Грим

      Перед тем, как улечься в постель под теплое одеяло, Ремус присел на кровать, облокотился на тумбочку, склоняясь над телефоном, и начал набирать номер.       Еще до того, как уехал в Хогвартс, он потратил, наверное, неделю на то, чтобы найти способ зачаровать этот телефон. В отличие от некоторых других магловских предметов техники, он сам по себе работал довольно просто, по крайней мере, точно проще, чем электричество и все предметы, работающие на нем. Пришлось немного попотеть, но зачаровать его все же удалось, так что он теперь не только может исправно работать на территории Хогвартса, но еще и под воздействием практически всех проклятий, защитных заклинаний против изобретений маглов, некоторых не очень замысловатых зелий. А также, его теперь нельзя физически сломать и даже повредить, ни заклятием, ни вручную.       Рем поднес трубку к уху, прислушиваясь к гудкам — они прекратились уже через пару секунд, а в трубке послышалось:       — Алло?       — Роб, — улыбнулся Ремус — даже в груди как-то потеплело, когда он услышал его голос. Не то, чтобы он уже соскучился, просто приятно его услышать.       — Привет, — тепло отозвался Роб улыбающимся голосом. — Боже, я так рад тебя слышать, будто мы уже сто лет не виделись. А ведь созванивались только вчера вечером…       — Я тоже рад тебя слышать, — искренне ответил Рем. — Не забывай: я совсем скоро приеду.       — Как же я забуду? Я буду встречать тебя, — ласково напомнил Роб. — Ну как первый рабочий день?       — Ой, все шикарно. Мне удалось расположить к себе детей разных возрастов, кое с кем уже проходили кое-что новое, а с кем-то пока только знакомились. Может, я слишком рано делаю такие выводы, но мне кажется, что все будет отлично. Хотя, если честно, я ожидал, что будет сложнее, и из-за этого мне неспокойно: а вдруг где-то есть подвох, который я не вижу? вдруг сегодня все прекрасно, а завтра, например, вылезут такие проблемы, о которых я даже не думал? — Ремус сдвинул брови и лег на кровать, держа телефон прижатым к уху и глядя в потолок. Это правда не давало ему расслабиться. Сегодня в работе все хорошо, а что может быть завтра?       — Я уверен, что ты со всем справишься, — успокоил Роб. — Я не удивлен, что ты понравился детям, и уверен, что завтра все пройдет так же хорошо. Может, будут какие-нибудь трудности, но куда же без них? Это ведь подростки.       — Это да, — задумчиво согласился Рем. — А твой день как прошел? — спросил он, спустя паузу.       — Да как всегда, — отмахнулся Роб. — Все по старому: газета, тупые статьи, Спенсер в пене, орущий о том, что мы ничего не успеваем. Какое-нибудь кино на ночь…       — Какое-нибудь? — уточнил Ремус с улыбкой. — Опять «Красотка»?       — Я считаю, меня нельзя осуждать, — деловито отметил Роб, и Рем рассмеялся. — Во-первых, это фильм с гениальной актерской игрой, во-вторых — это потрясающая история, которая, к сожалению, не имеет ничего общего с реальностью, так что я засмотрю эту несчастную касету до дыр, пока в жизни не начнет происходить что-нибудь подобное.       — По-моему отличный план, — одобрил Ремус, все еще посмеиваясь. — И я ничего такого не говорю, наоборот — прекрасно тебя понимаю. Я тебе рассказывал, что я перечитывал всего «Властелина колец» раз двадцать-двадцать пять?       — Чего?! — ошеломленно воскликнул Роб, и даже показалось, будто бы до этого он лежал, а сейчас вдруг поднялся. — Двадцать пять раз?! Я даже «Браство кольца» до конца ни разу не довел!       — Как же ты смог, — поразился Рем. — Как можно обладать такой выдержкой?       — Да уж, я очень сильно сдерживаю себя, — нарочито серьезно поддержал Роб. — Это тяжело мне дается, но я справляюсь. А вообще, Рем, — уже без шуток, — я не очень понимаю фишки этой книги, а тем более того, как можно столько раз ее перечитать.       — Ну как же, — удивился Рем, — это ведь гениально!       — Да ладно? — скептически отозвался Роб.       — Нет, правда! — горячо заявил тот. — Мало того, что это уникальный и суперпродуманный фэнтезийный мир, так это еще и история, где поднимаются такие сложные темы, как, например, власть — что она из себя предствляет, насколько она опасна и почему людей так к ней тянет, или сила — что это такое, и как она связана с властью. Во «Властелине колец» показываются слабые стороны сильных и сильные стороны слабых, и это заставляет задуматься о реальных стереотипах, существующих в жизни. Рассказывается о войне, о чести, о дружбе и любви. Да там обо всем на свете, о чем вообще речь? И ко всему прочему, там есть Арагорн.       — До последнего я сомневался, стоит ли мне ее дочитывать, но ты меня убедил, — захохотал Роб. — А он тебе нравится? — без задней мысли спросил он.       — Да, очень, — честно ответил Ремус. — Когда я был подростком, меня разрывало между ним и Арвен, но с возрастом я почему-то симпатизирую ему все больше. Есть в нем что-то такое… не знаю даже, как объяснить.       — Но что именно? Характер? То, как он ведет себя, то есть, загадочность? Или храбрость и сила? — с интересом спрашивал Роб, и Рему даже не верилось, что ему правда хочется говорить об этом.       — Это все тоже, но здесь скорее что-то другое, — пожал плечами тот, раздумывая. — Наверное, меня восхищает и завораживает то, что он столько лет провел в скитаниях, столькому там научился, и такой оторванный от людей, но при этом так защищает Фродо, так самоотверженно сражается… — В животе вдруг похолодело, а сердце забилось быстрее, но он продолжил: — Он стал изгнанником из-за своего предка и не может простить себе прошлого, к которому не имеет никакого отношения, и из-за этого совершенно не претендует на трон Гондора. Он не понимает, каким прекрасным был бы королем, и в течение книги он переходит через себя, пройдя столько сражений, он дает себе шанс, благодаря жажде жить и спасти людей своей страны, надежде на уничтожение кольца, собственному таланту быть полководцем и любви к Арвен. Не знаю, он такой очаровательный в своих сомнениях при наличии буквально дара сражаться и руководить. Люди относились к Арагорну с презрением, — подытожил Рем, чувствуя, как колотиться сердце, — хоть он и был прекрасным человеком. Но в итоге он доказал самому себе, на что способен, понял, что не обязан идти по пути своего предка, и все вокруг узнали его настоящего, зауважали и полюбили. Он осознал, что тоже имеет право на любовь, в конце концов, и она не должна быть трагической. Он может быть вместе с любимым человеком, ну, в смысле, с эльфом, и заслуживает этого.       — Бо-же, — выдохнул Роб, не давая навязчивым мыслям Рема заполонить голову раньше времени. — Ты так рассказываешь, что я сейчас в него влюблюсь, — признался он. — Я и не думал об этом, пока читал… Я просто постоянно видел это описание их пути, переходов то через лес, то через реку, то они на тропе, то сошли с тропы, и вдруг Фродо ранили Всадники, но они немного побыли у эльфов, и опять куда-то идут.       — Есть немного, — нервно усмехнулся Ремус, уже практически сдерживая дамбу в своей голове, не давая этим мыслям нахлынуть в мозг — в противном случае они уже оттуда не уйдут.       — Но то, что ты говоришь… Я реально возьму и начну читать сегодня же.       — Правда? — встрепенулся Рем и вылез из собственной головы. — Я думал, что тебе иногда не очень интересно то, что я рассказываю. Я везде вижу целую кучу скрытых смыслов и порой душню, поэтому думал, что тебе не очень…       — Издеваешься? — воскликнул Роб. — Да это же потрясающе! Я обожаю, когда ты о чем-нибудь так рассказываешь, я бы слушал тебя бесконечно, — искренне произнес он. — Иногда чувствую себя совсем тупым рядом с тобой, но плевать, мне слишком нравится то, как ты мыслишь. И мне жаль, когда ты резко переводишь тему или замолкаешь, потому что думаешь, что мне неинтересно.       — Надеюсь, ты знаешь, что ты не тупой? — нахмурился Ремус.       — Точно не такой умный, как ты, — уверенно заявил Роб. — Только не говори, что это не так. Мне правда нравится, когда ты говоришь, не думай, пожалуйста, иначе. Ты вовсе не душнила.       — Ты меня сейчас очень успокоил, — честно признался Ремус, и у него даже от сердца отлегло. — Спасибо тебе.       — Да за что же, — тепло отозвался Роб, и они оба замолчали.       — Я бы поцеловал тебя сейчас, если бы был рядом, — вдруг тихо сказал Рем, и сразу же услышал, как у Роба сбилось дыхание.       — Как же я этого хочу, — отозвался тот. — Я уже соскучился… Это вообще нормально?       — Конечно, — улыбнулся Рем. — Совсем скоро приеду, Роб.       — Жду, очень, — отозвался он.       Они проговорили еще минут пятнадцать перед тем, как попрощались. Ремус чуть отпустил себя и не отказывал себе в озвучивании своих размышлений, о которых раньше Робу не рассказывал. Тот, кажется, был этому рад и действительно слушал его с искренним интересом. Рем в который раз подумал, как заблуждался насчет него. Договорив и пожелав друг другу спокойной ночи, они тепло попрощались, Ремус положил трубку и залез под одеяло, оставаясь наедине со своими мыслями.       Тут он и вспомнил, что говорил про Арагорна. Вот она, истинная причина симпатии к нему…       От этой мысли было не то хорошо, не то противно, не то стыдно за самого себя, не то светло на душе. Оказывается, Рем видит в Арагорне Сириуса. Или в Сириусе Арагорна? Впрочем, неважно, главное то, что он ассоциирует их друг с другом, в глубине души надеется на то, что Сириус не убийца и преступник, не предатель, а просто Странник, который винит себя в чужих ошибках. Выходит, Снейп был прав: Ремус далеко не такой хороший и принимающий, каким хочет казаться самому себе. Да, он, конечно, не покрывает его и не содействует, но не хочет обрекать его на наказание потому, что надеется на то, что это все какая-то страшная ошибка, получается?       