Четверо из Средиземья

*** Карантир рыскал по черным переходам Менегрота: когда факелы потухли, тьма сгустилась кромешная, и лишь в редких коридорах и залах лучи проникали сверху и сбоку сквозь проемы. Собственно, погоня для него и не прерывалась. Некий синда из стражи Диора всадил ему свой клинок в живот чуть раньше, чем он смог проделать то же самое с ним. Боль согнула его пополам, но сын Феанора отбросил его сильным рывком, распрямился, но стены вокруг как-то покачнулись, и он упал. Впрочем, пусть сознание и помутилось, он не терял его ни на миг. Просто все расплылось, он вскочил из последних сил, не понимая, куда делись враги, побежал вперед. Тьма сменилась светом, не ярким, а тусклым, рассеянным. Попадались навстречу фигуры, которые от него шарахались — должно быть, слуги, он их и не трогал, искал стражу. Потом зрение наконец обрело прежнюю четкость, и Морьо понял, что вовсе не в эльфийском дворце, а должно быть, в нижнем городе, или вовсе у наугрим... Пусть он и не помнил, как спускался по лестнице, метаний он не оставил. Редкие встречные жались к углам вдалеке, он все бежал и никак не мог припомнить, когда эти синдар сумели выстроить такой огромный город и в придачу создать столь огромные зеркала из сплошного стекла, что украшали отдельные дома? Письмена были незнакомые, но все же не синдарская вязь. Или нет? Он и внимания не обращал, не до того было. Впереди показались серые щиты и фигуры в доспехах, на этот раз в чёрных, не особенно высокие — он было подумал, что на подмогу Диору пришли гномы, хотя они были в ссоре. Он бросился вперед, подскочил к ближнему, рванул его на себя... И очень удивился, когда в перчатке у того появилось оружие, поражающее не меньше чем разрядом молнии. И полукруглый шлем из сплошного стекла... Нет, в войске Тингола такие шлемы не были в ходу. Атто да, атто пробовал соорудить нечто подобное для погружений в море, многие, многие сотни лет назад. Он покрутил головой, удивившись тому, что из-за какого-то гнома лежит на мощеной дороге, вскочил, но тех было слишком много. Вгляделся в лицо и понял, что перед ним и не гномы вовсе, а, похоже, смертные? Лицо атана было гладким, хотя не без тяжелых морщин у рта. И очень злым — они служили Диору совершенно точно, и их было много, а он совершенно один, а потому ничего удивительного не было в том, что его схватили под локти и поволокли прочь, запихнув в какой-то высокий сарай на колесах со стенами из железа. За компанию вместе с десятком прочих смертных, как ни странно. — Сержант, у него оружие. Холодное, клинок явно больше пятнадцати сантиметров, — крикнул один из омоновцев, выгружавший отловленных протестующих. Высоченного пленного держали за руки двое солдат. Омоновец выхватил меч и тут же получил от пленника удар в пах и порцию ругани на неизвестном языке. Державшие его солдаты отлетели в сторону как игрушки. Омоновец, матерясь, корчился на полу. Сержант подскочил к этому лосю с шокером, но задохнулся от удара — это и правда был меч, и силища у сумасшедшего была невероятная, так что лезвие пробило бронежилет и рассекло мышцы. Остальные протестующие завопили и кинулись прочь, а другой омоновец выхватил баллон со слезоточивым газом и выдал прямо в рожу мерзавцу с мечом — сам успел надеть защиту, а собратьям было не до нее. Один и упавших выхватил табельное и выстрелил в обидчика. Только газ и помог: высоченный закашлялся, краснея, хватал ртом воздух и бил наотмашь, наугад — один из омоновцев сумел попасть ему в запястье, и только тогда меч в руках ослаб, а на него навалилось разом с десяток человек. Карантир кашлял, задыхаясь. Он был намерен не подпустить к себе никого, чтобы собаки не смели взять его числом, и меча они побаивались, но тут руку прожгло огнем, он сквозь слезы разглядел капли крови на предплечье и на