Соседи

Каждые полгода, как по расписанию, Салу снилось одно и то же. Поле, ненормальное жгущее солнце, мама. Сон не заканчивался до тех пор, пока самого Салли не застрелят, и только тогда он просыпался в липком, холодном поту. В очередной раз резко дернувшись с кровати и глотнув воздуха, Сал вспомнил, что все закончилось уже давно. Со стоном он откинулся на подушки. Снова и снова, одно и то же, несколько лет, с повторяющимся сценарием, который он не мог изменить, что бы он не старался сделать. Дело ведь не в том, что страшно, а в том, что это какая-то ссаная ловушка сознания, единственный выход из которой — смерть во сне. Почти как настоящая. — Сал, ты чего? — Прохрипел Ларри. Он еле как разлепил глаза, чтобы понять, что происходит. Сал вертится во сне, но точно уж не дергается, как будто его подстрелили. — Ты в порядке? — Нормально. Приснилось что-то. — Страшное? — Да не сильно. Обычное. Во сне он никогда не видел лица матери. Его с самого начала не было, только размытое кожаное месиво с едва прослеживающимися чертами. Сал все равно был уверен, что его мама была очень красивой. В его воспоминаниях она осталась ускользающим из рук теплом и сладким запахом, который он иногда улавливал в толпе. Замирал и терялся каждый раз, оглядываясь. Большинство запахов он не различал давно. Он даже не знал, было ли это болезнью или чем-то еще, просто со временем запахи и вкус перестали иметь значение, кроме того самого. А вот лицо не мог вспомнить, хоть убей. Сегодня он убедился в том, что нигде в закромах его памяти нет ни улыбки, ни взгляда Дианы Фишер. Он все рылся и рылся в памяти, но воспоминания были больше похожи на испорченную пленку, чем на нечто полноценное. Словно до маминой смерти ничего и не было. Представлять раннее детство, когда мама была рядом, а отец — здоровым, было странно. Он чувствовал себя идиотом, просто думая об этом. Невозможность вспомнить лицо мамы наполняло его чем-то едким, чему Сал не мог дать названия. Противное чувство беспомощности вперемешку с чем-то более черным. Из всех чувств он легко отличал только злость, обиду и радость. Радость он делил на возбуждение и веселье. Злость и обида были чистым чувством и не имели других, более тонких оттенков. Все остальные чувства не поддавались расшифровке, но напоминали о своем существовании, сводя Сала с ума. Следом до него дошло, что своего настоящего лица он тоже не помнит. Черный все больше растекался в груди. Горло сжало. Как так вышло, что он не помнит о себе? В зеркале с отражением происходило что-то странное, он не мог увидеть себя полностью, только по отдельности каждый кусок. Цельный человек давно перестал появляться в зеркалах. Только чьи-то зубы, впалые щеки, больные глаза, и съеденные, сухие губы. Набор человека. Дерьмово. Чтобы решить эту проблему, на следующий день Салли решил сделать следующее — перерыть квартиру в поисках фотографий. Он не помнил, чтобы в его вещах были альбомы с фотками, но это не значит, что их не было вообще. У всех людей есть фотографии с семьей, а значит где-то валяется полупустой альбом. На всякий случай он пробежался по своей комнате. Фотографий там, конечно, не было. Очевидно, на стенах такого добра тоже не висело. Он зашел в кабинет отца. Генри дома не было, а Сал даже не задавался вопросом, где он. У его отца было не так много вещей, только аскетичная обстановка и желание поскорее умереть. Все, что Сал смог найти это рецепты от психиатров, пустые блистеры от таблеток, уведомления о налогах и кучу другой макулатуры. — Где? Сал лихорадочно перерывал каждый ящик, каждый угол. Их просто нет. — Хотя бы одна должна остаться! Не мог же этот урод все выкинуть, как мусор. Ни одного фотоальбома, ни одной задрыпанной фотки. Как я выглядела мама…? Почему я ничего не помню память плохая никогда ничего не помню не могу. Идиот мозгов мало проблемы плохо думаю памятьдыряваяпровалвсевытекаетникогданичегоне… Что я вообще делаю найти цветные карточки, где… У всех есть фотографии. Маму точно фотографировали белое платье цветы. Букет со странным запахом меда едкий она улыбалась это отец ей подарил он тогда не был дохлым. Почему она его выбрала? Выбор выбрала могла ли она выбрать все. Смерть была случайностью не избежать… Она могла знать что умрет рано. Не могла могла. Фотография в платье с цветами наверное она улыбалась если бы она могла бы выбрать… Ну где же… Она бы выбрала то же самое меня или сначала нужно выбрать отца? Не хочу не нравится я бы застрелил его первым если бы мог хочу ли я убить генри нет но если бы если бы он только понял странно шум в коридоре что это он меня понимает нет это глупо нет я так умру от смеха если бы он меня понимал. Пустые рыбьи глаза ненавижу. Нугдехотьчтотомамамамамамама. Онабыменялюбиламенябылюбили. Где они? Он садится на пол и задыхается, руки вцепляются в волосы. Глаза красные, злые, но сухие. Он поверить не может, что ничего не осталось от его нормальной жизни, даже в виде распечатанных картинок. — Правда выкинул? Он заползает под кровать, но кроме пыли там ничего нет. В шкафу только одежда и то пара комплектов. Подоконник пустой. Во всем их доме не нашлось ни единого доказательства того, что когда-то Диана Фишер была частью семьи. Тем более Сал не нашел свои собственные фотографии в том числе. Вообще, он