Заложники крови

2008 год, Вашингтон, поместье Пендрагон Николас медленно огляделся, приняв из рук брата бокал с шампанским. К банкету, организованному в честь дня рождения наследника дома Пендрагон, планировщики подошли чересчур скрупулёзно. У него слезился глаз от столько яркого блеска софитов и вида начищенных до дыр бокалов. Он задумчиво прикусил губу, проведя подушечкой пальца по стеклянному горлышку. Для дома, чьи богатства почти все конфисковало государство, этот приём выглядит чересчур броско. На какую сделку пришлось пойти отцу, чтобы получить разрешение вновь свободно управлять банковскими счетами своего рода? Или он ограбил банк и вот-вот сюда заявятся инквизиторы? — Я размышляю над тем, стоит ли нам подавать иск в суд на получение хоть той малой доли богатства дома Пендрагон, на которую рассчитывает наш младший брат, — поделился с ним своими мыслями Карл, краем глаза заметив входящих в зал супругов Пендрагон. — На чьи правах? Бастардов? Не тебе ли претила мысль иметь хоть каплю чего-то общего с этим домом? Собираешься заявить обществу о том, что мы внебрачные дети Лота? — Николас усмехнулся, представив лицо отца на суде после такого заявления. — Ты прав, я не настолько мелочен, чтобы пойти на подобное. Но я всё ещё считаю, что мы имеем право претендовать на наследство и даже больше. Это всё, — он лениво обвёл рукой зал, — должно было принадлежать нам. — Посмотрим, может, ты всё же добьёшься своего после нашего маленького приключения, — с усмешкой ответил Николас, намеренно сделав акцент на последнем слове. — Не уверен, что прыжок в прошлое стоит шифровать под этим скучным названием, — ощетинился Карл, поправляя волосы. Николас, молча согласившись с ним, вернулся к своим наблюдениям. Он поражался, какими по-истине изящными росписями был усыпан потолок над их головами. Он едва понимал, чем, как ценитель искусства, он восхищался больше: этим чёрным мрамором, облицовавшим высокие колонны, или шторами из тёмно-зелёной парчи, расшитой нитями из чистого серебра. А это всё могло бы принадлежать им, не будь они бастардами. — Я рад, что не унаследовал от него это надменное выражение лица, — кивнув в сторону отца, обнимающего свою супругу за плечи, прошептал Карл с нескрываемым презрением. — Иначе бы мне пришлось избавиться от всех отражающих предметов у себя в доме. Или, возможно, обратиться за помощью к отверженным. Их прогресс дошёл до того, что они могут с помощью различных махинаций менять друг другу внешность. Кое-где стянут брови, надуют губы, — выставив свой собственный уткой, добавил он. — Не позорь меня, — с мольбой в голосе попросил его Ник, ущипнув его выставленные вперед губы. Пока брат с болезненным стоном проверял, на месте ли ещё его рот, тот успел залпом осушить бокал с шампанским, выкраденного с подноса пролетающей мимо феи. — Общество посчитало бы преступлением, если бы в этом случае ты решился лечь под скальпель именно потому, что тебе досталось это «надменное лицо». Он выдержал испепеляющий взгляд брата и продолжил: — Лицо — его пропускная карточка. Ни одна женщина не стерпела бы его в своей постели, если бы не этот решающий во многих отношениях фактор. — Несмотря на то, что отец баснословно богат и имеет внушительные счета в банках по всему миру, вопреки своей смутной репутации? — сухо заметил Карл. — Что, кстати, я выяснил в закрытом клубе американских джентельменов прошлым вечером. — Да, подобные собрания в их времени не редкость. Магический мир отстает на десятилетия назад от стремительно развивающихся стран отверженных. — Исключая этот факт — да, — пожал плечами Ник. — На твоем примере, я в этом убедился. Вопреки твоему нищему положению, ты достаточно популярен у женщин всех возрастов. Догадываешься, почему? — Признаюсь, обнадёжил, — рассмеялся Карл, поражаясь тому, с какой изящной виртуозностью его близнец фехтовал колкостями. — Но в этом по большей степени сыграли гены нашей матери, — распрямив плечи, с гордостью заметил тот. — К сожалению, даже это не уберегло тебя. Ни одна уважающая себя женщина магического