Соседи

Дул чертовски холодный ветер, предвещающий зиму. Сал качался на качельке, в то время как Ларри время от времени подталкивал железные цепи этой конструкции, чтобы качелька не сбавляла амплитуду. Из-за того, что Сал раздраженно болтал ногами, ритм сбивался. Он расстраивался и пытался набрать скорость заново, с чем и помогал ему Ларри. — Чувак, ну это с самого начала было непросто и все такое. — Я знаю. — Пробубнил Сал. — Но я не думал, что это реально будет так. Я вообще не думал. Ларри кивнул. Прошло уже несколько месяцев, а вокруг тишь, да гладь, да божья благодать. Странности перестали происходить, соседи перестали высовываться, люди не пропадали. Все резко вдруг стало нормальным, как Ларри казалось, всегда и было, но чувство спокойствия не собиралось появляться, наоборот — застыло мрачное предчувствие чего-то плохого. Дело Пакертон, кстати, быстро закрыли: маньячка-то мертвая — судить некого, ее муж, который предположительно когда-то мог быть ее сообщником, тоже мертв. Все сдохли. Чудесно. — Да какого черта? Взяла и умерла, скотина. Чарли забрали в дурку! А тот урод Эддис вообще из своей каморки не выходит. Может там все ответы и скрываются, а? Или не там, а где-то внутри этого дома. — Его худые руки бессильно скользнули вдоль цепей качели. — Эй, Ларри, это все реально серьезно. — Да я понял уже. Ларри все еще находился в некоем ступоре из-за существования общества ебанутых, которое где-то рядом, но непонятно где. Самый простой вариант — это, конечно съехать, но его мать просто не потянула бы переезд, так что он даже не заикался об этом. В любом случае они оказались в тупике и на Салли иногда находили приступы помешанности по розыску этой секты, а вот сейчас, например, он был в весьма адекватном, просто слегка подавленном состоянии. — Блять, может я вообще зря сюда переехал… Кстати, нах мы в такой холод собачий сюда вышли? — Тебе нравится раскачиваться из стороны в сторону и качели подходят. — Ларри пожал плечами. Ему вообще не было холодно, хотя погода значительно изменилась с начала сентября. — Ты мерзнешь что ли? Живая и пока что волосатая бровь Салли поползла вверх, и он карикатурно ткнул выпрямленными ладонями в кучу тряпок, которыми ему пришлось обернуться. Штаны, оборки юбок торчали из-под нескольких кофт и непонятного рода куртки, которая походила на непонятный бардак из-за кучи карманов и всяких тканевых висюлек. Прекрасную, голубоволосую макушку украшала вязаная шапка с красным помпоном. — Пошли домой. Ну его нахер этот свежий воздух. Растворитель тоже ниче так пахнет и масло ваще заебись. И… о, а пиво у тебя осталось? А вот это другой разговор. Нет, Ларри уже совсем не был против разоблачать секту, но, когда дело стоит неделями, уже хотелось простого человеческого забить хер и отдаться простым подростковым радостям. — В холодосе что-то осталось. Маме или похер или похер, куда пиво деется. Он ненадолго замолчал и добавил: — Я короче рисую сейчас хрень одну. Типа отсылка на смысловую фальсификацию, там короче гроза, а из нее типа глаз… — Один? — Ну два как-то тупо. — Действительно. — Серьезно кивнул Сал и в упор посмотрел на Ларри. — Ну типа… — вот тут он понял, что херню спизданул, — да банально, в смысле, в искусстве там в высоком и все такое. Да у тебя глаз тоже ниче такой, и который протез тоже норм. Особенно, когда в одну сторону смотрят, так сразу и не скажешь. Я вот вообще сначала думал, что ты косой просто. — А что ты оправдываешься сразу? — Заржал Сал, и от смеха согнулся почти пополам, наслаждаясь явным замешательством Ларри, так что чуть не упал с качели, если бы Ларри не схватил его за капюшон и не поставил на земельку нормально. — Ну, один глаз из грозы, окей, и что там? Далее пошли высокие диалоги об искусстве, которые продолжились еще более высокими и возвышенными, но уже под пивом. Оба быстро пьянели, правда, по Салу и не скажешь: он вел себя как обычно. В смысле выдавал бред теми порциями, просто теперь нужно было чуть больше времени, чтобы преобразовать гениальные думалки в речь. Ларри тоже не отставал: сокровенное выливалось как из рога изобилия. — Короче, я тебя поцеловал тогда… — Ларри уверенно мазнул по холсту и понял, что сделал косячную линию — предыдущий рисунок смазался к чертям собачьим, к тому же на кисть каким-то чудом попал оранжевый с дурацким розовым подтоном из-за чего все начало выглядеть, как поебень. Джонсон раздраженно вздохнул и стер тряпкой часть подмалевка — теперь посередине красовалось оранжево-синее пятно. — Ладно, тут будет глаз. Короче, — еще раз повторил он с зажатой в зубах кистью. Это было не очень удобно, и в общем-то он вообще забыл, что засунул кисть в рот, чтобы она не потерялась. Пришлось отложить ее. — Короче, мне реально нужно было