сером камне внизу. А потом ему и вздохнуть не дали — удерживали сразу вдесятером. Раздавались незнакомые крики. Его выволокли, усадили в отдельную повозку и куда-то повезли. — Буйного в отдельную камеру, остальных в общую, — коротко скомандовал начальник омона, когда автозак и пара—тройка сопровождающих уазиков добралась до местного участка. Карантира вывели отдельно. Связали его надежно, не просто наручниками, а заодно отыскавшейся веревкой, и полицейские до последнего с сомнением глядели на задержанного. С задержанными хлипкими мальчиками разобрались быстро, кому выписали штрафы, кому — трое суток, редких попавшихся девушек почти всех отпустили. — А с этим что делать? — кивнул наконец сержант начальнику. Карантир тряс клетку, где его заперли, выкрикивая ругательства — та, хоть и была вделана в бетонный пол штырями, грозила рано или поздно поддаться, тем более что устали он не знал. — Утихомирить бы его, а? — Чем? Газом? В участке? Все задохнемся. Прямо к участку вызвали бригаду психиатрической помощи, решив хоть так освободить себя от самой тяжелой работы. Несколько внушительных санитаров и доктор вышли; психиатр был наслышан о митинге и готовился увидеть разве что взбешенного манерами омоновцев студента, и сразу объявить, что это не их пациент, но, подходя ближе и разглядывая длинноволосого высокого парня в не больше не меньше чем средневековых доспехах, выкрикивавшего проклятья на незнакомом языке, склонялся к тому, что полицейские оказались правы. Он был в неистовстве и совершенно неадекватен, и не отвечал ни на один вопрос. — Иностранец? — А вы знаете этот язык, доктор? — Нет. Может быть, испанец, — наугад сказал он, скользнув по черным волосам. Правда, покрасневшее лицо было лишено южной желтизны. Речь не походила на испанскую, но ведь у них, вроде бы, тоже есть редкие диалекты. И потом, эти доспехи... Заигравшийся реконструктор? Доктор слышал про таких пару раз. Правда, те парни такими буйными не выглядели. — Ладно, не будем тянуть время. А то он у нас всю решетку выломает. — Вы сможете его зафиксировать на минуту? Нам нужно поставить инъекцию. — Постараемся, — тоскливо вздохнул полицейский. Его немного примиряло с необходимостью усмирять высокого то, что сразу после этого тот уедет в изолятор. А там, подумал он мстительно, он нарочно запрячет личное дело подальше, чтобы парня продержали в психиатричке подольше. Врач взял сразу тройную дозу — знал, что это чревато, но учитывая рост и вес психа, он был почти уверен, что обойдется без последствий. Успокоительное вколоть получилось только из-за того, что Карантиру вкатили разряд шокером прямо по ране — сделал это тот самый находчивый омоновец со слезоточивым газом — и от боли эльф почти потерял сознание, а потом все же отключился, и его выволокли прочь. Доспехи сняли на входе в клинику, сняли и льняную рубаху со странной вышивкой, надели больничную рубаху и прикрутили наручниками к кровати. Психиатр долго рассматривал доспехи, потом рылся в интернете, просматривая информацию о восьмиконечной звезде и реконструкции. Потом сам вызвал терапевтов и организовал медосмотр все ещё спящего пациента. Показатели превосходили человеческие, да и черты лица были необычными: острые уши и скулы, странный рисунок на радужке глаза, различие в кровеносной системе. Будто перед ним был инопланетянин. На всякий случай он велел вколоть ещё снотворного, изучая информацию по языкам эльфов нолдор — именно так назывался народ из рассказов Толкина, чьим символом была восьмиконечная звезда, а цвета — красный и черный. У пленника был очень дорогой меч и кинжал, обнаружилось несколько странных золотых монет и роскошный обруч, придерживающий кудрявые волосы — из чистого золота. Все это перекочевало в личный сейф доктора. К Карантиру он зашёл через несколько часов, когда