Солум: (Не) Одинок

      На подготовительных курсах в военной академии все поголовно были одного возраста с Гилбертом, и для него это было в новинку. Хотя он и слегка выделялся ростом, но в целом походил на среднестатистического курсанта двенадцатого государственного отделения: стриженный, черноволосый, средней степени подтянутости и с хмурым выражением лица. Едва зайдя в первый раз в зал для построения, Гилберт определил их всех как таких же банально нуждающихся в деньгах, как и он сам. Этот факт должен был сблизить его с остальными, как ему казалось, но явных попыток познакомиться он сам не предпринимал. Казалось, его язык онемевает, когда он пытается это сделать, и если бы на занятиях не требовалось давать громкий ответ или сокурсники не спрашивали у него о погоде или времени, его голосовой аппарат, наверное, совсем бы отрафировался.       Занятия по военным стратегиям, строевой подготовке и картографии ему безумно нравились, и он был бы, наверное, лучшим учеником академии, посвящающим себя учёбе полностью, и оцененный преподавателями… Если бы не его абсолютная неспособность к языкам. Церанский, который им обязательно требовалось выучить, сидел у него уже в печёнках, но он никак не мог классифицировать все правила и исключения так, чтобы в голове выстроилась стройная модель. Если в эсперийском похожие правила он банально выучил с течением жизни, то церанский был ему ни по плечу.       Однажды в столовой Гилберт сидел над кружкой чая в их короткий обеденный перерыв и думал над бренностью бытия, когда к нему вдруг подсел парень с откровенно недовольным выражением лица и, закинув ногу на ногу, ни с того ни с сего представился: — Я Виктор. — Рад за тебя, — сказал Гилберт дерзко на автомате, и только потом опомнился и подумал, что нужно быть дружелюбнее, чтобы с ним хоть кто-то общался. — Нет, ну они издеваются с этими картами! — как ни в чём не бывало продолжил собеседник, потряхивая коленом, закинутым на ногу, и активно жестикулируя. — И когда прикажете их мне рисовать?! Итак завал с церанским, стратегиями и сдача нормативов на носу! А я домой прихожу только затем, что помогать матери с огородом и мелкими шалопаями. Ты как? — Что как? — не понял Гилберт, отставив чай в сторону и вслушиваясь в историю собеседника. — Ну того! Этого! У тебя же поди задание по картографии уже выполнено? Будь другом, Ги-илберт, дай списать! — настойчиво просил он, указывая на него пальцем. — Откуда ты знаешь моё имя? — удивился Гилберт. — Да кто ж его не знает! — всплеснул руками собеседник. — На занятиях только тебя одного и слышно, умник ты хренов! Ну, во всём окроме церанского, ха-ха-ха! — тут собеседник залился смехом, стуча по столу кулаком. — Говорят, будто ты не первый год не можешь пройти курсы, поэтому всё время остаёшься на следующий поток! Всё остальное выучил, но церанский так и не можешь сдать! Ха-ха! Гилберт, наверное, покраснел, как рак, по крайней мере так ему ощущалось. Отстающий! Вот как все про него думают! Всё потому, что ему было стыдно знакомиться! — Это неправда, — сказал он громко, так что соседние столики обернулись на них. — Да ну! — удивлённо воскликнул собеседник. — Таки дашь карту скатать? А я тебе церанский дам списать, а? — предложил он, зачем-то выставляя вперёд протянутую ладонь. С таким жестом дети обычно просили у него монеты или конфеты, и Гилберт не знал, что делать. — Ну дам. После отбоя, — сказал он неуверенно. — Отлично! — собеседник прям воспылал от радости: встал с места и резко опустил руку, согнутую в локте, вниз. Затем он отошёл от его столика и направляясь к окну, громко похвастался: — А мне Майер даст списать! Поняли, лузеры?       «Лузеры» прыснули со смеха и стали о чём-то перешёптываться. Гилберт надеялся, что они вскоре сменят тему, поглядывая на их тени, размывающиеся ярким светом из окна, и, оставив чай на столе, вышел вон из столовой. К своему изумлению он пошёл вовсе не на следующую пару… Внезапно он обнаружил, что стоит перед зеркалом в мужском туалете. Из-за стрижки под лыску он и правда выглядел не очень привлекательно, но всё-таки не как конченный двоешник за тридцать. «Побрить бороду что-ли?», — подумал он, поглаживая рукой свою аккуратную бородку, не такую уж и большую на его взгляд. Вдруг дверь туалетной кабинки скрипнула и он услышал чей-то сдавленный сдох. Гилберт оторвался от зеркала и, как током поражённый, прислушался. — Здесь кто-то есть! — сказал женский голос шёпотом. Послышалось странное шуршание и цмоканье языком. — Тебе показалось! — прозвучал настойчивой мужской голос. Снова шуршание, цмоканье и странный стон. Гилберт схватился обеими руками за раковину и смотрел то в неё, опустив голову, то на туалетную дверку в зеркальном отражении. Ощущение, что он проник в какую-то запрещённую тайну не покидало его, но он уже не мог уйти незамеченным. А ещё ему хотелось…послушать. И понять, что там происходит. Светло-синяя дверь кабинки периодически вдрагивала, как от удара. Неужели это то непонятное и секретное занятие для взрослых, из-за которого рождаются дети? Но почему прямо в стенах военной академии?       Действие вскоре закончилось. Гилберт не шелохнулся, смотря в раковину, только слышал своё учащённое сердцебиение, скрип двери и быстрый топот лёгких ног по полу. Похоже, девушка вышла. Гилберт поднял голову и увидел позади мощного старшекурскника, вальяжно выходящего из кабинки и поправляющего ворот своей формы. Он закурил и посмотрел в потолок, а только потом подошёл к сослуживцу и положил руку ему на плечо, сжимая. — Какого дьявола ты тут подслушиваешь? — спросил он хрипло, пуская дым в его сторону. Гилберт выдохнул, набираясь сил, и повернулся в сторону гада. — Вы занимались сексом? — спросил он прямо, сжимая рукой положенную на своё плечо кисть. Удар в лицо мгновенно откинул его на пару метров от старшекурсника, и Гилберт приземлился на корточки. — Слышь, ты, непонятливый, — сказал старшекурсник, задирая рукава мундира и выставляя напоказ свои мышцы. — Скажешь кому, о том, что тут слышал, и я тебя порешу на месте. Могу прямо сейчас. Гилберт смерил его презрительным взглядом и медленно поднялся с корточек. Сплюнул кровь из рта в сторону. — А на мой вопрос слабо ответить? — спросил он, не скрывая дерзости. Старшекурсник покраснел ещё пуще от злости и приготовился бить снова. Гилберт увернулся от его удара, присев, и ударил того кулаком в живот. Его удар не возымел должного эффекта: старшекурсник лишь выронил сигарету, и тут же приготовил следующий удар другой рукой, пришедшийся Гилберту по уху. Гилберт упал на пол, и последовала череда ударов ногой в живот, от которых он чуть не задохнулся. На последок старшекурсник придавил его голову сапогом к полу. — Ты всё понял? — спросил тот надменно, сплёвывая рядом. Гилберт чувствовал себя ужасно. Это было последней каплей в его и без того ужасной жизни. Сильным мира сего позволяется всё: быть богатыми, обеспеченными, иметь полноценную семью, позволяется нарушать правила, которым следуют все слабые, позволяется заниматся запрещённым сексом в стенах академии, когда девушек всего восемь на целый поток из двухста парней! Гилберт обхватил рукой голень обидчика и принялся давить. Вся его злость, накопленная за все годы, казалась, вылилась в одно это движение. Старшекурсник цыкнул и попытался оторвать ногу, но ничего не вышло. Гилберт давил с таким остервенением, что крепкие кости старшекурсника затрещали. Тот попытался скинуть его руку, снова припечатывая его лицо к полу ногой, но Гилберт не ослаблял хватки. —Ты жалкая свинья! — прокричал он вдруг из глубин своей души, потянув его ногу резко вверх, и старшекурсник не удержал равновесие и упал на спину о каменный пол, ударившись головой. Он хотел подняться, но боль в ноге заставила его схватиться рукой за ногу, и в этот момент Гилберт набросился на него сверху. Он раскрашивал его лицо до тех пор, пока тот не стал походить на рака, и пока не лягнул его из последних сил по спине здоровой накаченной ногой. Гилберт простонал, но не слез с обидчика, лишь сильнее поддав кулаком, сбитым в кровь. Внезапно дверь наружу распахнулась и оттуда показались другие сослуживцы. Едва завидев их бешенные раскрасневшиеся лица, они бросились разнимать их. — Прекратите, идиоты! Вас