знать, но я так-то по-дружески. — Че по-дружески? Это когда вообще было? — Сал валялся на кровати, допивая очередной стакан пива. — Ну помнишь там Пакертон, туда-сюда, мы поцеловались. Сал кивнул, он что-то такое припоминал. Ну да, точно. Поцелуй вышел в целом по ощущениям ниче так, еще бабка шебутная адреналину добавила. Жалко, умерла, но речь сейчас не о ней. Мозг Салли плавно углубился в анализ ситуации на ту глубину, которая ему была позволена, и если сравнить с морем, то погружение произошло где-то по щиколотки. — Ты гей что ли? — Я? Нет, блин, чувак. Я просто поцеловал тебя, это не одно, блин, и то же. — Ага, теперь отмазываешься, понятно. А сейчас поцеловал бы? — Нет. — Ларри обернулся, чтобы взглянуть на Сала, который в комфортабельной позиции продолжал валяться на кровати. Сал покосился на него — левый глаз повернулся нормально, правый смотрел чуть в сторону. Впрочем, если привыкнуть, в этом есть даже что-то забавное, легкий шарм несовершенного. Ларри еще немного повтыкал и пришел к выводу — действительно, что-то в этом есть. — Знаешь, ну а что такого, может и да. Не знаю. Да это не важно вообще. Он продолжил рисовать, а Сал продолжил думать. Короче говоря, оба были заняты важными делами. Фишер нашарил рукой бутылку пива, стоявшую на полу, и долил себе еще. Поскольку его было не остановить, когда его несло, заканчивать эту тему он не собирался так просто. — Ты мне мозги сейчас делаешь. Вот знаешь ли ты, что каждый четвертый в компании — гей? — Это схерали? — С рояли, это был весьма авторитетный источник, я ему доверяю. Так вот, каждый четвертый в компании — гей. Эш не гей, потому что ей нравятся парни. — Ты как-то неправильно формулировки используешь. — Не перебивай. Хотя, подожди… так. Она не гей, но парни ей нравятся, но она не гей. Стоп… тут что-то не сходится. А, бля, она ж девчонка! Так вот, Эш не гей, я не гей, Трэвис вообще пацан ровный, ну и выходит остаешься только ты. Давай, можешь добровольно признаться. — Мне девочки нравятся. — Ну и какие? Ультани. — Обычные. Нормальные. Не знаю. Что пристал? Какая вообще разница, кто кому нравится, как пойдет, так пойдет. — Как он уворачивается от ответа, ну тут только позавидовать. — Сал покачал головой и рассмеялся. — А сам-то? — Я? Я точно не педик. Это же не я в экстренной ситуации первым делом решил засосать другого парня. — Но ты был не против. — Вообще-то у меня была еще опция отпиздить тебя, но поскольку ты мой бро, я решил обойтись без мордобоя и цивилизованно подошел к вопросу. — Понятно, — сварливо и недоверчиво пробубнил Ларри. У него как-то в голове не укладывалось, что у этого воробушка хватило бы сил кого-нибудь отпиздить, но спорить он не стал. — А то есть по-твоему Трэвис прям натурал-натурал? — А че, нет что ли? Ты его видел? Ему только дай с девчонками поболтать. — Так он же срется с ними. Да ладно срется, Ларри вообще иногда казалось, что он их ненавидит, хотя особой причины он не понимал, даже если чел, очевидно, был по пацанам. Он уже уверился в том, что Трэв конкретно так втюхался в Сала, а тот это успешно игнорит до сих пор, но и со стороны Трэвиса дело тоже не особо идет. Ну в принципе оно и понятно. Кто в здравом уме будет лезть к Фишеру, особенно с признаниями в любви? Ладно он сам уже на правах кента может по сути что-нибудь сморозить или херню сделать, а потом плечами пожать мол «ну и что такого», а вот бедный Фелпс до сих пор страдает. — Ну это уже второе дело. А так я уверен, что да, он точно не гей. — Я просто поражаюсь твоим механизмам самозащиты. — То есть? — Да так. Херню сказал. Воцарилась тишина. Сал болтал ножкой, смотря в потолок, а Ларри вернулся к рисованию. Он был пьяным, но все еще сосредоточенным, когда дело касалось рисования. Вообще, он обычно рисовал на трезвую, но сейчас просто к случаю пришлось и в целом он надеялся на то, что выйдет что-то интереснее, чем обычно. Головой он понимал, что его мазня не выделяется какими-то особыми смыслами или хотя бы уникальными приемами, просто шедевры местного самоделкина, которые особо нигде и не покажешь. Вывод напрашивался неутешительный: походу реально придется работать на заводе. Красивых портретиков он рисовать не умел и не хотел, а значит бабосиков на его мазне шибко не заработаешь. Внезапно он услышал шорох за спиной, совсем близко, и дернулся от испуга, когда Сал появился прямо позади него. — Еб твою мать, ну что за привычка подкрадываться? — Я и не крался, просто подошел посмотреть, это ты какой-то шуганный. Ну че там? — Как видишь. Ларри отошел, демонстративно указывая ладонями на картину, позволяя посмотреть. Среди темно-синих кучевых облаков мерцали молнии, в центре холста вырисовывались контуры глаза. Сначала Ларри собирался сделать его белым, но из-за того, что