эффект от укола должен был ослабеть. Тот лежал на постели, с закрепителями, естественно, для надежности перехваченный еще и старой простыней поперек груди. Раненое запястье перевязано и обработано, но тоже закреплено. В отдельной маленькой палате все дышало скукой и серостью, но только не для доктора. Он смотрел, как темноволосый эльф мечется, даже сейчас силясь вырваться, и тяжело, хрипло дышит. Ему не понравилось, как перевязали ранение с ожогом, и он взял на заметку напомнить сестре, не пошел бы сепсис... Потом взгляд его снова обратился к острым ушам, до которых врач не без опасений дотронулся. Нет ни малейших следов операционного шва. Очень умелая пластика? «Просто накрутил себя. Нет никаких других существ, есть другие расы. Много ты видел аргентинцев или португальцев в своей жизни? Нет? То-то же», — успокаивал себя доктор. Пациент приоткрыл темные ресницы. Взгляд был бессмысленный, как у младенца, — можно не сомневаться, он видит его сейчас как размытую фигуру, не больше. И все же... Все же доктор знал, что именно в таком состоянии, на грани бодрствования и сна, допрашивать проще всего, выходят на первый план все мысли и чаяния. — Кто вы? Помните, как вас зовут? Никакого ответа, потом пара слов на мелодичном языке, и все. Молчание. Притворяется? Нет, в таком состоянии это невозможно, потому-то доктор и стремился побеседовать именно сейчас, но пришлось уйти ни с чем. Разве что с подтвердившейся мыслью о том, что перед ним — иностранец. И с тем, что это самый любопытный случай из всех за последние годы, первый в потоке бытовых алкоголиков, шизофреников и аутистов. Ушел он спокойно, но уже час спустя прибежала встревоженная медсестра; сонливость выветрилась окончательно, и теперь под Карантиром ходуном ходила кровать, не была бы привинчена к полу — опрокинулась бы. Эльф зло вырывался, не понимая, чего хотят эти атани. Мстить, что ли, вздумали? Мало всех их подлостей выпало на его долю? Он прикрикнул погромче, что ненавидит тварей, и откинулся на постель. Голова казалась тяжелой как никогда, мысли мутились. Он увидел в руках подходившего атана тонкую иглу, рванулся, заорал, после чего явились еще двое в белых одеждах и тоже навалились крепко. Игла вошла в предплечье глубоко. Нет, больно не было, но он противился скорее по привычке. Сознание снова заволок туман, в который он и провалился. Доктор понаблюдал за ним через окошко, не особенно скрываясь — да Карантир его бы и не заметил, не в том был состоянии. Чем дальше, тем сильнее он хотел оставить этого парня себе. Как можно дольше. Даже если полиция явится для допроса или чтобы забрать его, он им не позволит. Пациент неконтактен, скажет он, и ничуть не солжет. Даже если они потребуют провести консилиум. Первый важный случай, первая настоящая загадка за двадцать лет практики, первая... Возможность практиковаться? У этого парня не было ни родных, ни даже достоверно известного имени, но доктор меньше всего хотел вызывать кого-то для розыска или сигнализировать куда-то о том, что у него потерявшийся иностранец. Полиция знает (они не звонили третий день), и хватит с него. — Он пришел в себя? Новая медсестра, только заступившая на смену, покачала головой утвердительно. — Что-то кричит. Пробовали покормить, но он отбросил тарелку. Еще бы, у нее даже колени были забрызганы чаем — не успела переодеться. Доктор поднялся. — Мы отучим его буйствовать. Морьо остервенело дёргал рукой, на которой был лёгкий, но удивительно крепкий наручник. Будто из мифрила. И кровать не поддавалась. При виде атана он дернулся, оскалившись. — Отпусти меня, морготово отродье, — выкрикнул он, — вы все, все сволочи, не способные встретить воина в честном бою! Подло, вдесятером, орочье племя. Немедленно отпусти меня, прислужник тьмы. Я сын Феанаро, лорд Таргелиона, и ты