мира не готова терпеть конченного чоперного брюзгу, вроде тебя. Николас ничего не ответил, бросив в рот канапе с креветками и авокадо. — Вынужден буду отвлечь тебя от гастрономического эктаза, — двумя пальцами оттянув галстук на шее, проговорил Карл. Улыбка с его лица спала. — Кажется, к нам приближается центральная фигура этого вечера. Все гости замка, включая Карла и Николаса, пытавшегося прожевать крекеры на обе щеки и не поперхнуться, замерли, разглядывая вошедшую фигуру юного чародея в чёрном смокинге. Глаза Фестуса заблестели от счастья, когда его взгляд напал на двух братьев, борющихся с едой и неудобной одеждой. Несмотря на все желание броситься на них с объятиями, он был вынужден сначала поздороваться с особыми гостями. Позволив себе поприветствовать близнецов лишь кивком головы, он направился к матери и отцу, стоящих у колонны на другом конце зала. Карл обернулся, проследив за фигурой сводного брата. Не смотря на разделяющее их с отцом расстояние, он заметил, как загорелись его глаза при появление сына. Лот, бесспорно, любил его, даже если снаружи выглядел сдержанным и холодным рядом с ним. Фестус, поцеловав лоб матери, пожал руку отцу и остальным гостям в ближайшем радиусе. Усмехнувшись себе под нос, Карл поспешил отвернуться. Зачем портить себе настроение, наблюдая за человеком, которого ненавидишь. — Не стоит уделять отцу место даже в своем сознание, — похлопав брата по спине, предостерег его Николас. Он знал, какие мысли крутились в голове близнеца, даже если он не озвучил их вслух. — Настрой себя на подготовку к операции по спасению маман. — Разумеется, — натянуто улыбнувшись помахавшему им Фестису, ответил ему Карл. *** Фестиус вернулся к ним лишь спустя час, приняв поздравления гостей и пообщавшись с коллегами отца. С его висков стекал пот, а с лица отошел привычный румянец. Расстегнув застежки на пиджаке, юный тёмный маг, мучаясь от мигрени после тяжелого разговора о предстоящей помолвке с единственной дочерью дяди Домбровского, которая младше его на девять лет, (следовательно, сейчас ей было всего лишь шесть), залпом осушил бокал с шампанским, предложенный гоблином Фили. — Прошло не более часа, а ты уже валишься от усталости, — заметил Николас, отечески похлопав его по по плечу. Фестиус в ответ подарил ему мягкую улыбку. Николас стал для него не просто другом, а практически старшим братом. «Будь так, наверное, я был бы чуточки счастливее, переложив все свои обязанности и заботы как наследника рода на ответственные плечи Николаса», — думал он, не подозревая, что на самом деле их связывает что-то большее чем дружба. — Мне предстоит ещё весь вечер принимать поздравления от чародеев, чьи биографии я заучивал весь вечер в библиотеке, — пожаловался Фестиус, вытерев рукавом пиджака капли пота на лбу.— Такова участь наследников. Упоминать о предложение Домбровского о помолвке он не стал, боясь, что близнецы его засмеют, по крайней мере, Карл, которому ничего не стоило высмеять его перед всеми. Такая у него особенность характера, и он даже смирился с этим. — Соболезную, — безучастно отметил Ник, вызвав бурю негодования на лице Фести. — Не поделишься, что это вы обсуждали с Домбровским долгие тридцать минут? Ты весь покраснел, когда он обратился к тебе и выглядел так, будто хотел сбежать на край света, — объяснил он «причину» своего интереса. — Дядя Алексей обсуждал с отцом успехи в изобретение вторых в истории карманных часов, что позволяют путешествовать во времени. Его разработка все ещё несовершенна, но он клянется в её успешности, — перевёл тему Фести, нервно зажав между пальцами родовой перстень. «И обещал подарить мне её, если я женюсь на его дочери», — промелькнуло у него в голове ядовитым голосом. — Представляю его выражение лица, если он узнает, что подлинные часы императора Николая Александровича хранятся в подземелье нашего поместья, а не уничтожены Архимагом Гидеоном во время войны с Служителем Тьмы. — Так ты нашел способ пройти защитный купол в подземелье? — понизив голос до шепота, спросил Карл. — Сомневаешься