случайно размазал левый цвет, пришлось перестроить маршрут и вплавить его в фон. Получалось даже прилично. Сал нахмурился и сжал губы, действительно рассматривая, что получилось. У него в окружении никто не рисовал, Лестер так вообще презирал любые виды деятельности, которые, по его мнению, были ерундой и рисование туда входило. Да и не только рисование, но почти любое творчество, и разговоры на подобные темы он быстро обрубал. Табуированное — значит желанное, так что мазня Ларри действительно впечатляла. — А этот глаз как бы… Он как вспышка молнии или что там по смыслу? Мимолетное прозрение типа? — Нихера ты загнул, — Ларри почесал затылок и перевел взгляд на свое творение. — Ну да, будем считать, что так. — Художник. — Со значением ответил Салли. Выходные заканчивались. Начинались будни. *** Язык Трэвиса распух и прилип к небу. Рот ощущался горячим и сухим, как будто Трэв пятые сутки таскается по Сахаре без возможности свалить с этой треклятой пустыни. А все потому… все потому, что он сильно в себя поверил. На редких уроках, которые посвящались психологическому благополучию учеников, где эти самые ученики еле как отсиживали занятия, мечтая поскорее свалить уже, и где из раза в раз проговаривались одни и те же стандартные фразы для поднятия морального духа, Фелпс словил внезапный рост личности, ударился о потолок собственного сознания, да так знатно, что решил: пора действовать! Первым лозунгом, натолкнувшим на отчаянные поступки, были следующие слова: «Не бойтесь неудач, бойтесь не попробовать», очевидно выскользнувшие из уст какого-нибудь старца, умершего одну эру тому назад, но кому важны эти мелочи, кто и когда что сказал, когда Трэвис наконец по-чу-вство-вал. И симпатию и смелость, и вообще он сейчас как горы свернет. И как… и как намекнет Салу обо… всем! Да, да, он уже собирался, вот прямо сейчас, когда Сал как раз стоит прямо напротив него, улыбается (его глаза были слегка прищурены под маской — это верный признак), а вокруг не вертится ни Эшли, ни Ларри. Ну чем не прекрасный момент? За исключением того, что у Трэвиса язык походу отсох и не поворачивается вообще ни в какую сторону, а уж в сторону намеков так вообще. Полная финита. — Сал, я, то есть мы… — прохрипел Трэвис, испуганно замирая от того, насколько хрипло и незнакомо прозвучал его голос. — Что? — Я хотел сказать… Следующая фраза тоже прозвучала хрипло и убого, и мысли Трэвиса в панике начали расползаться по углам и он вообще забыл, что хотел сказать и какой там план по намекам у него был, но зато в голове всплыло следующее — «Не ждите идеальных условий, начните действовать прямо сейчас»! — Сал, а давай как-нибудь потусуемся вместе?! — Через силу выпалил Трэвис, покраснев и побледнев одновременно. Сал медленно моргнул. Правый глаз немного отстал от левого, но Трэвис и в этом уловил что-то, что заставило его покрыться румянцем. — Давай. Что за вопрос ваще. Ну наконец-то. А то: не могу, не успеваю, не получится. Или что ты там обычно говоришь. Ты ж, блин, зарубу с математичкой пропустил из-за вот этого вот. Да и вообще. А, короче, после уроков, чтоб как штык у ворот школы стоял. Ни шагу с места, понял? Сал в шутку ткнул пальцем Трэвису в грудь прямо в место, где под розовым свитером громыхало сердце, которое еще немного и разорвалось бы от страха, но Фелпс вовремя отскочил от Салли, пока тот не начал распускать руки сильнее, иначе до вечера сегодняшнего дня его бедная нервная система не дожила бы. Сал, конечно, интерпретировал эту дерганность это по-своему. — Бро, я тебе один раз въебал, ты чего до сих пор трясешься? Заметив, как Трэвис качает головой и ничего нормально не отвечает, Сал, собрав свои познания о дружеских взаимоотношениях, решил, что тому все еще неловко, что его вместе с подсосами-ноунеймами в щепки размотали, и поспешил сгладить ситуацию: — Да не парься, я так больше не буду. В основном. Если херни не сделаешь. А так все честно, зуб за глаз, нас за Канзас, ну и все в таком духе. Короче, после школы, договорились? — А сегодня прям, что ли? — Ну нет, блин, давай еще годик подождем. Ясное дело, что сегодня, Трэв, че тормозишь. *** Когда Трэвис увидел Сала, который чуть ли не вешается на Ларри, пока в приступе обострения трещит о чем-то жутко интересном, то почувствовал, как внутри все сжимается и обрывается. Не сказать, что он прям был уверен в том, что у него выдастся возможность провести время наедине с Салли, но надежда все-таки была. С другой стороны Фелпс уже мог представить, как его «потусоваться чисто с Салли» превратилось бы в неловкие минуты молчания, потому что он понятия не имел, о чем говорить с Салом, что ему будет интересно, как себя вести, что, блин, вообще делать. Типа, он не мог придумать даже ни единого