не смеешь так со мной обращаться! Будь Карантир чуть порассудительнее, он бы не стал раскрывать свое имя врагу, но в последнее время он слишком поддавался эмоциям. — Ты пожалеешь, собака, что посмел обращаться со мной так. Как я вас ненавижу, подлое низкое племя! — воскликнул он. Доктор посмотрел на него не без обычного снисхождения, но с любопытством. Совсем незнакомый язык. Некоторые слова повторялись. И никакого притворства: парень был в ярости. И, увы, совершенно нормотипичен. Это доктор тоже понял — не так, чтобы сразу, он ещё цеплялся за возможность органических расстройств, стоило дождаться анализов крови, послать его на томографию, на МРТ... Но красивое правильное лицо подсказывало, что нет. Хотя он все ещё верил, что-то да обнаружится. Что-то, что перевернет все. Так что пациент был большой его ценностью. Он склонился над Карантиром — будучи сам мужчиной крупным, он удерживал запястье с трудом, а ведь была ещё повязка с огнестрельной раной, которая причиняла, без сомнения, боль... А тот только легко поморщился. — Пожалуй, без транквилизаторов. — Лёгкое снотворное не действует. Доктор посмотрел на медсестру строго — не ее дело подсказывать. — Он почти не спал, — пожаловалась она. — Он перевозбужден. Это и так ясно. И нервничает. Надо взять анализы крови. — Снова? — Хочу послать в другую лабораторию. — И кровь из вены. Готовьте катетер. Четыре пробирки. Этого было много, но он хотел совершенно точно оставить одну про запас. — Он будет вырываться... Может вырвать… — Без рассуждений, пожалуйста. Вставим во второй раз. Могу сделать сам, — доктор холодно глянул на сестру. Посмотрел на точеное лицо Карантира, раскрасневшееся от крика. Иглы тот явно пугался. Скосил глаза с таким ужасом, точно впервые видит, а так — почти не вздрогнул. Наверняка адреналин перебивает все. Надолго его, интересно, хватит? Доктору не хотелось усыплять сознание насовсем, как он делал с прочими склонными к вспышкам агрессии. Ему хотелось понаблюдать за этим дикарём. Карантир со своей стороны испытывал холодный страх. Иглы не могли быть оружием честных эльдар. Только морготовы твари могли использовать их для убийства ядом. Он не боялся смерти, но боялся яда, который погружал в сон, а во сне он был совершенно беззащитен. — Убери это, смертное отродье, — Карантир дёрнул рукой, потом ещё сильнее — игла вывернулась, забрызгав простыню кровью. Тогда проклятый атан сжал его руку выше локтя и вставил ее сам, произнеся несколько слов железным тоном. Карантир поймал его взгляд и замер — прочитал в чужих глазах, что тот все равно поступит так, как хочет. И будет хуже. — Что вам нужно? — с отчаянием сказал он, глядя, как его собственная кровь течет по трубке. — Что вам от меня нужно? Месть? Выкуп? Тут он вспомнил, что орки — это искаженные мучениями эльфы, и похолодел. Если его ждёт такая же судьба... Неужели именно для этого нужна его кровь? Он замер, прищурившись и глядя смертному в глаза с холодной яростью. Доктор удерживал его до боли в собственной руке. Наверное, будь он здоров, у парня была бы стальная хватка. А ведь он вторые сутки не ел, пришло ему на ум. Один-два раза согласился выпить воды, и только. И ещё что-то спрашивал. Речь была ясная, членораздельная, слышались повторяющиеся слова и звуки — значит, он всё-таки не притворялся. К чему тогда весь маскарад? Помешался на сверхценной идее? Очень похоже на то. А сколько злости в лице, сколько тревоги… — Ничего не случилось страшного, — обратился доктор. — Это для исследований. Лежи тихо. Или я сумею сделать так, что станет хуже. Слова этот бешеный вряд ли понял, но тон голоса должен уловить и понять, кто тут главный. Кровь отправили на анализ, осталось договориться на исследование мозга более глубокое, чем местная энцефалограмма. Ради последней его и то пришлось