никогда не дорожил подобным. Воспоминания о прошлом — пустой звук. Он не может подержать воспоминания, наесться ими, заплатить за себя или использовать как оружие. Даже сейчас это не кажется таким уж важным, но в его теле неприятный ком прямо в кишках и под ребрами. Что-то тяжелое, что не дает ему двигаться и не соответствует тому, в чем он твердо уверен. Он замирает посреди гостиной посреди этого бардака, который навел, пока переворачивал все полки, и пытается прислушаться к себе. Чтобы действовать дальше, ему нужно понять, что происходит. Похоже на злость и ощущение слабости. Его тело становится ватным, а голова пустой, каждый раз, когда он заходит в тупик, и сколько бы времени не прошло, он все еще не научился это контролировать. Сал ковыряет ногтями щеку, проводит ладонью по лицу и глубоко вдыхает. Может быть ничего страшного, что он не помнит лицо мамы. Или свое. В итоге он здесь, в теле человека, лицо которого далеко от человеческого. Сал достаёт из кармана небольшой осколок зеркала. Ему хватает и крохотного отражения. Пальцы скользят по грубой, скроенной врачами коже, касаются десен и глубоких рубцов. Он приподнимает и оттягивает пальцем губу, обнажая ещё больше зубов. Постучав по кромке, он прекращает тянуть кожу. Сердце начинает стучать быстрее, а грудь сдавливает. Он смотрит на себя несколько секунд, минут. На каждую деталь — десны, обтягивающие зубы, неровные краешки самих зубов, красноватые, сухие веки на правом глазу, обхватывающие искусственный глаз. У него шрамы, целая куча, и неровная, страшная кожа, затвердевшая и неестественного цвета. Как давно он этого не делал, уже и забыл какого это, полностью осознавать, как ты выглядишь, какое лицо у тебя на самом деле. Нет, он не боится урода в зеркале и не испытывает к нему отвращения. Но если бы он только мог, то променял это на что-то нормальное. Об этом желании он никому никогда не признается. — Какая разница… — Бормочет он. — Все одно и то же, все одинаковые. Острые края впиваются в ладонь. Это все равно не моё настоящее лицо. Мое лицо забрал тот человек. И я убью его. Все хорошо, я в порядке. Он убирает зеркало обратно в карман, морщась от покалывания на коже. Стекло все же распороло её. *** — И короче, у меня проебаны все фотки с мамой. Точнее вообще все фотки, которые были. Я не помню, как она выглядит. Че за говно, так нельзя! В моей голове должен быть светлый образ матери, когда я буду казнить эту драную псину. А я бля даже представить ее не могу. Я должен типа… сиять справедливостью, понимаете? Если я просто попробую перерезать кучку сектантов, то я буду выглядеть, как клишированный ебанат из второсортного ужастика, который одержим местью. Ларри очень ласково приподнял брови на это откровение. — То есть, по-твоему, это не так? — Бля, ну это второе дело. Я одержим местью, но лицо держать надо. А вдруг я случайно сорвусь и начну орать что-то в духе: «Подонки, вы заплатите за то, что сделали с моим лицом!». Ну че это, правда? Предположим, вы смотрите фильм с таким сюжетом, да вы бы умерли от скуки, особенно в конце, когда я, то есть тот чел с экрана, начинает жаловаться на всякую ерунду, как ему бедненькому всю жизнь испоганили. Нужно что-то более… эффектное? Драматичное? — Месть за мать? — Да нет же, нужно торжество справедливости, божественная кара за отнятое безоблачное детство, наполненное бескорыстной и чистейшей материнской любовью. И если вы, блин, нафиг, думаете, что это не важно, то это, блин, важно. А я не могу найти ни одну фотку. Обычный кусок бумаги с картинкой из жизни, и этого куска тупо нет, потому что мой конченный отец в приступе депрессивной горячки походу слил все в мусор. В рот я ебал его клиническую депрессию или что там у него. Козел. Казалось, проблема была нерешаема, но Эш пришла в голову идея. — Погоди, Сал, а ты ведь, наверное, больше на маму похож? С Генри-то у тебя ничего общего. — Если бы у меня было с ним что-то общее, я бы повесился. Он помолчал, а затем заржал. — Не, ну вы поняли да? Если бы мы только были похожи, а-ха-ха, бля, я не могу. Ну да, тут только добровольный уход из жизни. Короче, да, я похож на маму и не дай бог это не так! — В таком случае, я кое-что придумала. *** Генри диагностировали клиническую депрессию через три года после смерти жены. Он так и не прошел терапию, не мог вспомнить ни одного сеанса с психиатром — ходил только за рецептами, чтобы окончательно не сгнить в квартире. От гниения его отделяло совсем немного. Вполне могло случиться так, что его сожрали бы крысы в собственной комнате, если бы он совсем опустил руки. Сил хватало только на оплачивание счетов и алкоголь. Дистанционная работа была тем еще убежищем и тюрьмой одновременно. Друзей у него не осталось, родных по пальцам пересчитать, да и тем не до него — у всех свои семьи и дел по горло. Итак, он загнал себя в изоляционный ад, кроме того, в квартире обитало существо из ада, привыкшее считать себя его ребенком. Генри быстро распознал в себе, что не чувствует привязанности к Салу, если рядом нет Дианы. Уверенность в том, что Сал был причиной смерти Дианы, с годами никуда не делась, просто оказалось, что нет смысла об этом думать, когда это не изменит произошедшего. Он знал, что все делает неправильно, но не знал, что с этим делать. Точнее, знал — Генри уже давно мечтал о смерти, несколько раз он решался на это. Не сказать, что это было просто. Он долго думал об этом, месяцами он пребывал в пограничном состоянии между жизнью и смертью. В идеале ему хотелось вовсе даже не смерти, а прекращения существования. Иногда его брал страх, что смерть не избавит его от страданий, а продолжит их в другой форме. От третьей попытки суицида его спас Сал. Отвратительней себя он еще никогда не чувствовал. На самом деле они с Салом никогда не находили общий язык, даже когда снова начали «разговаривать». Это чертово животное нутром чуяло, что что-то не так. Щетинилось, скалилось и вело себя агрессивно. Иногда скрытно, иногда нет. Как всякое животное, Сал все равно велся на хорошее отношение, и, даже выставив иголки, казалось, хотел получить больше тепла, заранее зная, что так не будет. Сал пугал Генри больше, чем что-либо на земле, словно это существо имело нечеловеческую природу. Больше всего в нем пугало то, что Генри сам приложил к этому руку. Если он забывал про таблетки и находился в трезвом уме, то… да, он понимал, что проебался как тот, кто дал жизнь этому существу. Убить себя было единственно верным решением, но каждый раз страшным до усрачки. Приезд Лестера также не означал ничего хорошего. Бездушная тварь, которая слепила из Сала нечто еще более невыносимое. Генри предпочел бы никогда не видеть этого ребенка, особенно после того, как тот снял его с петли, наорал так, что до сих пор со страхом вспоминаются концентрированные ненависть и презрение в детском голосе. Отматерил и отпиздил с такой яростью, как не каждый взрослый мужик может. Проще говоря, еще одно животное. Неудивительно, что две бездушные твари спелись. *** Бездушная тварь постарше наконец-то принесла нормальную алкашку, чему все были несказанно рады. Музыкальные шедевры, отобранные Ларри лично, громыхали вовсю, сводя с ума ближайших соседей, а заодно Лестера, у которого почти сразу появилось желание съебаться с этой квартирки с повышенной концентрацией малолеток на один квадратный метр. Он, конечно, передумал, но со скрипом, готовый свалить в ту же секунду, когда этот цирк окончательно его заебет. Тем временем в квартире заспавнился новый, только что разблокированный персонаж, в виде очкастого кудрявого рыжика с надменной, скептичной мордой, который как будто сам не понимал, как именно он здесь оказался, но, уже оказавшись, решил, что нет смысла упираться слишком сильно и строить из себя неприкосновенное интеллектуальное совершенство. Оказалось, что невозможно вечно игнорировать придурка-соседа, особенно когда этот придурок прошел тест на адекватность и любовь и пришлось признать его относительно-вменяемым. Принимая одного придурка, будь готов, что придется принимать всю остальную банду, включая Трэвиса. Да, Тодда малость передернуло, но потом полегчало, когда он накатил пару шотов. Все-таки он не мог опуститься до того, чтобы устраивать разборки уровня песочницы детского сада и выяснять в чужом доме, кто из них педик, а кто пидорас и в какой степени. Хотя, кто знает, что случится, если Тодд навернет еще немного алкашки. Вполне возможен и разбор полетов, и выяснение отношений. Сал, как гостеприимный и дружелюбный хозяин, конечно, позволил бы своим гостям подраться насмерть и заодно делал бы ставки, кто кого. Исход предугадать сложно — оба щуплые, но агрессивные задохлики, для пущего эффекта, вероятно, пришлось бы подключить чир-лидер команду в виде тандема самого Сала и Эш, чтобы разогреть движ. Во всяком случае пока до этого не дошло, и тусовка просто шла своим ходом. Эш достала из сумки какую-то лабуду и косметичку. Она уже была немного пьяна, как и все остальные, кроме Трэвиса, который из принципа не пил, и Лестера, который, паскуда, не пьянел. — Я кое-что у театрального кружка спиздила… Э-э, одолжила. Сал, я ж говорила, что есть идея? Короче, план такой — я реставрирую твое лицо, Ларри внимательно так запечатлевает его ну и рисует образ твоей мамы. Вместо фотки. Ну нормально же? — Вообще нормально. — Откликается Салли. — Ларри, ты сможешь? — Да в общем-то смогу. — Красава. Эш с Салом с удобством устроились на диване, она раскладывала всякую хрень из косметички и баночки с чем-то, напоминающим воск, которые стащила с театралки. Сал представил, как наносит сам себе макияж и его начал раздражать этот процесс еще на этапе воображения, когда он мысленно не смог нарисовать себе одинаковые стрелки. Чтобы не психовать на ровном месте, представлять психологические ужасы он перестал, вместо этого просто качался на месте и ждал, пока Эш разберется, что именно и как она хочет делать. Спустя час колупаний под ебейшую шарманку магнитофона, Эш буквально слепила из Салли что-то, что должно было им являться изначально. Ларри чувствовал дискомфорт, когда смотрел на идеально ровный абрис лица Фишера. Гладкие щеки без зазубринок и впадин ощущались как что-то инопланетянское, как будто Сал натянул на себя чужую кожу. Наверное, он мог бы вырасти симпатичным, если бы не трагический случай. Картину портило только отсутствие хряща носа. Эш так и не смогла сконструировать нос из воска, и они решили покончить с этим гиблым делом, оставив прямо как есть. Эшли подозревала, что у Сала мог бы быть аккуратный, вздернутый кончик