предложения, которое мог бы выдавить своим ртом. Может, это даже не плохо, что он не будет наедине с ним. Эшли шла чуть позади Ларри. Едва заметив Трэвиса, ее взгляд стал напряженным, но все же она поздоровалась с ним, уже не кидая предъявы какого черта он с ними делает. Привыкла. — К Салу на квартиру? — Первым делом поинтересовалась она. — Можно и к Ларри, но у Лизы сегодня вечером сериал по телеку, она точно не захочет его пропустить, а нас так-то дохера, не хочу ей мешать — пробормотал Сал, — так что ко мне. — Что-то я не припомню, чтобы ты хоть раз был таким чутким по отношению ко мне, например. Хотя я согласен, мама и так нечасто отдыхает. — Ларри нахмурился и дернул рукой, стряхивая Сала, который держался за его рукав. — Я тоже не припомню, чтобы ты угощал меня выпечкой, предлагал помощь с вычесыванием Гизмо или хотя бы объяснил мне, каким, блин, образом люди вообще понимают, что молоко испортилось. — А ты не понимаешь, что ли? — Трэвис так удивился, что забыл о том, что вообще-то должен стесняться. — Оно становится кислым и вонючим, хер выпьешь. — Да я как-то не замечал. — Отозвался Сал. — Я вообще ничего с этими продуктами не понимаю. Ну есть и есть, все равно на вкус не сильно отличаются. — Трындец. — Пробормотал Трэвис. Остальную часть дороги он в основном молчал, потому что Сал резко сменил тему на творчество Ларри. — Го делать бабки на твоих картинах, я тебе клянусь — мы разбогатеем как черти. — Сал, да ну тебя. Никто это даже за десять центов не купит. — Деньги даже за воздух бывает отдавать готовы, а тут целая картина. Да ты не видел что ли? Я тут недавно документалку смотрел, там приколы всякие показывали, картины и скульптуры. Скульптуры мне не очень нравятся, но, в принципе, терпимо, а вообще я не знал, что по телеку норм штуки есть. У меня отец иногда новости смотрит, а я их не люблю, и вообще все как-то долго рассказывают, а экшены эти тоже тяжело смотреть, я не успеваю понять, про что там, а пока понимаю, там уже другое что-то, и лица не могу запомнить. А… мы про картины, точно. Так вот, какую-то хрень абстрактную за двадцать миллионов в начале девяностых купили, а у тебя там и абстракция и собачка. Ну это уже на сорок миллионов, а? — Это волк. — Один хер разница. Он еще долго втирал Джонсону, что в его мазне есть нечто такое этакое, что станет популярным и за что всякие эпатажные товарищи будут отваливать огромные деньжищи, а Эш вспоминала художников и говорила, что Ларри похож на кого-там. — Ну авангард же был популярен. Поп-арт вроде и этот, как его… экспрессионизм. У тебя тоже что-то типа. — Так сейчас не авангард, а хер пойми что. — Возразил Ларри. — Люди любят ностальгию. — А еще всякие странные штуки. Особенно, которые не поймешь. — Тихо добавил Трэвис. «Ну ты-то шаришь в этой теме» — хотел сказать Ларри, но сдержался. — Бля, ребят, ладно. Доживем, увидим. Когда дело дошло до локальной тусы у Сала, Джонсон уже был готов поверить и в миллиарды, и понять Трэвиса, и вообще он объял эту вселенную, в своем познании настолько преисполнился, что уже как будто сто триллионов миллиардов лет проживает на триллионах и триллионах таких же планет, как эта Земля, ему этот мир абсолютно понятен, и он здесь ищет только одного — смолу, которой он угасился так сильно. — Бля, да это не прям «смола», просто называется так. Ой, короче, — Сал махнул рукой. — Откуда я ее достал, значит. Знаю я одного типа, на английском он, конечно, с горем пополам, но кого это ебет, я то его отлично понимаю. И он меня. Подогнал такое. Я ему кое-какое одолжение сделал, да и вообще, проблемки у него иногда бывают с местными, он-то наполовину китаец, наполовину наш… Откуда я его знаю — чел этот знакомый моей давней знакомой — та бабка-китаянка умерла уже, хорошая была, ну а мы скентились. Так что спасибо ему. Херота эта так-то дорого стоит. «Смолой» назывался застывший концентрат черного чая Шу-Пуэра, который Сал щедро разливал по чашкам. Для людей, которые к такой бадяге не привыкли — эффект оказался охервшим. Сверху к чаю прилагался еще и пивас, купленный в ближайшем ларьке, непонятного типа, без единого сомнения в возрасте выданный продавщицей стремноватой внешности. — Я как будто десять энергосов въебала, что за чай такой… — пробормотала Эшли. Она лежала на кроватке Сала, то есть на почетном месте, Гизмо расположился прямо у ее груди, разрешая использовать себя как обнимашку. Ее руки дрожали и сердце колотилось. — Это точно не наркота? — Это просто чай. — Охуеть. — Протянула девушка и прикрыла ладонью глаза. Ларри, валявшийся на полу в весьма приятном состоянии, приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на подругу. — Эш, тебе нормально? Он подполз к ней, натянул на плечо сползшую тунику, фиолетовую, ее любимую, и