переложить с постели на каталку, привязав, потом долго ждать, пока не проснется: все потому, что в бодрствующем виде мало кто мог с ним справиться, а во сне делать ее было нельзя. И она, кстати, ничего особенного не показала. Косвенно подтвердила повышенную возбудимость, но никаких скачков, характерных для эпилепсии, например. — Как теперь его везти обратно? — Медсестра глянула беспомощно. — И он третий день не ел. — Это хорошо, — зло оборвал доктор. — Может, сил убавится. Но желать дикарю голодной смерти он не мог и не хотел. Потому коротко распорядился: — Принесите обед. И инъекцию галоперидола. Можете идти. Она послушалась, принесла поднос, потом вышла, пожав плечами. Доктор глянул на Карантира, тот на него с ответной ненавистью. — Видишь это? — Доктор покрутил в пальцах шприц. — Ты же уже понял, что он усыпляет. И тебе это не нравится. Да? Не нравится все время спать? Ты же мальчик активный. — Он посмотрел, как дикарь, поджимая губы, гневно косится на иглу. — Если не хочешь укола, ешь спокойно. Без фокусов. Я освобожу руки. Но если будешь дурить — будет укол. Ясно? И он показал сперва на еду, потом на руки. Потом на шприц. И аккуратно расстегнул закрепитель на правой руке, той самой, слабой, в перевязи. Этого должно быть достаточно, чтобы суметь съесть обед в положении полулежа — доктор даже был так добр, что перевел каталку в новое положение, приподняв спинку. — Ну? Будешь есть? Карантир молча протянул руку к еде, взял тарелку и резким неожиданным броском швырнул мучителю в лицо — суп залил глаза, стек на белую одежду. Прежде чем тот успел что-то предпринять, туда же отправилась тарелка с мясом и капустой. А потом его повалили на кровать и вкололи-таки это чудовищное зелье. Его опять поглотила тьма. Карантир никогда ничего не боялся. Во всяком случае, он так думал до этого дня. Но в этот раз вокруг него кружились убитые им эльдар с ранами в груди и с кишками наружу. Среди них было огромное количество верных, которых перебили в Нирнаэт после предательства вастаков. Они проклинали того, за кем пошли, и он впервые почувствовал леденящий ужас всеобщей поглощающей ненависти. Он затравленно озирался, потом начал бормотать слова прощения, но они обвиняли его в том, что не защитил, не уберёг, сам подставил под удар, так что они даже не смогли защититься сами, потому что лорд сказал, что вастаки друзья, и они поверили лорду. Карантир забился в полусгнивших руках верных, а потом за спинами погибших в бою поднялись погибшие в шахтах Моринготто, обретшие орочий облик несчастные нолдор. И они тоже винили своего лорда. Тогда он громко закричал от ужаса. Доктор в это время умывался еще раз. Выходка его мало разозлила: он проработал в бригаде пятнадцать лет и повидал ещё и не такое: людей, вконец оскотиневших, мертвых наркоманов, людей с почти мертвым мозгом и живым телом, видел, как мясо может отслаиваться от костей у лежачего больного, да много чего такого, в сравнении с чем ещё один агрессивный безумец был мил, как котенок. И всё же, всё же… Он вернулся. Посмотрел, как тот глухо стонет и мечется во сне. Лицо теперь стало бледным, палевым, ничего от латиноса или испанца. Слышался мычащий крик. — И что ему, интересно, снится? Но он так и не хотел придерживаться традиционного протокола с этим больным. — Не хочет по-хорошему, будет по-плохому. Принесли зонд для кормления с трубкой, пластырь, скотч. Доктор глянул вниз на всякий случай: нет, руки у психа были надёжно закреплены. На повязке расплылось жёлтое с красным пятно — всё-таки разбередил рану, идиот. Трубку доктор всунул в горло без особого сожаления, царапая небо и не считаясь с тем, насколько будет больно, приклеил к щекам и вернулся часа три спустя, когда ослабевший Карантир едва мог двигать головой. Он его снова привел в полулежачее положение и