носа, судя по тому, какой небольшой и изогнутой была кость, куда должен был крепиться хрящ, но, к сожалению, с этим она ничего не могла сделать. Впрочем, Эш хорошо постаралась, и у нее действительно получилось сносно. Не удалось изменить только кривоватую форму века правого глаза, а так, под слоем воска и тоналки, он походил на практически обычного человека, если не присматриваться. Он даже нашла светлый карандаш и подрисовала отсутствующую, безволосую бровку, благодаря чему его лицо стало еще более симметричным. На щеки она добавила теплых румяшек, ведь натуральный цвет кожи Фишера был труповато-серым. — Ты… — Лестер запнулся, когда увидел результаты творческих трудов. — На девку похож. Стопроцентная девка и голос девчачий. — Плохо что ли? — Возразила Эш. — Да где я сказал, что плохо, а? — Ну не прям девчонка, а так… — Ларри пожал плечами. — Немного женственный? Мягкий? Он реально был похож на девочку, что уж тут, просто раньше не было заметно, что его черты лица настолько мягкие и даже наивные. Во многом, кстати, потому что Сал зачастую настолько активно использовал мимику, что его уродство проявлялось сильнее, чем есть на самом деле. Тодд молча восхитился тем, что Эш вообще смогла сделать что-то приличное из такого урода. Трэвис одновременно не видел разницы, и тут же готов был впасть в депрессию из-за того, что лицо Салли было изуродовано в детстве, потому что это казалось несправедливым. Сал для него и так был красивым, а теперь и вовсе похож на разбитую куклу, хотя многие бы поспорили с поэтичностью утверждения. Он был рад, что никто не сможет залезть ему в голову и увидеть эти глупые мысли. По крайней мере его больше не трясло от происходящего. — Так, ну-ка! Сал нашел зеркало где-то в своем кармане, маленькое, острое, но ничего в нем не увидел из того, что хотел бы. Он ушел в ванную, молча там постоял перед зеркалом, минуты две или даже три. А потом содрал все, что сделала Эш, ощущая странное облегчение, когда в зеркале увидел прежнее отражение. Позади скрипнула дверь. Это был Ларри. — Ты все снял? — Ага. — Не понравилось? — Я не знаю. Ларри шагнул к нему, закрывая за собой дверь. Сначала он не решался подойти ближе, потому что между ними все было как-то странно, они оба были странными, хоть и в разной степени, крутились в странных компаниях и жили в пиздецки странном доме. Короче, все через одно место. Но вот прямо сейчас все в нем зудило от желания сделать уже хоть что-нибудь. Он коснулся поврежденной щеки и погладил грубую кожу подушечками пальцев. На ней все еще оставалась влага после того, как Салли несколько раз умыл лицо водой. Челка тоже потемнела от воды и прилипла ко лбу. — Че? — Сразу же ощетинился Сал. — Да ниче. Ларри наклонился и поцеловал его. Вообще, он хотел сказать какую-то ерунду про то, что Сал и так пиздато выглядит, но как-то не получилось. Более того, он был уверен, что дело вообще не в том, красиво или нет. Неловкость исчезла, когда Сал притянул его за затылок ближе и поцеловал в о­твет. Они врезались в стиралку и Сал недовольно промычал, ударившись поясницей, но не прекратил поцелуй, наоборот сильнее вгрызаясь в чужие губы. Ларри не возражал. Ему нравилось и так. Это совсем не походило на те случайные поцелуи, которые были у него раньше. Но почему-то целовать десны и зубы Салли было приятнее, чем все, что было до этого. Он облизнул его плоские, искусанные губы, Сал сделал то же в ответ — на его языке чувствовался алкоголь и горечь, но это не мешало никому из них. Когда Ларри понял, что ему ужасно, вот прямо сейчас хочется залезть под все эти слои одежды, он с трудом оторвался от чужих губ. Салли выглядел не очень довольным, что все закончилось, но в тоже время словно удовлетворенным, что это вообще было. Он взглянул на Джонсона. — Я ведь у тебя сегодня ночую? Ларри провел рукой по лицу, пытаясь хоть как-то унять жар. У него практически встал член, и если бы они продолжили, то пришлось бы что-то с этим делать, ну либо некоторое время сидеть в очень странных позах, как придурку. — Да. — Хорошо. Ларри кивнул. Еще бы хорошо, он даже не спорил. За то время, что их не было, Эш успела нафигачить охрененные смоки-айс Лестеру. Это случилось почти спонтанно — перед ней была косметичка и несколько подопытных. Никто не согласился, кроме Лестера, (Ларри бы согласился, но он зажимался в ванной с Салли), так что она еще больше воодушевилась, решив, что в этом есть какой-то знак судьбы. Макияж — это слишком интересная тема, чтобы не исследовать ее полностью, к тому же мужское лицо отличалось по структуре, так что ей пришлось подумать, как лучше сделать смоки, чтобы Лестер был похож на рокера, а не на трансвестита. С его телосложением, конечно, нужно было постараться, чтобы добиться «трансвеститского» эффекта, но хотелось сделать что-то реально хорошее и у нее получилось. Трэвис чувствовал, что все опять плохо и пытался просто не смотреть на Лестера. Хотел бы он выпить немного, чтобы расслабиться, но боязнь потерять контроль была сильнее, поэтому он тихо нервничал. — Хочешь, тебе тоже сделаю? — Спросила Эш. Его лицо покрылось странными пятнами, стало жарко. Он уже не думал, что косметика на парне это что-то унизительное, тем более что, например, тому же Эвансу похер, хотя, казалось бы, уж кто должен был