схватил лежащий рядом плед, чтобы накрыть ее. — Я хз, но если что-то нужно, говори, ок? Я вроде окей себя чувствую. — Так тебе, придурку, и с марихуаной нормально было. — Один раз, Эш… — Пох, проехали. Внезапно Эш нахмурила брови и перевела взгляд с Ларри куда-то. Указала на это куда-то пальцем, шепотом спрашивая у Ларри: — Что с ним? — В смысле? Сал же по жизни ебанько… — Начал Ларри, обернулся и понял, о чем она говорит. — А-а-а… Я бы сказал, что с ним, но лучше промолчу. В это время Трэвис благополучно успел вцепиться в руку Салли, даже не дергаясь и не ощущая рвотных позывов (пока что), пока Салли в общем-то не сильно протестовал, а только непонимающе пялился на их сцепленные руки, периодически проверяя, может ли он вытянуть ладонь из его хватки. Конечно, может, но для этого прям рвануть надо, и тогда бедный Фелпс улетит на другой конец комнаты. — Бля, Сал, сердце колотится. Это… Тяжело… — Еле как пробормотал Трэвис, поворачивая голову к Салли и оказываясь к нему совсем близко. — Че, прям сильно? Сал приложился ухом к его груди. Сердце хуярило по ребрам только так. — Сал, я пиздец тебя люблю, реально. — Мда, дружище, я тоже тебя люблю, но, по-моему, пиздец — это то, что с тобой происходит. Нормально тебя так вставило. Это из-за пива? Бля, ну не полглоточка чая же. Что за херня. А вот, кстати, если говорить о чае... Он быстро забыл о том, что с Фелпсом что-то не так (если не умирает, значит живой) и переключился на тему поинтереснее. — Эддис с первого этажа подозрительный тип — недавно предлагал моему отцу какую-то бадягу собственного приготовления, пидорас. Наверное, отравить его хотел, я уверен. Хер там, я эту залупу вылил ему под дверочку, жаль, что это все меры, которые я мог предпринять. Хера с два кто мне отца прикончит, он и так, как рыбка, лишь бы съебнуть, так ему еще и какой-то любитель-филантроп, добрый самаритянин значит, решил жизнь облегчить. Ну-ну. — А что ты так с ним? Я так до конца и не понял, что у вас происходит с батей. — Спросил Ларри, сворачивая с обсуждения состояния Трэвиса. Он тоже не был готов наблюдать за гейскими страданиями бедного блондинчика, да и к тому же хотелось бы хоть немного больше узнать о Салли. Они были знакомы почти полгода, но информацию о том, что творится в жизни этого парня, приходилось собирать по крупицам. Причин этому было много — Сал, несмотря на болтливость, во многом был очень закрытым и недоверчивым, и, даже если он и начинал говорить о чем-то важном, из-за неусидчивости и неумении нормально выстраивать логические цепочки, он скакал с темы на тему, забывая о чем говорил до этого. — Ну, короче, дело в том, что секта, которая поклоняется какому-то там блять демону рогатому или какой другой залупе, эта секта, значит, пребывая видимо в наркотическом бреду, написала легенду, если хотите сказочку… Эй, Трэв, ты слушаешь? По-моему ты единственный, кто ничего нормально про этих уебков не знает и как это собственно относится ко мне. — Вообще-то никто не знает. — Тактично заметил Ларри. — Ты ведь никому ничего не говоришь нормально. — Ну вот и слушайте. Сал сел в важную позу посреди комнаты, так что Трэвису пришлось отпустить его. Бедный парень, испытавший минуты рая, теперь был вынужден сидеть на расстоянии аж целых пяти футов от объекта своей безответной любви, вздыхать и ловить каждое движение. Правда, сказанное он понимал лишь через слово, если не через два. — Так вот, некое предсказание было когда-то сделано. И представляете что? Все-то бы у этих пидоров было бы гладко да сладко, если бы не я. Вот очень примерное содержание предсказания: «Явится Дитя Мерзости и насрет вам прям на голову.» Ну в смысле станет источником несчастий и бед. Примерно так. Может быть не только я причина несчастий, но господа-товарищи-уебки цирковые решили, что меня нужно грохнуть и вот тогда-то они заживут. Но вот в чем прикол, нужно, блять, работу свою доделывать, раз взялись, так что теперь огонь по блядскому сборищу. Кого найду — захуярю насмерть. Уебка в собачьей шкуре пропустил бы на мясорубке, честное слово. Поняли? Ларри покачал головой. Эш тоже. Трэвис находился в трансе, его голубые глаза казались стеклянными и мутными — он ничего не уловил, кроме мягкого звучания Фишера, смысл слов прошел мимо. Сал пояснил попроще: — А, да маму они короче мою застрелили и лицо мне попортили. Целились-то в меня, но попали по маме. А у отца видимо крыша подтекла и он решил, что я в этом виноват, это сейчас он тише травы, нет этих выебонов ссаных, а раньше как высрет что-нибудь. Нашел, блять, кому претензии кидать, понимаете? Информация о том, что с Салли явно когда-то давно случилось что-то ужасное и нечеловеческое, была очевидной и витала в воздухе, но никогда не проговаривалась вслух. Стало