во мне? — усмехнулся Фестиус, распрямив плечи. — Отец запечатал вход, но по моим исследованиям купол можно пройти всем носителем драконьей крови. ПенДрагон — единственный дом, кто может этим похвастаться. Мне не доставит особого труда украсть…артефакт, — ловко схватив бокал шампанского с подноса Фили, он поднял его в воздухе. — За Николая Александровича, друзья. — За императора, — хором ответили близнецы, вспоминая свою мать, ради которой все и затаивалось. Российский император, которого собирался спасать Фести не имел к их нездоровому интересу никакого отношения. — Это Джеймс? — вопросителен изогнув бровь, поинтересовался у ребят Фестиус, подозрительно разглядывая приближающуюся фигуру. Внук всемирно известного архимага Гидеона Паркинсона шел, пошатываясь и спотыкаясь о свои же ноги. Паркет перед ним плыл, столы и стулья скользили из одного угла к другому, люстры висели перед глазами, норовясь разбиться у носков обуви; а людские силуэты размывались в один смытый образ. Прищурив глаза, парень ленивым движением смахнул с лица тёмные пряди, бегая глазами по залу. Джеймс старался сохранить остатки достоинства, подсознательно понимая, что находится в кругу высокородных волшебников, но держать осанку физически не удавалось из-за тянущей вниз тяжести в животе и тошнотворного кома в горле. Ударяясь плечом об холодную стену, танцующую пару или высокий столик, он кое-как добрался до трех ему знакомых фигур. Первая мысль, посетившая его в тот момент, это то, как он рад их видеть. Обняв воздух руками, Джеймс удивлено уставился на размытый паркет, который с каждой секундой становился все ближе и ближе. От столкновения с полом его удержала крепкая рука Карла. — Ты в порядке, Джеймс? — сдерживая смех, бесстрастно спросил у него Фести. — В данный момент он находится в состояние глубокого опьянения, следовательно, он совершенно не в порядке, Фестиус, —высвободившись от объятий Паркинсона, заметил Карл. Ему пришлось отвернуться, чтобы не чувствовать запах спирта, исходившего из его рта за милю. Николас, наблюдая за его страданиями, без лишних комментарий принял Джеймса из рук брата, рассматривающего слюнявые следы на пиджаке, где пару секунд назад лежало лицо юного чародея. — Мы проводим его в гостиную, — перекинув руку пьяного приятеля через плечо, Николас тяжело вздохнул. — Постарайся пережить ещё пару часов общества высокомерных болванов. Я верю, ты справишься. — Если вы просите, мистер Каликс, — спрятав улыбку, юный маг отсалютовал друзьям, а после, нацепив на лицо уже знакомую маску, развернулся, чтобы встретить гостей, только что прибывших в поместье на его именины. Николас с интересом рассматривал спину удаляющегося парня, опасаясь случайно встретиться взглядом с отцом, который направился к нему на встречу. С того самого момента, как он с братом выяснили кем был их отец, Николас не раз задавался вопросом: знает ли сам Лот, что у него, помимо Фестиуса, есть ещё два ребенка?! Братья предполагали, что это возможно, но не знали наверняка. ПенДрагон не интересовался ими, даже зная о их "близкой" дружбе с его сыном. Затаенная обида на отца, пожалуй, беспокоила их первое время, но они давно переросли эти детские чувства. Первостепенное, что их волновало, это состояние их матери и всю свою энергию они направляли лишь на то, что вывести её из нынешнего состояния. Они не смогли смириться с тем, что из-за войны она потеряла вкус к жизни, а они не познали прелесть материнской любви. Кто бы не был их отцом, у неё достаточно большое сердце чтобы полюбить их. Впрочем, это то, во что они хотели искренне верить. Тетя Розали, вопреки своей большой любви к племянникам, не смогла им заменить мать. Таща на себе тело Джеймса, Николас заставил себя перевести взгляд с отца на юношу, которого на ногах удерживали только его цепкая хватка. «Не будь он внуком Паркинсона, то бросил бы его на полу истекать слюнями», — пронеслось в голове Ника едким голосом. В это время Карл прожигал глазами округлые груди проходивших мимо девушек, едва скрытые глубоким вырезом декольте. — Карл, я