фыркнуть на эту затею. Мысль о том, что она будет разглядывать его не самое красивое лицо так близко, выводила его из равновесия. — Не нужно… — Я нормально сделаю, не так ярко, как у Лестера. — Да правда, я не очень для этого… Просто не очень. — Почему? — Искренне спросила Эш. — Не понравится, сотрешь. Это же фигня все. Тут все равно только свои. Он сел перед ней на диван, все еще не уверенный в том, что делает, и все больше жалеющий, что не пьет. Но на лице Эшли не было неприязни, она просто сосредоточенно что-то вазюкала на его лице, едва касаясь кончиками пальцев. — На самом деле, жалко, что пацаны не красятся, — пробормотала Эшли, пока рисовала ему брови, — Прикольно же. Просто вспомните Дэвида Боуи, серьезно. Через некоторое время она подала ему зеркало. — Вот, готово. И улыбнулась, ожидая реакции. Получилось-то классно. В зеркале отражалось довольно симпатичное лицо, хотя, в то же время, как будто ничего не поменялось. Трэвис никогда не думал про себя, как про красивого, но, оказывается, ему бы хотелось. По сути, Эш всего лишь сделала брови четче и выделила темно-коричневым карандашом глаза, мягко растушевав края. — Я бы тебе еще челку подняла. — Она поправила его волосы, примерно показывая, что хочет сделать. — Мне кажется, если правильно уложить, то хорошо будет. Немного объема, и будет просто бомба. Вообще, мне кажется, тебе и цветной макияж подойдет, но это так, мысли вслух. Э-э, тебе нравится? — Ага… Он не знал, нужно ли говорить спасибо, или вообще что-то говорить, но думать не пришлось, когда раздался звонкий голос Салли. — Оп-па, вы что делаете? Почему Лестер — гот? — Собираем панк-группу. — Ответил Тодд. — Я отказался от участия. — Че, реально? Тодд открыл рот, чтобы что-то сказать, потому что он не верил, что Сал воспринимает некоторые шутки настолько прямо, но ему не пришлось ничего говорить, потому что Эванс фыркнул от смеха. — Козлы вы. — Беззлобно ответил Сал. Эш, конечно, заметила, что Сал вернул себе первоначальный вид. Внутри появилось крохотное чувство вины за то, что она могла сделать что-то не так. В смысле, она буквально «исправляла» его лицо, что, может быть он все-таки мог посчитать унизительным, хоть и цель этого мероприятия была изначально в том, чтобы у Сала было хоть какое-то представление, как выглядит его мать. Красивая, скорее всего. — Сал… тебе не понравилось? — Да не, ты классно все сделала, просто как-то странно видеть это. Решил вернуть, как есть. Так-то в макияже больше смысла, чем в ношении протеза, если честно. Я не понимаю, зачем мне вообще его в больнице дали. Он не упомянул, что в детстве еле как отказался от него, но это было давно в прошлом. — А и… мне кажется, я понял, как выглядела мама. А больше ему ничего и не нужно было. — Кстати, вы говорили, что не могли открыть квартиру старушни. — Напомнил Лестер. — Пойдемте попробуем. — Это без меня. — Сразу отказался Тодд. — А еще че? — С хера ли я должен участвовать во взломе квартиры? — А ты не ссы, очкарик, дядя полицейский не схватит тебя за жопу. И вот они стоят перед той самой легендарной дверью, Лестер колупается в замке. Внезапно слышится гудение лифта и мирный ничего не подозревающий житель апартаментов выходит из тарахтящей кабинки и тут же натыкается на шесть пар глаз, смотрящих на него в упор. Двое из подростков выглядели, как готы, один из них тот бля самый Сал Фишер, так еще и хлебальничком своим светит. Как назло в апартаментах электричество работало с перебоями, мерцание ламп делало из обычной компании подростков банду аморальных уродов. Ну их нахер. — Извините! Не мешаю! — И умыкнул в свою дверь. Лестер хмыкнул. — Да тут и мешать нечему. Реально сучий замок. Похуй, потом с другими отмычками попробую. Ну и поеботень. — А я про что. — Ответил Сал. — И что, больше зацепок нет? Ничего? Вы все тут облазили? — В подвале ничего нет. Лестер кивнул. На самом деле, логично, что они уже обыскивали подвал и подпольный этаж. — А чердак? — А что чердак? — Не знаю, вот посмотрим и поймем. На чердаке ничего не нашлось, кроме голубиного помета, но зато на пятом этаже, который уже кучу лет как пустовал, оказалась кассета. Ее можно было посчитать хламом, но она сильно выделялась среди остального мусора. Они вставили ее в видеомагнитофон в квартире Сала. Сначала на экране ничего не было, просто помехи, потом появилась статичная картинка. Это был какой-то странный интерьер, напоминающий каменное подземелье, причем с закосом на выпендреж — с арками, сводами и всякой хренью. Статичной картинка была целых десять минут, пришлось промотать. Затем на экране появилась толпа. Люди в черных балахонах, чьи лица были закрыты капюшоном, входили один за другим. Их было около тридцати человек, но один из них выделялся — тот, что носил собачью шкуру и маску, то ли реально сделанную из головы собаки, то ли просто хорошую самодельную штуковину. — Это он. — Сказал Сал. Он замер, цепляясь взглядом за каждую мелочь. Трэвис тоже смотрел и с каждой секундой он чувствовал все большее напряжение в груди. Действия на пленке происходили медленно — люди делали что-то странное и как будто не имеющее смысла. Раскачивались, пели, падали на колени и повторяли все заново. Когда в центр принесли обнаженного, худого и явно напуганного человека, чьи кости уже торчали