же обоих исключат! — сказал один из них строго, держа Гилберта за спину. Старшекурсник недовольно захрипел в руках двух парней. — Всё равно я убью его! — прокричал он, по его лицу стекали струйки крови. Главарь кампашки дал указания остальным: — Сейчас же разводим их по разным комнатам и промываем раны! Нельзя, чтобы это увидели преподаватели! Гилберт грубо высвободился из рук внезапно появившегося защитника справедливости, едва старшекурсника увели за дверь. — Зачем ты мне помешал? — процедил он сквозь зубы, буравя его взглядом и подтирая кровь с уголков рта. Парень покачал головой и протянул ему чистый платок. — Ты связался с плохим парнем. Будет ужасно, если тебя исключат из-за этого, — сказал тот просто. Гилберт взял платок и принялся вытирать им лицо. Да уж, глупо будет так просто сдасться. Ведь он должен заработать много денег для приюта. Этим же платком он протёр свою форму от пыли и бросил его в мусорку. Всё это время парень внимательно смотрел на него. — Спасибо, — коротко поблагодарил Гилберт и направился к выходу. — Стой! Пошли в медчасть! На тебе ведь лица нет! — предложил парень, настойчиво идя следом, но Гилберт лишь сильнее прибавил шаг. — Я опоздаю на пару. Ты кстати тоже, — констатировал Гилберт строго. — Ну как знаешь, — разочарованно развернулся на месте парень и пошёл прочь.       Гилберт успел как раз к звонку, и, заняв своё место в центральном ряду ближе к концу зала, сидел всю пару, как вкопанный. Сокурсники удивились, как это он сегодня не блещет знаниями, периодически поглядывая в его сторону с самодовольными лицами. А у него до того болел живот, что в глазах рябило, и он ни слова не уловил из уст преподавателя истории военных изобретений. Его мысли были совсем о другом. О том, как бы ему завести друзей, и девушку…       А следующая пара была по церанскому. Гилберт даже не пытался вникнуть. Преподаватель это заметил, поэтому специально вызвал его к доске, отвечать. Кое-как выстояв под напором гневных комментариев преподавателя и смешками сокурсников, Гилберт дошёл до своего места и откровенно улёгся за партой. Преподаватель пообещал сделать замечание в его характеристике, но Гилберту было плевать. Это была последняя пара, и после заветного звонка он сразу направился в общежитие, к своей заветной кровати. Курсантам можно было ночевать не в общежитии, но при условии, что они успевают прибывать на занятия вовремя. Этой возможностью Гилберт не воспользовался, поскольку не хотел спать в одиночестве в пустой квартире. Но сейчас ему напротив хотелось побыть одному, и чтобы никто не докучал ему. Едва он поднялся на свой третий этаж, как возле него нарисовался парень из столовой. — Привет! Я — Виктор! Помнишь меня? — воскликнул он, зачем-то хлопнув Гилберта по спине. Гилберт сдержанно простонал и прибавил шагу. — Не делай так, — пригрозил он. — Или я тебе врежу. — Э? Какой-то ты злой, — не понял Виктор, идя за ним следом. — Мне бы карту… — напомнил он ненавязчиво. — Я помню, — процедил Гилберт сквозь зубы. Настроение его становилось всё хуже и хуже. Вскоре они дошли до комнаты, где жил в том числе Гилберт. Слава богу, остальные ещё не вернулись. — На, — вручил он тому своё свёрнутое в трубу выполненное задание, достав из тумбочки при кровати. — Вот спасибо! Ты настоящий друг! — воскликнул Виктор, сразу развернув свёрток, чтобы проверить. На жёлтой бумаге красовалась аккуратно расчерченная тушью, поверх карандашных набросков, карта местности. — Э, красотища! — свернул он свёрток обратно, и, порывшись в карманах своего мундира, достал оттуда свою стыдно измятую бумажку с церанским. — Вот же ж, помялось, — виноватым тоном сказал он, передавая бумажку Гилберту. Тот недовольно посмотрел на неё, но всё-таки взял и положил на тумбочку. — Спасибо, — прохрипел он. — Может того, этого, дружить будем? — предложил Виктор, снова протягивая ему руку. Чем больше связей, тем лучше в будущем! Поэтому Виктор успевал за время учёбы завести знакомства с каждым. Но этот парень был что-то туговат и уже второй раз не мог банально пожать ему руку! — Давай, — сказал серьёзно тугодум, помедлив. — А зачем ты