стремно от того, что подобное происходит, и не где-то там в выдуманных новостях и непонятных газетах, а прямо здесь с живым человеком. — Ебать… — Первой очухалась Эш. Кот в ее руках что-то уркнул, словно соглашаясь с ее возмущенным тоном. Она погладила его между ушей, и он, приосанившись, устроился удобнее рядом с ней. Она продолжила: — Так реально уебки. Что за херня, какого хера это вообще происходит? Еще и так просто. А что полиция? — Пошла нахуй полиция. Бесполезные уроды, честно говоря. Им хоть в морду доказательства суй — толку. Я и мифическая собака виноваты в итоге, если верить официальному заключению. Так что не доверяйте собакам, друзья мои, рвите их в клочья и пускайте в расход. — Мы не живодеры. — Буркнул Ларри. — Это пока что. Когда вам лицо съедят, тогда поговорим. — А если собака — мифическая? — Спросила Эшли. — Тогда не съедят, но душу потревожат до конца жизни. Потом будете бредить разными идеями. Ну, если говорить конкретно о прошлом, то это была не собака, конечно, но мужик в собачьей шкуре. Надо было ему, падле, именно по матери попасть и мне подгон такой оставить. — Он отстраненно указал на правую часть лица. — Не критично, но нахер мне это надо. Посреди этого увлекательного диалога послышался тихий скулеж. Все трое обернулись на звук — источником оказался Трэвис, швыркающий носом и прячущий лицо в ладонях. Эш хотела протянуть руку, чтобы проверить его, но быстро одернула себя, и обошлась вопросом: — Эй, что с тобой? Сал же не церемонился и встряхнул парня за плечо, после чего ему пришлось столкнуться с полными сочувствия глазами. Он тут же отдернул руку, почти оттолкнув от себя Трэвиса, взгляд того быстро потух и стал похож на затравленный. Сал, казалось, этого не заметил. — Блять, ты че? Успокоительное тебе дать? Ща найду, только не реви при мне, а то всеку случайно. — Сал, ну ты чего? — Эшли все-таки сползла с кровати, чтобы убедиться, что с человеком все в порядке. — Трэвис, тебе плохо? Перепил? Может воды? Или в ванную отвести? — Отъебись. — Сквозь зубы пробормотал он в ответ, стараясь смотреть на нее прямо, в то время как его глаза бесконтрольно наполнялись влагой, и соль стекала к губам. Он озлобленно утер щеки и отвернулся. Ларри уже хотел сказать что-нибудь в защиту подруги, но та и без него справилась. — Я не поняла, что за выебоны? Тебе что, дохуя часто помощь предлагают, я смотрю. Или нормальное дружеское отношение? Я и так в рот ебала тебя терпеть в нашей компании, если честно, а ты сверху добавляешь. Помочь или нет? После полуминутного молчания, под испытывающим взглядом Сала и безразличным Джонсоновским, Трэвис все же ответил, его щеки при этом густо покраснели, а голос осип. — Отведи в ванную. Умоюсь. — Пошли. Мало того, что ему пришлось взять ее за руку, чтобы подняться, к этому прибавилось сильное головокружение и рябь в глазах. Эш со вздохом довела парня до ванной. У Сала опять прорвало плотину, и он с двойным энтузиазмом присел Ларри на уши. Видимо его мозг при разговоре функционировал чуть лучше, когда жертвой был один человек, а не несколько, и когда не нужно было придумывать, как реагировать на подобного рода эмоции. Эш тем временем оперлась о косяк дверного проема, неохотно наблюдая за Трэвисом. Он ополоснул лицо и прополоскал рот. Выглядел плохо — каждый раз, когда он плакал или был близок к тому, чтобы это сделать — его глаза распухали, а рот перекашивало. В эти моменты он смахивал на урода, если честно. Он видел свое отражение в зеркале, но его некуда было деть, приходилось смотреть, да и от других не спрячешь. Благо, что всем как будто похуй, кроме, возможно, Эшли, и то в голову он к ней залезть не мог и понять, почему именно она предложила ему помощь. Трэвис провел пальцами под глазами, вдавливая и растирая кожу, как будто это могло помочь, а затем поправил волосы, чтобы лежали поприличнее. В отражении зеркала он заметил, что Эшли все еще ждет его. Он опять почувствовал удушливое ощущение стыда. Не столько из-за того, что разревелся, сколько из-за того, что неконтролируемо огрызается на нее, когда причин для этого в общем уже и нет. И раньше не было, но тогда это не ощущалось, как что-то неправильное. — Я бы хотел быть другим человеком, понимаешь? Если бы мог, то я бы им был. — К чему это? — Спросила Эшли. — Короче… — он вздохнул. Трэвис извинялся и молил прощение так часто, что это были самые зазубренные и вбитые в подкорку мозга слова, но он никогда не просил прощения у других людей. — Я не знаю, почему я так веду себя. Я не понимаю, я пытаюсь по-другому, но получается одно и то же. И с другими тоже. — Салу ты и слово поперек не скажешь. — Блять, это потому что… — он покраснел и не закончил, чувствовал, что опять начинает злиться, поэтому решил замолчать, пока