вынужден поставить тебя перед выбором. Либо ты помогаешь мне с Джеймсом, — скребя зубы, как ни в чём не бывало произнёс блондин, свободной рукой убирая пепельные волосы со лба. — Либо я проклинаю тебя рвотным заклятьем на глазах у всех. — Удивлен, если ты и в правду думаешь, что это заставит меня вновь дотронуться до этого вонючего грызуна, — слегка хлопнув проходящую мимо волшебницу по попке, ответил ему Карл. — Мерлин, Каликс, что вы себе позволяете? — наигранно удивленно воскликнула девушка. Она весь вечер крутилась у их столика, надеясь привлечь к себе его внимание и теперь пытается выглядеть наивной девой, захваченной врасплох. В следующую секунду губы Карла накрыли её, затянув в слюнявый поцелуй. Грудь брюнетки неприлично прижимались к его, так что он мог почувствовать её затвердевшие соски сквозь тонкую ткань платья. Николас мог поклясться, что она ждала этого момента и сейчас вот вот втянет его рот в свою глотку. — Ох, ме…меня сейчас вы…вырв… — дал о себе знать Паркинсон, высвободив содержимое своего желудка, прямо на обувь Ника. Ник, выругавшись, одним взмахом жезла очистил свои туфли, а после послал на брата рвотное проклятье, исполняя свою угрозу. Карл кое-как увернулся, прервав поцелуй с, замершей от неожиданности девушки. Проклятье попало прямо в неё, вынудив вскоре её согнуться в три погибели от приступа тошноты. В главном зале все замерли, наблюдая как одна из особых гостей ПенДрагонов обнимает пол руками, издавая рыгающие звуки. Николас, бросив на своего близнеца долгий, немигающий взгляд, буквально впечатал в его грудь Джеймса и, развернувшись на пятках, вальяжной походкой направился прочь из зала. — О Мерлин, — извергнув из желудка съеденые полчаса назад тарталетки, застонала позеленевшая ведьма. *** 1993 год, Франция, поместье «Un coup de foudre». Кто-то безжалостно выгрыз то самое связывающее с её истинной сущностью звено, подавив магию, зародившуюся в её сосудах ещё в утробе матери. Когда-то колдовство счастливо лилось из ее жезла, словно свет из маяка, но теперь оно лишь высекает искры, когда ее ногти скребут гладкую поверхность металла. Магия жжет, словно раскаленное клеймо на коже, выворачивает душу наизнанку, мечется и пульсирует на кончиках пальцев, отчаянно стремясь вырваться наружу, но тщетно натыкается на незримую стену, воздвигнутую руинами ее разума. Посох больше не продолжение ее руки, не верный проводник в мир волшебства и чудес. Он чужой, непокорный, сколько бы Фрэнсис ни прожигала его взглядом, полным отчаяния и бессилия. Она — словно ребенок-пустышка, прильнувший к витрине волшебной лавки, навсегда лишенный возможности выплеснуть магию наружу. Фрэнсис не могла вырыть в голове ни одного заклинания, словно никогда не обучалась ни одному из них. Была ли она вообще ведьмой?! Усилия, которые она прилагала для того, чтобы восстановить память, не принесли пользу; что-то не позволяло подойти к самой сути, спрятанной под обломками сознания. Ни она, ни лучшие чародеи Вашингтона, Франции или Германии не могли ей помочь. Её сделали такой: слабой, безвольной куклой, без памяти и здравого рассудка. Лишили возможности колдовать. Теперь она вынуждена проживать остаток своей жизни без магии, с разбитым в мелкие осколки сознанием и ни на что негодным телом. Все, о чем мечтала эта девушка — смерть, но люди, давшие ей имя, которое она даже не могла вспомнить, не позволяли ей тихо умереть, вынуждая её их молча ненавидеть. — Ыыыыы, — ей не хотелось ни есть, ни пить. Комкая скрученными пальцами простыню над собой, она упорно отворачивалась от протянутой ложки с бульоном. — Ты должна питаться, чтобы стать сильной ведьмой, — заботливо поглаживая тусклые волосы дочери, произнес Алекс. Он догадывался, что моря себя голодом, его милая Фрэнси мечтала обрести свой заслуженный конец. Но он не мог позволить ей умереть из-за собственной жадности и отчаянной надежды найти способ вылечить дочь. Он шесть лет провёл, путешествуя по земле и разыскивая одаренных лекарей и психомагов. Эту комнату посетили не менее пятнадцати специалистов