протягиваешь мне руку? — Да чтоб ты её пожал, блин! Это же дружеский жест! Боже! — возмутился Виктор. Хорошист тут же схватился за его руку, сжимая со всей дури. — Полегче! — закричал Виктор, вытаскивая свою горевшую огнём кисть. Тут он заметил, до чего же у нового знакомого раскрасневшиеся глаза. — Ты чего, всю ночь что-ли не спал? — полюбопытствовал он. Тот покачал бритой головой. — Подрался с одним ублюдком, — признался Гилберт. Глаза сокурсника широко раскрылись от изумления. — Брешешь… С самим Паровозом? — спросил он шёпотом. — Такой здоровенный и курит всё время? — Без понятия, — пожал плечами Гилберт. — Он там в туалете сексом занимался, а я… — Гилберт замялся. Боли резко напомнили о себе и он схватился рукой за живот. — Очертеть! — воскликнул Виктор и принялся ходить с места на место по комнате, чуть не подпрыгивая. — Ты застукал Паровоза и до сих пор жив-здоров? Ну даёшь! Только не говори, что ты навалял ему. — И что если навалял? — спрашивал Гилберт уже из последних сил. Кажется, пот струился по его лицу. Сейчас ещё придут остальные, а он тут пластом разляжется, какой позор! — Ну ты вообще! Мужик! — объявил Виктор, сотрясая его за плечи. — Всем от него нормальной жизни не было. Красава!..       Новоиспечённый друг ещё что-то воодушевлённо говорил, но Гилберт уже ничего не слышал, и вскоре потерял сознание.       Очнулся Гилберт уже в медчасти. Оказалось, что у него была тупая травма селезёнки и печени, и он целый день провалялся в беспамятстве. Получил выговор и назначение на исправительные работы за драку от начальства, а от врачей настоятельную рекомендацию меньше курить. Но главное, что у него наконец-то появился первый в жизни друг.       На курсе его внезапно зауважали. Вплоть до того, что стали уступать лучшие места в зале, в том числе спортивном, все сами предлагали ему списать у них церанский, и Гилберт набирал несколько предложенных вариантов. Все стремились стать его другом, а некоторые даже познакомили его с девушками с параллельной группы. Две тёмных шатенки-сестры смотрели на него с каким-то заворажением. Гилберт ничего не понимал, поэтому отпросился у начальства ночевать в городе, и в одном из книжных магазинов столицы прикупил себе журналов для взрослых. От того, что там было написано, у него встали дымом отсутствующие волосы, и он на какое-то время предпочёл об этом не думать. Хотя и купил защиту, и спрятал её в столе своей одинокой квартиры. Когда же он случайно встретил во время обеденного перерыва одну из сестёр, она снова посмотрела на него странно, и рассказала, что у сестры есть парень в городе, и что ей совсем наскучило спать в девчачьей комнате общежития. Намёка её Гилберт не понял, и предложил ей прийти к нему, потому что, видимо, сошёл с ума. Та на удивление быстро согласилась, похвалив его за внимательность к себе.       И вот, учёба закончилась, и наступил поздний вечер. Они договорились встретиться за воротами академии напротив главного входа. У Гилберта тряслись поджилки. Он, конечно, поделился своими нелёгкими планами с Виктором, но тот рубаха-парень не посоветовал ему ничего конкретного, кроме как «не переживать, ведь он — красавчик».       Как только они встретились за чёрными в сумерках стенами академии, и Гилберт увидел её блестящие от света жёлтых фонарей глаза, ему захотелось поцеловать её, и он не сдержался. Её губы были нежными, а потом она чуть покраснела и засмеялась.       Он привёл её в свою скромную пустую квартиру и, открыв дверь ключом, пропустил её вперёд. Её звали Ширли, точно, а сестру Марией. Он ведь не перепутал? Ширли с интересом ходила по его квартире, сняв обувь и оставшись в носках, разглядывая мебель, люстру с единственной лампочкой и простые белые обои. — Как у тебя тут мило! — резюмировала она, остановившись на одном месте посреди комнаты-кухни и повернувшись к нему. — Ширли? — спросил он, словно обращаясь, но на самом деле хотел убедиться в её имени, чтобы не прогадать. — Да? — потянула она загадочно и подошла ближе, положив руки ему на плечи. Встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, но Гилберт и сам поскорее