снова пожелал кормить его сам. Отказникам полагался особый раствор, но его обыкновенно не было, и вместо него еду смешивали блендером. — Дрянь редкостная, но что поделать? Сам виноват. Главное было — не торопиться. Маленькими порциями, чтобы не стошнило. И все. — Нет, зонд я не уберу. Пока не станешь хорошим мальчиком. Надоест же тебе когда-то просто так лежать? Посмотрев, как дикарь хрипит и бьётся, доктор сокрушённо цокнул языком. Потом положил ладонь поверх его запястья, выворачивая до хруста. И молча глянул в глаза, улыбнувшись. Потом вышел. — Завтра, пожалуй, стоит его вымыть. — Я не… — Позовём медбратьев. Помогут держать. Карантир задыхался от этой пыточной процедуры и проклинал все на свете. Он не испытывал такого голода, как смертные, но эта унизительная и болезненная процедура заставила его пересмотреть свои взгляды. Эльф впервые посмотрел на атана с долей мольбы и тут же захрипел от боли в выворачиваемой руке. «Отрешиться... Вспомнить Валинор... Атто... Аммэ...» Перед глазами ясно встал последний день отца и его укоризненный взгляд: «Ты меня разочаровал, йондо. Ты не имел права умирать, не выполнив клятвы». Карантир распахнул полные ужаса глаза и задёргался, вцепился зубами в омерзительную трубку, которую так и не убрали, замычал почти умоляюще. До утра он смотрел в потолок, тяжело дыша и больше всего на этот раз боясь провалиться в обморок или заснуть. Услышав шаги мучителя, повернул голову к двери. Он был почти рад появлению живого существа. Замычал просительно. Доктор его понял без всяких слов. Сел напротив. — Убрать? Правда? В последний раз ты не был так разумен. Он снова достал лекарство и приготовил инъекцию у него на глазах. Отложил в сторону. — Ты же уже понял, что будет дальше, если снова начнёшь дурить, мальчик? С этими словами доктор нагнулся и содрал лейкопластырь, а с ним выдернул и трубку изо рта. Дал отдышаться. — Лучше? Будешь очень умным мальчиком, отправимся купаться. Нет, веры тебе никакой нет, потому я позову подмогу, конечно, — и он вернулся за парой санитаров. Душевая в психиатрии знавала лучшие времена, но они окончились лет тридцать назад. Потолок пошел пятнами плесени, а желтоватая плитка на стенах ещё держалась. Стояла пара новых пластиковых кабин, но доктор сделал выбор в пользу чугунной ванны. Ему было немного любопытно, окажется его инопланетянин во всем таким же, как остальные, или нет? Анализы крови пришли вроде и такие же, как у многих, и в то же время нет. Много лейкоцитов, но никаких признаков заражения. И другие параметры странные. Обнаженный, этот пациент лежал сейчас перед ним, за спиной два санитара. Сложен как греческий бог, идеальное стройное тело, грудь вздымается испуганно и взволнованно. Доктор сам ощутил почти что желание, когда включили душ и начали его мыть. Карантир следил затравленно за каждым его движением. Молчал, вздрагивая, когда доктор касался шприца. Он не понимал ни одного слова — резкий странный язык, даже на наречие вастаков не похож. Он пытался заговорить на гномьем или даже на языке племени Ульдора, но не верил, что его поймет мучитель. Его притащили в видавшее виды помещение, он брезгливо поморщился, оглядываясь, но когда ему указали на желто-белую лохань с водой, сопротивляться не стал. Послушно лег в воду, переводя внимательный взгляд с одного атана на другого. — Я сам, — в голосе у него появились просительные нотки, — я сам. Пожалуйста… Это было унизительно — лежать так, пока его моют. Он не был так беспомощен, как старший брат после плена Моргота, и мог обслуживать себя сам. — Послушайте. Вы понимаете меня? — он повторил эту фразу на синдарине, на кхазад и на вастакском наречии, — вы меня не понимаете? Совсем нет? Я эльда. Эльф. Эльфийский лорд. Доктор уловил его интонации, хотя слов не понял, и последнего «я эльф» я