своего дела, но каждый из них разводил руками. Вторгнуться в уже разбитое сознание практически не имело смысла; это тонкая, кропотливая работа с минимальным процентом удачи. Риски слишком высоки. Отчаявшись, чародей сам занялся изобретением лекарства, но претерпевал неудачу в своих исследованиях. Останавливало ли его это? Пока нет. Втайне от Этического Совета по защите магических существ он ставил опыты на зеленых крысах, пикси и феях, как бы сильно ему это не претило. Ради своей дочери Алекс готов был перешагнуть через собственную догму и принципы. Единственное, что он мог сделать для своей дочери, не нарушая закон — вернуть ей голос, но для этого она должна сама захотеть снова говорить. — Если ты скажешь мне опустить ложку, — насильно вливая в неё бульон, начал спокойным голосом, мужчина. — То я сделаю это. Он ненавидел себя в тот момент; свой обманчиво бесстрастный тон, суровое лицо, сильные палицы, надавливавшие на её подбородок и тяжелый взгляд, который мог спугнуть и подорвать то хрупкое доверие, сложившиеся между ними за шесть лет нового узнавания друг друга. Большие впалые глаза девушки впились в него в ответ. Тёмные, блеклые, без искры, к которой он привык. Её пустой взгляд обжигал до костей. Алекс поджал губы, черпая очередную ложку с супом и преподнося к её рту. Фрэнсис вновь совершила неудачную попытку отвернуться, мыча себе под нос. Это то, к чему он не мог привыкнуть за столько лет. Кажется мужчина не слышал ласковый голос дочери целую вечность, лишь какофонию режущих слух звуков. После окончания войны, Алекс обнаружил, что у Фрэнсис были сорваны связки. Это стало для него большим ударом. Он делал все возможное, чтобы их восстановить, первое время стараясь не думать, каким образом это произошло. Всецело посвятив себя лечению дочери, чародей не позволял себе поддаться унынию и сломаться; ведь таким он не чем ей не поможет. Но время шло, а Фрэнсис так и не заговорила. — Скажи что-нибудь, — настырно вливая в неё жидкость, мягко проговорил старик. Фрэнсис бросила на него очередной не читаемый взгляд, а потом высвободила содержимое желудка прямо на постель. Её тяжелое дыхание стало ещё более рваным. В этот момент дверь распахнулась и в комнату ворвалась светловолосая женщина с висящим на локте желтым платьишком. Замерев на месте, она издала удивленный вздох. Её муж, убрав тарелку с супом на комод, быстро очистил постель и одежду дочери от следов рвоты. — Алекс, — срываясь на крик, позвала его жена. — Стоит ли мне приводить сегодня мальчиков? Она ведь так слаба для встречи с ними. — Мы итак слишком долго ждем, — поправляя пуховую подушку за спиной Фрэнсис, ответил он. — Чуда не будет, Анна, пока мы сами не проложим к этому путь. — Мужчина выпрямился, достав посох, и леветировал к себе свою мантию. — Я знаю, как это тяжело, но дети должны знать свою мать. Я уверен, мальчики найдут к ней правильный подход, — поцеловав холодный лоб дочки, он направился к выходу из комнаты. — Буду в лаборатории. Светловолосая женщина тяжело вздохнула, подойдя к кровати, где, словно живой труп, лежало исхудавшее тело некогда прекрасной, полной жизни юной волшебницы. На её впалые щеки и глаза, серую кожу, невозможно было смотреть со спокойной душой. Анне требовалась большая сила воли, чтобы не упасть у ног дочери, в слезах прося о прощение, словно в случившемся была её вина. Зубами вцепившись а нижнюю губу, она аккуратно достала её тонкие руки из-под одеяла. — Ты же не против сегодня погулять в саду с мамой? — выдержав недолгое молчание, спросила женщина. Фрэнсис ничего не ответила, позволяя ей снять с себя хлопковую ночнушку и надеть желтое, льняное платьице, подогнанное под её размеры. Удивительно, что она не стала мычать и отрицательно качать головой, как всегда делала, услышав слово «прогулка». Не став зацикливаться на этом, Анна взглянула в зеркало, висящее на стене напротив, где отражалась женщина с красными от слез веками и тощее создание с потухшими глазами, напоминающее больше нежить, чем живого человека. Её дыхание замерло, как в первый