наклонился, чтобы дотянуться до неё. Он обхватил её за спину и медленно двинулся к кровати. Вот они уже очутились на кровати, и он навис над ней, как исполин. Её глаза ярко блестели, но Гилберт сомневался. Может ли он делать всё, что вздумается? И правда ли была написана в журнале, что девушкам нравятся жёсткие парни? — Возьми меня, — прошептала Ширли, накручивая волосы себе на палец и загадочно улыбаясь. Гилберт зажал её грудь в руке, и она застонала. Что-то заставило его низ живота напрячься. Он боится её. Нет, боится причинить ей боль. — Да что с тобой? Я думала, ты смелый парень, Гил, — упрекнула его Ширли, когда прошло уже несколько минут, а Гилберт так больше ничего и не предпринимал. Она обхватила его за спину и притянула к себе, поцеловав. От одного только этого пьянящего поцелуя у Гилберта закружилась голова. Ширли сама провела его по тёмной тропинке нужных действий, едва освещаемую светом. Гилберт подчинился её воле, словно преподавателю, и делал то, что говорила она. Слава богу, что он не стал слепо верить журналу, во всех нюансах Ширли требовала другого подхода. Она вся млела в его руках, краснея и извиваясь, как змея, и Гилберт хотел подарить ей ещё больше любви, ещё больше любви…       Ширли не спала. До будильника оставался час, и шум проезжающих машин из окна единственный усыплял её.       Они с Гилбертом отлично провели вместе половину ночи. Поначалу он нервничал, но, как она и думала, он оказался тем ещё бруталом, доведя её до крайнего изнеможения своей страстью. Порой он даже слишком усердствовал, и ей приходилось останавливать его страстные порывы. Она надеялась поговорить с ним о чём-нибудь после, и начала рассказывать о себе: как они с сестрой, выросшие в бедной деревне, решили подасться в столицу, но их никуда не брали на работу. Повезло ещё, что взяли в академию! Недаром же они научились писать в сельской школе! Гилберт утвердительно мычал на её рассказ, будто бы слушая, зарывшись лицом в её грудь, но вскоре откровенно заснул. Ширли это обидело, но она почему-то не смогла отодвинуть его спящего от себя. А потом он заплакал. Как ребёнок. Что-то мычал и тыкался головой ей в грудь. Обнимал за спину так крепко, что Ширли едва могла дышать, и она ударяла его по плечам, чтобы он расслаблял хватку. Вздыхая, она гладила его по бритой голове и целовала в лоб, тогда он тоже расслаблял хватку.       Ширли надеялась, что этот его недостаток материнской любви когда-нибудь удовлетворится, но Гилберт не отпускал её до самого утра, и она совсем не смогла сомкнуть глаз. Грандиозно прозвенел будильник, и Гилберт тут же проснулся. Увидев перед собой её оголённую красоту и распущенные каштановые волосы, он снова набросился на Ширли с поцелуями. Они немного задержались, и потом бегом бежали на первую пару в академию, коротко попрощавшись в длинном коридоре.       Гилберт почувствовал невероятное облегчение после вчерашней ночи и сегодняшнего утра. С него словно сняли старую толстую кожу, и теперь его покрывал лишь тонкий слой новой. Его прекрасное настроение заметили все, и Гилберт не хотел скрывать его: он помогал всем и каждому; усерднее, чем обычно, занимался в спортзале и первым бежал в кроссе. Даже зачем-то вызвался помыть четвёртый этаж академии, и, управившись, пошёл довольно курить за забором академии. — Вчерашняя ночка удалась, как я погляжу? — спросил Виктор, ухмыляясь, закуривая рядом. Гилберт довольно посмотрел на солнце на ясном небе, чуть прикрывая глаза. — Да. Она просто богиня, — заявил он, выпуская большое кольцо дыма. Виктор по-доброму засмеялся и с размаху хлопнул его по спине. Раны уже зажили, так что Гилберт больше не ругался на этот его «дружеский жест». — Смотри не начни теперь покупать ей сумочки! — предупредил Виктор, смеясь. — Это такое разорение! — Тебе-то почём знать? — Я матушке и сестре закупал. Цены в столице — жуть! — выдохнул он, разведя руками в стороны и состроив губами букву «О». Гилберт и сам засмеялся при виде такого пафосного изъяснения друга, а потом посмотрел на ясное голубое небо над академией и закрыл глаза. Да, сейчас он счастлив. У него есть всё, что нужно.