сквозь кожу от длительного голода, по шее Трэвиса скатился холодный пот. Ясно, что ничего хорошего этого человека не ждет. Звук на кассете был плохой, приглушенный, но орал он так, что его крик отпечатывался где-то в мозгу. Хуже всего, что человек, которого выбрали жертвой, кажется, даже не был под наркотиками, попытки сопротивления были осознанными, но его голодное, пустое тело едва могло дать настоящий отпор. — С-сколько… это будет? — Прошептал Трэвис. — Пленка на четыре часа. — Ответил Лестер. — Нам бы только что-нибудь важное увидеть, может узнаем что-нибудь. Трэвис покачал головой, понимая, что не сможет смотреть дальше. Дело было не только в страхе перед тем, как увидеть что-то по-настоящему бесчеловечное, а в том, что он чувствовал практически осязаемое отвращение к отцу. Ему казалось, что это написано на его лице, и он в очередной раз не знал, как ему вообще вернуться домой и смотреть в глаза Кеннету Фелпсу. — Я не могу. Лестер очень странно на него посмотрел, и от этого взгляда Фелпса передернуло. На зернистом мельтешащем экране человека на живую вспарывали ритуальным ножом. Его лицо было перекошено в агонии, тело напрягалось и мучительно вытягивалось, прикованное цепями к алтарю. Ему было стыдно, что у него у единственного руки дрожат, потому что та же Эш сидела спокойно, хотя было видно, что она явно не наслаждается происходящим на экране. Но, к счастью, Тодд был той же позиции. — Я тоже не могу. Это пиздец. Эш побелела, Сал молча смотрел, пока не заметил, что Ларри отвернулся от экрана. Он коснулся его плеча и заглянул в глаза — они были практически влажными. — Эй… Это было давно. Уже закончилось. Почти неправда. — Сал растерянно сжал его плечо, разворачивая к себе. — А, ладно, я вырубаю. Это просто пытки, никакой информации мы не найдем. — В смысле, блять? — Это был Лестер. — Ну вот так. — Пожал плечами Сал, все же неосознанно съеживаясь под его взглядом. — Потом посмотрим. — Ты угараешь или что.? — Черт… Извините. — Пробормотал Ларри, цепляясь за Сала. — Там могло быть что-то важное. — Ну это ведь было… Реально стремно. Я без тебя посмотрю, не парься. Ты же эстет, у тебя там фибры души на тонких материях и все такое. Сал уже больше не знал, что сказать, он выложился на полную. Он не понимал концепцию сочувствия, и к человеку с экрана ничего не испытывал, хотя головой понимал, что просто так нельзя делать, хотя бы потому что это уголовно наказуемо. Да, в нем присутствовал садизм, но он не помнил, чтобы считал себя извращенцем, которого торкает на пытки. Хотя, мужика в собачьей шкуре, он бы разделал как свинью и ни разу ни вздрогнул. Он бы досмотрел это идиотское видео, но ему реально не хотелось, чтобы Ларри чувствовал себя плохо, потому что до Фишера доперло, что тому это реально не нравится, настолько, что даже готов плакать по незнакомому человеку. Наверное, это было не плохим качеством, хотя Сала обычно раздражали слезы других людей. Лестер сгреб волосы на затылке и вздохнул. Кто ж знал, что у Сала башка начнет работать в сторону романтики и до него реально будет допирать что-то, кроме простой потребности выжить. Это было чем-то отвратительным и интересным одновременно. — Ладно, у нас тут так-то девчонка. Эш недовольно подняла бровь. — И что дальше? — Ничего. Не нужно тебе на это смотреть. Эш фыркнула. Она не понимала, пытаются ли о ней заботиться или это просто какое-то странное предубеждение. В любом случае, большинство почувствовало облегчение, когда кассету выключили. Компания потихоньку разошлась, а Сал в итоге действительно остался на ночь у Ларри. *** Сал всегда без смущения залазил к Ларри в постель, а тот уже привык к тому, что обычно спит вместе с ним. Идиотская кассета подкосила то чудесное состояние легкого возбуждения, которое они оба испытали в ванной, но Ларри не хотел давать всякому дерьму пространство в своей голове, хотя у Сала как будто никаких проблем не было, словно он не видел только что хоррор, произошедший когда-то по-настоящему. Прочь из головы, тупые сектанты, напомнил себе Ларри. Некоторое время они просто болтали и, что интересно, Сал ни разу не упомянул секту или подробности с кассеты. Он с комфортом привалился к Ларри и лежал у него на плече, так было теплее и удобнее. — И, короче, эту картину продали с аукциона за сто тысяч долларов. Три линии. — Сал рисовал в воздухе пальцами ту самую картину, а Ларри удивлялся, что тот все-таки может хорошо запоминать информацию, если это не касается дробей и уравнений. — Они символизировали настоящее, прошлое и будущее. Люди реально любят всякие философские приколы и готовы отваливать за них такие бабосики, каких мой папка за всю жизнь не заработал. Ты бы продавал картины? Сал поднял голову, чтобы взглянуть на Ларри и тот опять почувствовал странную тягу поцеловать его. — Если бы их покупали. Я реально никогда не задумывался, как работают продажи картин, если честно. Да и ты видел, что я рисую. — Вот именно, что я видел, чел. Посмотри на это, — Сал повернул голову и ткнул пальцем на одну из начатых картин. Она была еще страннее, чем предыдущие и напоминала месиво, — в этом что-то есть. Такая загадка и мрачное предчувствие. Нужно просто всякой фигни мистической наговорить с умным видом и все. Ее купят. — Ты любишь смотреть записи с