не поздно. — Ладно уже. Похер. Просто не веди себя как мудак, а? — Эш тоже понимала, что этот разговор немного раздражает ее. — Как ты мог заметить, мы все здесь в одной компании, никто тебе не враг, вот и все. Трэвис кивнул, Эш ушла обратно к ребятам, а он остался, чтобы убедиться в том, что выглядит нормально. С этой мини локальной тусовки он ушел первым, затем подтянулась Эш. На домашний телефон Фишеров несколько раз позвонила ее мать, и ей ничего не оставалось делать, как уйти домой, чтобы сидеть со своим братом. Как она объяснила перед уходом, ее мать собралась куда-то на ночь, и, несмотря на то, что отец был дома, ее все равно заставили вернуться. Ларри с Салли продолжили заниматься какой-то херней, уснули едва не под утро, и на следующий день оба отсутствовали на уроках. *** Чертов организм решил протрезветь по дороге домой. Этого Трэвис не ожидал, точнее не задумывался о том, что мягкий туман в мыслях рассеется и грязь, спрятанная по углам внутри него, станет еще более заметной. О чем он думал, пока возвращался к себе? Так сразу и не скажешь, смешивалось все подряд, все чувства, которые существовали, радостно бултыхались внутри и пачкали его душу. Он буквально чувствовал себя хуже псины с улицы, считай, был не более чем свиньей или любым другим отвратительным животным, апогеем жизни которого являлся убой. Да, пожалуй, где-то примерно так. Причина? Его мерзкие руки сами тянулись к другому человеку, пьяным он не мог это контролировать — хотелось коснуться, залезть под эти бесконечные слои тряпок, пересчитать ребра, впиться ногтями в продолговатые впадинки рядом с позвоночником, вцепиться в тазовые торчащие кости. Он думал об этом, и жар наполнял его изнутри, примешиваясь к отвращению, испытываемому по отношению к самому себе. И опять тошнило. Руки начали трястись, когда Фелпс понял, что до дома осталось всего ничего. Извращенные образы не только не оставляли его, но как будто разрастались только больше, обрастая новыми подробностями — вздохи, запах кожи, ночь, темно, прикосновения, трение, Сал сверху, вес тела… По дороге его вырвало. Пришлось остановиться и отдышаться. Прохожие не обращали внимания на какого-то мальчишку, к тому же там, где он жил, людей было не так много — дома стояли далеко друг от друга, а все остальное — поля, поля. Бесконечные пустые участки. Нокфелл такой удивительный город — несмотря на свои не особенно выдающиеся размеры и среднюю плотность населения — никто никого в общем-то не знал и знать не хотел, всем было все равно. Именно по этой причине (несколько раз он поблагодарил Бога за это), никто не стал бы докладывать его отцу где он и что делает. Даже людям их веры было все равно — они были слишком сильно заняты этой самой верой или собственными проблемами. Трэвис не знал, как зайти в дом. Ему казалось, что как только отец его увидит, то сразу все поймет. Вывернет мысли наизнанку и вытрясет на всеобщее обозрение всю грязь, скопившуюся в его больной голове. Дом его располагался на той же территории, что и небольшая церквушка, построенная хоть и не так давно, но при этом вид имевшая такой, словно держалась на последних силах. Не дойдя до тропинки, ведущей к дому, Трэвис свернул к церкви. Изнутри она выглядела как католическая, Фелпс правда не знал ничего о католических, протестантских или баптистких церквях. Отец сказал, что все эти ответвления — чушь и ересь, и он верил. В церкви никого не было, что неудивительно, особой популярностью она никогда не пользовалась и, наверное, такими темпами и не будет. Мутные стекла почти не пропускали свет, по углам догорали масла в лампадах, наполняя помещение теплым, удушливым запахом, но уже настолько привычным, что Трэвис не замечал дискомфорта. Игнорируя лавочки, он прошел вглубь и встал на колени перед алтарем. Изображения их Бога здесь не было — оно хранилось намного глубже, спрятанное от глаз непосвященных людей. Конечно, оно не давало точного представления о Его внешности, никто из людей не был достоин такой роскоши, как лицезреть Его в истинном облике. На картине было изображено следующее — в центре полуфигура неясного пола, струящаяся ткань скрывала лицо и тело, и только ладони были обнажены. По краям символы. Не молитвенные, они скорее призывали людей к истине, были наставлениями. Итак, верующим для лицезрения были доступны только кисти рук, в одну вложен ободранный от кожи череп, в другой жезл. Трэвису было достаточно и этого — он боялся Его рук и Его наказания. А наказания были и его отец, как наиболее приближенный и просветленный, имел право превращать их в жизнь. Такое уже случалось. Рубцы на спине с тех пор уже зажили, но неровности остались — Трэвис даже не мог вспомнить, чем заслужил плеть, помнил только то, что был