тоже. — Развяжите, — сказал он санитарам. Не стоило бы рисковать, тот мог кинуться. На памяти врача таких пациентов у него не было, но вот парня развязали, и тот сам залез в лохань. Потрогал льющуюся воду и кран, как какое-то чудо, погладил пальцами, покрутил вентили. — Не трогать. Доктор отвел его руку. Показал глазами на него. — Мой себя. Отошел на несколько шагов, полюбовавшись им. Его дикарь, похоже, даже не знал, что такое мыло, к бруску и не притронулся, хотя мочалку взял. Хорошо, можно не видеть водопровода, но мыло? Эльф откинулся на край бортика, наслаждаясь теплой водой. Мышцы указывали на человека, знакомого со спортом — или с большими нагрузками. А еще на гладкой груди и на боках обнаружились шрамы — поджившие, будто от холодного оружия. Может быть, участвовал в стычках или спортсмен. Карантир, отойдя от первого шока, когда ярость и боль застилают глаза, теперь окончательно убедился в том, что эти атани очень странные и вещи у них тоже. Ладно, они неплохо умеют обрабатывать и плиты, и трубы. Но откуда шла вода? Теплая? Наверняка тысячи рабов качают насос, чтобы вода шла по трубам и лилась сама. Мочалка была тоже из странного материала — не трава и не лыко. Мучитель не разрешал делать что-либо, кроме мытья, и Карантир, поглядывая на него зло, все же не стал нарваться и занялся мытьём. Тем более, он сам этого жаждал после боя. Он нырнул в воду с головой, отмывая влажные темные волосы, потом вынырнул, отфыркиваясь. — Все, спа-процедуры окончены. Поднимайся. Вылезай. Ему подали полотенце, потом отвезли в палату, хотя тот и возмущался. Там их с доктором снова оставили одних. Доктор подошел, проводя пальцами по безволосой груди. — Уж прости, пришлось тебя связать снова. Но я подумаю насчет того, чтобы держать тебя без наручников, если продолжишь вести себя хорошо. Ткань, которой ему велели обтереться, была ветхая и мягкая. Явно не шелк и не лён. Очень тонкие нити и странное плетение. Карантир не разбирался в женских делах и в тканях, поэтому долго рассматривать не стал. Тем более что его схватили за руки и снова повалили на кушетку. Он хотел было вырваться, но его остановил проклятый страх перед мороком волшебного сна. Моргот их всех раздери, он никогда не боялся, но эта игла и сны... Его привязали к кушетке. Карантир сделал попытку объяснить, что не будет сопротивляться, но его все равно связали. Он глянул на раненую руку: ерунда, ещё пара дней — и все заживёт, не такое переживал. Но… Его докатили до палаты, и мучитель вновь навис над ним, бесцеремонно касаясь его тела. Собственнически. Как раба. Карантир вздрогнул от отвращения и с мольбой выдавил: — Золото. Братья заплатят. Сколько скажете. И снова повторил на всех знакомых языках про золото. Смертные алчные, они должны соблазниться. Лишь бы он понял… Просьбы его и в этот раз не возымели действия. Доктор их не слушал. И продолжил свое: — Мне нравится, что ты стал спокойнее. Пожалуй, небольшие дозы нейролептиков тебе не повредят. Обычно они гасили сознание полностью, не оставляя пациенту ничего, кроме простейших инстинктов, но этот был слишком сильным. Разве что движения чуть замедлились. Он все просил о чем-то, наверное, отпустить. Красивый язык. Доктор покачал головой отрицательно. — Ты опасен для окружающих. И потом, что за стремление сбежать? Думаешь, в полиции будет лучше? Там бы тебя избивали до полусмерти каждый день, ничего больше. Так что незачем так рваться. Повредишь запястья, — он погладил его по предплечью, снова по груди, по стальным напрягшимся мышцам живота. Потом вышел ненадолго — принес ему расческу. — Ухаживай за собой. Иначе волосы придется обрезать. «А это будет плохо. Все заметят странную форму ушей», — подумалось доктору. Он вышел, оставив предписание: небольшие дозы успокоительного, держать по-прежнему связанным.