аукционов? — Да. А еще всякие там передачи про все подряд. Типа, интересно же, почему у гитары семь струн, или там, куда ацтеки делись. Я недавно узнал, что мы живем на землях индейцев. А Лестер, кстати, наполовину мексиканец. У него мама оттуда. С Мексики. Слушай, а ты ведь тоже прикольненький, да? Сал навис над ним, беззастенчиво касаясь лица и комментируя. — Кожа смуглая, глаза черные и брови густые. О, еще вьющиеся волосы и нос с горбинкой. — У меня бабушка испанка. Да и дед, получается, тоже. — Твоя мама была в Испании? — В детстве. — Сальвадор Дали тоже из Испании. — Заметил Салли. Ларри фыркнул, но не мог сдержать улыбку. — Он вообще-то, гений, в отличие от меня. — Да и ладно. Что, всем быть гениями? Сал все еще смотрел на него сверху вниз, некоторое время просто разглядывая чужое лицо, а затем плюхнулся на свою подушку. — Мне твои картины и так нравятся. Наверное, где-то на этом моменте им обоим полагалось заснуть, но не хотелось. Хотелось хоть немножко брачных заигрываний и этаких спонтанных приятностей, навеянных гормонами, влюбленностью и, Ларри даже уже не отрицал этого, привязанностью тоже. Он коснулся края чужой кофты и приподнял его. — Можно? — Да, валяй. — Отозвался Фишер. Он как будто не видел в этом сексуального подтекста, да его в общем-то прям открытого и не было. Ларри чувствовал себя странно после стремной кассеты, но все еще испытывал желание прикоснуться к Салу. Любопытство и немного влечения. Рука скользнула под ткань и Ларри крайне удивился, когда почувствовал под пальцами твердые мышцы и почти полное отсутствие хоть какой-то мягкости на животе. — Я сниму? — Что ты спрашиваешь вообще? — Так принято. — Ответил Ларри. Он не знал, почему спрашивает, но внаглую раздевать человека, пусть даже этот человек не знает о смущении вообще ничего, было не очень. Он стянул все это барахло — кофты, майки… Горло пересохло. Под кучей тряпья было сухое, жесткое тело. Салли никогда не был худым, как думал Ларри, он был просто жилистым, каждая мышца на его теле четко прослеживалась, верёвками обвивая тело. Ларри сглотнул. В голове пронеслась мысль, что если они и будут заниматься сексом, то трахать будут его. Нет, это не плохо, просто раньше он не часто задумывался ни о сексе с ним, а о раскладке не думал вообще. Секс с Фишером все время был чем-то абстрактным, а теперь вдруг мысли начали обрастать вполне конкретными подробностями и становиться объемными, хотя общая картинка все еще была размытой. Внезапно он вспомнил еще кое-что. — Слушай… вначале учебного года, когда Трэвис пришел в школу с гематомами… Это он реально с тобой подрался? — Реально. А что? Почему-то Джонсона не удивила эта информация, хотя полгода назад он бы отказался в это верить. — Да я просто… А, неважно. Я почему-то думал, что ты мягче. — Ларри провел ладонью вверх по животу, наблюдая как напрягается пресс, затем к мышцам на ребрах. Он эти мышцы только в учебниках по анатомии видел. Ну, еще у нескольких-придурков спортсменов. — Мягче? Не понял, типа драться не умею? — Да не, мягче в буквальном смысле. Он коснулся пальцами твердых мышц на груди. Прямо посередине можно было отчетливо видеть кости ребер, а чуть выше острые ключицы, облепленные кожей. Ему хотелось коснуться его сосков, но пока что он этого не делал. Были ли они вообще чувствительными? Были ли у Салли вообще эрогенные зоны? Иногда он казался настолько тормознутым в плане общечеловеческих вещей, что Ларри задумывался о том, что у Сала влечение просто отсутствует. — Я не думал, что ты настолько худой, как будто жира совсем нет. — А, это… Лестер сказал, что у меня какой-то там тип телосложения. Я не могу набрать вес, а мышцы такие… Э-э, ну это не важно, втащить могу, значит окей, работает. — Да похер, ведь, правда. Так тоже хорошо. — Он все же не удержался и сжал пальцами один из сосков. Сал сдавленно выдохнул. — Похер, да. Что ты делаешь? — Просто… Захотелось. — Ларри спустил руку ниже, обратно на живот. — Неприятно? — Это странно. Ответ наводил на очевидную мысль, что Сал может быть вообще не знает, что для него будет ощущаться хорошо, а что нет. — Ты дрочил вообще? Касался себя? Ну там, где тебе нравится? — Ларри сам не ожидал, что спросит что-то настолько личное, но он был уверен, что Сал не пошлет его за такой вопрос. — У меня встает иногда, я быстро передергиваю и все. Это была правда. Сал не помнил, чтобы у него хоть раз была эрекция при виде порнографии, картинок или еще там чего. Он, например, знал, что у Лестера много журналов с голыми тетками, особенно он часто покупал журналы, где на обложках были брюнетки с дерзким взглядом и большими формами. Сал, например, не представлял, каким образом у него должно вставать на картинку, пусть и с сиськой, и с писькой. Поэтому, весь его сексуальный опыт заключался исключительно в том, что по утрам ему нужно было что-то сделать со вставшим членом, хотя это случалось редко. — Слушай, мы можем сейчас просто… — Ларри со вздохом откинулся на кровать и сделал неопределенный жест рукой, — Заниматься всякой хренью? — Типа трогать друг друга? — Ага. Взгляд Салли медленно скользил по его телу, спокойно рассматривая его. Он впервые разглядывал Ларри. Раньше ему вообще дела не было, как он выглядит, какое у него тело, лицо, плевать. В общих чертах запомнил и