виноват, но почему — уже не знает. Помнит, что благодарил отца за то, что он сжалился над ним. Это была искренняя благодарность, потому что на подкорке все еще теплится тот жуткий образ, которому он случайно стал свидетелем когда-то давно… Как-то раз ему не посчастливилось спуститься в катакомбы, когда не следовало. Некто, подвешенный на цепях, стонал как безумный; глаза мужчины казались красными, лицо блестело от пота и слез. Он кряхтел и орал, и даже тряпка, воткнутая едва ли не в глотку не сдерживала звук. Спина и бедра были разодраны в мясо, а Кеннет Фелпс методично, словно следуя метроному, продолжал наносить удар за ударом плетью. Кеннет знал, что его ребенок это увидел, и Трэвис знал, что отец об этом догадался. Он понял это по странной, холодной, но с оттенком удовольствия, улыбке. Кеннет тогда объяснил: — Мужеложество — это порок. Его надо искоренять всеми способами, которые даровал нам Всевышний. Зло не коснется нашей семьи, ни в такой форме, ни в какой-либо еще. Не нужно бояться меня, Трэвис. Я никогда не буду несправедлив, ты получаешь ровно то, что смог заслужить. И тот мужчина получил то, что заслужил. Его действия привели его к этому. Ни случайность, ни ошибка, ни временное помутнение разума — ничего из этого, Трэвис. Осознанное желание уподобиться похотливому животному — вот, что стало причиной страданий. Стоит ли говорить о том, какой ужас испытал Трэвис, когда понял, что его проклятое тело ничего не чувствует к девушкам. Черт бы с этим, это пережить не так сложно, а вот мельком замеченные постеры с подтянутыми моделями-мужчинами или неловкие разглядывания парней со старшей школы, возбуждение, когда в его голову мельком закрадывались фантазии — вот, что было настоящим пиздецом, бесконечным, ежедневным кошмаром. Сейчас он молился все о том же — Боже, помоги мне, Господи, избавь меня от этого. Разными словами, но с неизменной сутью. За спиной раздался скрип дверей и тихие, уверенные шаги. Кеннет Фелпс молча подошел ближе, но остался на достаточном расстоянии от сына, давая ему время закончить молитву. Трэвис произнес последние слова, прошептал «Аминь» и обернулся к отцу, приветствуя его. Тот кивнул. Даже одобрительно. Только вот страшно все равно было. Трэвису казалось, что его блядские, звенящие мысли вытекут наружу и тогда вся правда о нем вскроется. В этом случае он предпочел бы умереть на месте и провалиться в ад, чем остаться один на один с отцом, который точно знал бы, как высечь с него всю дрянь. Но Кеннет, конечно, не умел залезть в чужую голову. — Задержался после уроков? — Да… С ребятами немного… — Они твои друзья? — Наверное, да… Да. Кеннет замолчал. Его глаза медленно скользили по скудному убранству церкви. — Это хорошо, что ты всегда помнишь о вере. Это правильно. И я верю, что ты и впредь будешь поступать правильно. Друзья — это хорошо, но всегда помни свое место. Помни — кому принадлежишь, кому принадлежит твоя душа. Трэвис закивал, чувствуя внутри необъяснимую тревогу и желание сбежать куда-нибудь поскорее, но Кеннет не только не собирался заканчивать диалог, а даже наоборот, решил, что именно в этот день хочет поговорить со своим ребенком. — Для нас наконец настало благоприятное время. Тебе только шестнадцать, ты еще юн, я знаю, но все же нужно немного вникать в дела семьи. Когда-то было сказано о том, что мы сможем создать для Него вместилище на земле, чтобы Он мог царствовать и в своей земной форме и в форме истинной. Теперь, когда все проблемы устранены, когда мы смогли уничтожить Дитя Мерзости, у нас нет преград. Нет причин отступать перед тем, что неизбежно и что должно быть сделано… Трэвис слушал, очень внимательно. А потом слова вдруг стали слепляться в комок, становиться размытыми и липкими. Большую часть он пропустил. «Мы смогли уничтожить Дитя Мерзости». Как знакомо… Кто-то, кроме отца тоже использовал похожие слова совсем недавно. Трэвис замер, чувствуя, как слабость сковывает все его тело. Сал Фишер. Блять, Сал… Ну, конечно. Та секта, о которой он говорит, это же… Ну, конечно, он говорил о них, об их вере, об их Боге. Это не были слова о некоей кучке чудиков, которых полным полно чуть ли не в каждом квартале, да все со своими правилами. — Папа, Дитя Мерзости… Этот выродок, его ведь нет больше? Кеннет выглядел слегка удивленным вопросом, но причин не отвечать не было. — Я убил его своими руками. Застрелил вместе с матерью. Его существование не посмеет больше потревожить нас и наши планы, можешь быть спокоен. Винтики в голове Трэвиса наконец-то начали крутиться. Все складывалось в одну картинку, и, чтобы отец не стал свидетелем его сдвига по фазе, ему пришлось под благовидным предлогом убежать домой и запереться в комнате. Ему придется подумать о многом. Вероятно, обо всем.