегда происходит какая-то хрень? Унылая, негероическая, тупая хрень…       ...бля.        А командир почему-то посмотрел и сразу сказал идти на корабль к врачихе.        Чёт мне как-то стрёмно.       Ну порез. Но тут же армейка и разведка, у них раны мельче отрезанной руки за раны-то не считаются. Я думал, он надо мной поржёт, назовёт хлюпиком и обратно отправит в котлован.       Ладно. Пришёл к доктору, положил дрожащую уже руку на стол. Врачиха открывает на порткомме документ, и, сверяясь с ним пошагово,       - включает вытяжку       - надевает перчатки       - надевает шлем от костюма, они есть у всех, но никто его не носит, раз атмосфера нормальная       - выставляет возле раковины четыре (!!!) пузырька с дез.средствами       - над раковиной последовательно поливает мою руку каждым из них       - переодевает свои перчатки на новые       - бинтует мне руку так, как будто мне палец целиком откусили, я запястьем пошевелить не могу       - снова меняет перчатки        - полчаса молча заполняет какой-то документ о несчастном случае на работе в космосе. Я думал, мне придётся с забинтованной рукой подписывать всё это в десяти местах, но почему-то нет.        Она говорит — иди в каюту и сиди там.        Я уже не решаюсь спросить, а работать-то когда можно будет.        Пришёл в каюту, сел на кровать. Прислушиваюсь к ощущениям в пальце — не больно, но пульсирует. Ну, забинтовали туго, наверно в этом дело… да?       Нет, ну погодите. Я чего боюсь? и чего боятся они? Или они ничего не боятся, просто порядок есть порядок?       Да ну хрень какая-то, нам говорили, что с местными материалами нельзя контачить голой кожей, а тушёнка-то наша, родная.       Только кажется нигде в протоколе мед.обследования не написали, чем я поранился.       Что-то у меня ощущение, что меня без зачитывания приговора здесь прикопают как потенциальный носитель сверхзаразы, — нервно смеюсь.        Пишу командиру очень дрожащими руками, мол, я так и не понял, статус-то у меня какой.        Ответ — у тебя карантин.        И значок статуса на порткомме меняется с зелёного на жёлтый и сразу на красный, отчего половина значков становятся недоступно-серого цвета. Включая возможность отправлять сообщения.        Следом мне приходит системное оповещение: ваш статус изменен на карантинный. Если вы в карантинном блоке, следуйте инструкциям персонала. Если вы не в карантинном блоке, покиньте места скопления людей и не приближайтесь на расстояние ближе указанного радиуса.        Я нажимаю, что я не в карантинном блоке, и порткомм сообщает мне, что я должен покинуть жилую зону. И держаться от корабля и от воронки на расстоянии не менее ста метров.       Вот тут я уже не смеюсь даже нервно.       ай, — тихо думается мне. — ай. Вот и всё. Для системы меня больше нет, и значит, скоро меня совсем не станет, но прямо сейчас я жив и, как ни странно, свободен больше чем прежде.       Странно так.       Единственное, что мне остаётся       Единственное, что я могу       Единственное, что я хочу       Это идти к белому храму, которого нет.       И я беру снимок вулкана — руки уже не дрожат почему-то, хотя ужас внутри меньше не стал, беру порткомм — я обязан его с собой носить — и выхожу.         Идти к храму из корабля дольше и легче, чем из котлована, подъем почти не ощущается.       Чем ближе — тем больше похоже на храм, иллюзия не рассеивается.       Чем ближе — тем медленнее иду.        Мне всё время кажется, что мне вот-вот выстрелят в спину и хочется лечь на землю, хочется до степени физической потребности.       Но я иду, неотрывно смотря вперёд. Моя последняя и единственная молитва выглядит так.        Идти ещё далеко, но я останавливаюсь. Очень сильно бьётся сердце, в ногах какая-то слабость, сбивается дыхание и выступают слёзы — не так, чтобы бежать по щекам, но зрение затуманилось. Может, и правда умираю от сверхзаразы? Или от чего-то, чем меня там врачиха полила.        Через несколько глубоких вдохов пелена рассеивается, и всё становится видно очень ясно.       В полусотне метров передо мной — разрушенный белый храм. Не оптическая иллюзия, не случайное нагромождение камней. Храм, с узкими окнами, с барельефом по низу, в котором скапливается пепел, верхняя часть храма развалилась, и эти отёсанные камни валяются рядом.       Храм на планете, на которой, по словам офицеров, разумной жизни нет и никогда не было.       Кристальная ясность в голове сменилась мутной вязкостью. Я почему-то иду быстрее, и в голове крутится только «я ничего не понимаю, ничего не понимаю». Кровь в висках стучит так, что думать о чём-то просто не получается.       Я бездумно прошёл последние метры до окна и заглянул внутрь. Напротив окна, в дверном проёме между двумя залами стоял человек. Живой человек, не статуя. Даже не человек, подросток.       Кажется, девчонка — волосы до плеч. Или наоборот пацан? Одежда… не форменная и не женская. Вернее, раз всё чёрное, то наверняка форма, но понятия не имею, чья.       То, что в руках он держит что-то чёрное и определенно похожее на оружие, тоже намекает что на нём всё-таки форма. Что-то похожее на оружие направлено на меня.       Здесь, на планете, есть вооруженные люди, о которых наши ничего не знают. Знаю только я.       Я должен предупредить своих во что бы то ни стало, хоть ценой своей жизни — только непонятно как это сделать, если меня не пристрелит он, меня пристрелят свои, когда я к ним побегу.        Я должен подать знак, должен что-то — но что?       Порткомм! Может быть, кнопка тревоги всё-таки сработает? Если я смогу незаметно засунуть руку в карман, дело сделано.        Я только начинаю движение, и тут же слышу рычание. Низкое, утробное, как будто рычит большой зверь. Угрожающее. Очень понятное. Никакой переводчик не нужен. Человек поднимает одну руку, и кивает на меня. Тоже понятно. Руки вверх. Ладно. Мне всё ещё плохо его видно, он стоит в тени и далеко от меня. Но и ему меня видно не сильно-то лучше, между нами метров пять.