раз, а грудь сдавило железным обручем отчаяния. Если бы не вера мужа и сына, как быстро она бы сдалась, запершись в своей спальне, лишь бы не видеть блеклой тени своей милой ведьмы?! Ей было стыдно за свои мысли, желания, за слабости, которым она позволяла проявиться в самый тяжелый период жизни… Эта война принесла слишком много боли и непоправимых потерь, и сейчас, после всего этого, им не с кого спросить: виновники их горя давно убиты или гниют в «Отчуждение». «И нам никогда не узнать их имена», — пронеслась у неё в голове неутешительная мысль. Посадив дочь в зачарованную коляску, она отправилась в сад, в котором Фрэнсис так любила подолгу сидеть под абрикосовым деревом, читая литературу известных классиков немагического мира, которую она так ценила и восхваляла. «Война и мир», «Анна Каренина», «Преступление и наказание», — её прелестная дочь залпом осушила эти книги на каникулах перед вторым курсом, прожужжав о них все уши. Но самым любимым литературным произведением для неё была и останется «Гордость и предубеждение», которую открыла для неё такая же романтичная девушка, как и она, — Изольда Меррисон. Женщина грустно улыбнулась, глядя на свою дочь, сидящую в инвалидной коляске. Первое время стражница навещала её, но наблюдать за медленной смертью своей школьной подруги она не смогла. В последний раз они видели зеленоглазую ведьму два с половиной года назад. Никто не мог винить её в этом: им всем тяжело. — Мы остановились на той части, когда Элизабет отказала Дарси, — перелистав на нужную страницу, женщина присела на скамью, прямо напротив Фрэнсис. В этот момент из-за угла выбежали двое маленьких чародеев, а за ними их дядя Оскар, злой и недовольный. Анна удивлённо ахнула, заметив в руках одного из близнецов банки со взрывными шишками. У другого был не менее опасный и важный для Оскара ингредиент для зелья — рог черного единорога. Она похолодела, вскочив с места. В голове пронеслись десятки, нет, сотни вариантов развития событий, которые могли закончиться для них ужасно. — Николас и Карл Каликс, а ну жива ко мне! — заревел молодой мужчина, вытянув жезл вперёд. Его белёсые волосы встали дыбом, как у кошки, когда Карл, хихикая, бросил одну из двух банок с шишками в сторону бабушки и Фрэнсис. — Застынь! — запоздало закричали Оскар с Анной. Стекло разбилось у колёс инвалидного кресла, на котором сидела мать детишек. Взрывчатая шишка буквально вздулась и лопнула возле неё, из-за чего вся растительность под ногами у них моментально воспламенилась. Анна быстро откатила коляску прочь, избавилась от огненного следа и отобрала у замершего в удивлении внука оставшуюся в целости банку со взрывными шишками. — Мама, я тебя напугал? — с любопытством изогнув бровь, вдруг спросил он, наблюдая за резкими переменами на безжизненном лице женщины, которая его родила. Фрэнсис сморщилась, сжав худыми пальцами подлокотники. На её глазах моментально собралась влага, и она завыла, словно раненый кролик, отвернув лицо. Её напугал не огонь, а он. В тот день Карл осознал, что его мама, которую он очень старался любить, не может смотреть на него. — Мама меня боится? Но почему? Разве я такой страшный? — спросил мальчик у бабушки, отводящей его за руку к побледневшему дяде Оскару, который уже успел поймать Николаса и отобрать у него рог черного единорога. Женщина ничего не ответила. У неё никогда не получалось найти подходящий ответ на его с Ником вопросы. Даже спустя пятнадцать лет после того случая он всё ещё отчётливо помнил выражение лица бабушки: хмурые брови, сжатые губы и бегающие глаза. В тот момент злость на них отошла на второй план, заменив собой нежность и вину. Она хотела ответить ему, успокоить его, но ей ничего не приходило в голову. И вот, ему с братом уже двадцать один год, и они здесь, в подземелье ПенДрагонов, крадут карманные часы императора Николая Александровича, чтобы самим найти все ответы на свои вопросы и сделать всё возможное, чтобы избежать настоящего, в котором Фрэнсис вынуждена проживать. Она заслуживает свой собственный счастливый конец.