ладно. Теперь было интересно. Он поднялся и навис над Ларри, мягко скользя рукой по чужому бедру. В рваные дыры на джинсах так и хотелось просунуть пальцы, чем он тут же воспользовался. Ларри лишь замер от неожиданности, но потом расслабился и первым потянул его на себя. Салли улыбался, пока его целовали, из-за чего его губы казались ещё более тонкими, но Ларри в целом было плевать, ему просто нравилось прикасаться к нему. Грубоватые пальцы Салли нагло залезли под чужую футболку, обхватывая бока. — Сними тоже. — Сал просит между поцелуями. — Футболку. Не дожидаясь ответа, он сам вытряхивает Ларри из одежды, и почти сразу же наклоняется, чтобы снова поцеловать его. Все это странно хорошо, хотя Джонсон полгода назад и не подумал бы, что с радостью пустит упыря в свою постель, так еще и добровольно разденет его. Они жмутся друг к другу, Сал практически ложится сверху — он легкий, хотя жесткие углы его тела порой неприятно давят. Ларри не против, точнее, ему плевать. Их поцелуи беспорядочные, потому что Сал не умеет целовать по-человечески, наверное, у него никогда и не получится. В его движениях нет и намека на нежность, только жадность и восторг, когда ему кажется, что он нашел что-то, что его полностью. Сал на мгновение замирает, когда Ларри толкается тазом к нему навстречу, и ему понятно, почему, хотя он почти не чувствует ответного желания. Только смутное любопытство, когда проводит пальцами по его груди. Кожа горячая и мягкая под пальцами, ему так и хотелось впиться в бока до отметин, просто чтобы почувствовать, насколько живое и настоящее у Ларри тело. Намного более правильное, чем у него самого. Интерес подменял желание и сейчас этого хватало. Ларри никогда не был гандоном и даже в таком состоянии, с остатками алкоголя в крови и приятным возбуждением, до него допирало, что Сал не чувствует то же, что и он, по крайней мере не в той степени, чтобы они могли прийти к чему-то прямо сейчас. — Можно я просто… — Ларри не был уверен, о чем хочет спросить, но он определенно очень хотел кончить. — Да можно, бля, не спрашивай. — Полураздраженно ответил Сал. Ему не нравилось это «можно», «можно»… Если бы он не хотел, нихренашеньки и не было бы. Потому что защищаться он мог, как самое очертевшее существо в мире, с когтями и клыками. Ларри переворачивает его на спину и нависает сверху, снова вжимаясь бедрами в чужой пах. Сил не было, как хотелось хоть чего-нибудь, но все, что он мог себе позволить, это толкаться и тереться о тело Салли, и целоваться с ним до одури. Он кончил с тяжелым вздохом и продолжал покачиваться тазом по инерции, но уже лениво, медленно. В последний раз поцеловав чужие губы, он уткнулся лбом в костлявое плечо. Влага в трусах с каждой секундой становилась все более неприятной, но ему хотелось полежать еще вот так немного. Сал гладил Ларри по спине и иногда по волосам, играясь с прядями густых волос и накручивая их на пальцы. Этих ощущений вполне достаточно, особенно, когда от поцелуев все еще кружится голова и впервые это похоже на что-то приятное. Он медленно вздыхает, вспоминая, что воздуха как-то мало, а, вздыхая, чувствует вес Ларри на груди. — Ты сколько весишь вообще, кабан, емае. — Больше, чем ты, наверное… — Пробормотал Ларри. — Сейчас встану. — Да лежи уже, я не настолько задохлик, чтобы ты реально меня раздавил. Когда дыхание Ларри выравнивается, а это случается почти сразу, он медленно ведет ладонью вниз по ребрам Сала к косточке таза и затем еще немного ниже. — Ты хочешь…? — Нет. — Честно отвечает Салли. У него внутри жалкая пародия на возбуждение, похожая на пузырьки от газировки или на ощущение чего-то сладкого и одновременно соленого, но не больше. — Подожди, я сейчас, — быстро бросает Ларри и уходит в ванную. Возвращается он в чистых трусах и плюхается на кровать рядом. — Все окей? — На всякий случай спрашивает он. — Окей. — Отвечает Сал. — У меня не встал. — Я знаю, ничего. Раз ничего, то Сал просто убеждается в том, что все действительно хорошо. Ему было сладенько, прикольненько и то самое эфемерное ощущение возбуждения даже где-то проклюнулось, а значит это было даже заебись. Им определенно нужно будет повторить. *** На кассете было написан только год — тысяча девятьсот семьдесят пятый и пара букв «от к ф», что не поддавалось расшифровке. Правда, что толку, что они знают, что это было шестнадцать лет назад. Впрочем, само содержание было куда более информативным. Звук на пленке был глухим, шипящим, с постоянными помехами. Место действия было очень даже конкретным, это не какой-то каменный подвальчик, а огромное, даже величественное строение. Сал запомнил все — арки, стены, пилястры, ритуальный алтарь. Такое место существует только в одном единственном экземпляре, и он сдохнет, но найдет его. Человек на записи сначала просил, потом плакал, потом проклинал, но спустя два часа связно говорить уже не мог, а на четвертый час записи больше напоминал фарш, насаженный на крюки под потолком. Сами пытки действительно были просто пытками, с них не возьмешь ничего, кроме усилившегося чувства презрения и отвращения к этим людям. Но что гораздо важнее, это то, что тварь в маске громко и отчетливо произнесла название ритуала. «Поедание Божества» Теперь найти описание и дату ритуала не представляло сложности.