Отвратительно. Любовь к тому, чтобы наделять людей не присущими им качествами, к тому, чтобы выстраивать в голове идеальный для себя образ человека, который на самом деле вовсе не такой, перешла все границы. Теперь Рем пытается закрыть глаза на чудовищные поступки и выгородить его.       Противно от самого себя… Давно такого не было. Он уткнулся лицом в подушку, полностью забравшись под одеяло, и схватился за волосы. Как же это?       Нет, он не будет его ненавидеть, он не будет искать его, как хочет Снейп, он не отдаст его дементорам, но точно так же он не будет думать о том, что есть надежда на то, что все это неправда, а Сириус весь такой хороший и очаровательный, а это все ошибка, ложь, он не мог такого совершить, это не про него. Больше невозможно обманывать вот так самого себя. Нужно просто это принять.       Ремус был сейчас невероятно зол, но это была горькая злость, от которой все время сами собой наворачивались слезы. Это был гнев из-за бессилия, из-за разочарования и слабости. Ком, вставший в горле, как полагается, вырвался наружу горючими слезами, и Рем прижал к лицу кусочек одеяла, не в силах больше их сдерживать.       — Что же ты делаешь, Сириус, зачем… — прошептал он, всхлипывая.       Что это, и как это назвать? Неужели в нем все еще говорят старые чувства, и это оттого так больно? Абсолютно точно, это они, здесь даже речи быть не может, глупо с этим спорить. А может, это еще и обида, несправедливость, с которой остался Ремус после того, как Сириус сел? Или это огромное желание справиться, переболеть, пережить эту историю, которое, на самом деле, никак не поможет? А правда, что, если Рем все это время себя обманывал? Если он не справился, если он все еще там, возле этой воронки, пустым взглядом смотрит на кровавый асфальт и думает о том, что его любимый человек оказался предателем и убийцей?       Скорее, все вместе.       Нет, конечно, все не так. То, что сейчас происходит с Ремусом, это нормально. Он смог справиться, он все смог, а то, что к нему спустя годы вернулось это чувство бессилия, брошенности и обиды — абсолютно нормально. Человеческие чувства склонны к рецидивам, ничто нельзя отпустить полностью и больше никогда не вспоминать. Рем может вспоминать, может вот так рыдать в одеяло сейчас, и ничего такого в этом нет, он имеет на это право.       С этими мыслями слезы хлынули с новой силой. Перед глазами стоял портрет Сириуса из «Ежедневного Пророка» и листовок с надписью «Разыскивается». Эти замученные, несчастные голубые глаза, такие безжизненные, но такие честные в своей безжизненности. Сириус вообще человек с самыми честными в мире глазами, и неважно, что они иногда врали. А сейчас в этих глазах не было ничего, кроме мрака и страдания.       Он человек. Такой же, как и все люди, не хороший и не плохой. Он просто человек, который допустил такую ужасающую ошибку и свернул не на тот путь, но это ведь не значит, что все было ложью? Любовь, дружба — это все было по-настоящему, и Ремусу сейчас до дрожи от этого больно. Сириуса нельзя сажать, пускай он будет на свободе, что бы ни было у него в голове. Но также нельзя надеяться на то, что во всем этом есть какой-то подвох. Он предал Поттеров, он убил тех людей и Питера, и ничего тут не попишешь. Нельзя лишать его возможности нормально жить, но и нельзя стараться спасти его образ в своих глазах. Просто нужно понять: он уже совсем другой. Ремус его не знает.       Это все так тяжело и больно. Рем так устал повторять себе, что он справится. Ему просто по-дестки хотелось быть счастливым, чтобы больше не болело. Но болеть продолжало, да еще как. Как же больно. Боль держит его за грудки, хватает за шею, душит, не дает дышать.       Как здесь справиться? Как найти в себе силы преодолеть и искренне пойти в будущее, не обманывая себя? Он зарылся в одеяло еще глубже и, прикрыв глаза, всхлипывал, не пытаясь остановить потоки слез, появляющиеся с перерывами.

***

      «Бред», — усмехнулся Ремус, как только проморгался с утра, поморшился от солнца, ударившего в глаза, и встал умываться и чистить зубы.       Лицо немного опухло от ночных слез, веки покалывало и побаливала голова, но сейчас все это было так незначительно. Безумно хотелось уже начать работать, продолжить взаимодействие со студентами и снова пройти это испытание тем, как их заинтересовать. Все ночные мысли, все рассуждения сейчас казались каким-то странным, эмоциональным, далеким срывом, который случился просто-напросто от нервов.       Вот Рем сейчас стоял, глядя на себя в зеркало и бреясь заклинанием, и у него внутри не было ни капли вчерашней тоски. Он конструктивно оценивал ситуацию, и ему не хотелось уже задохнуться, наконец, чтобы больше никогда не думать о Сириусе. Сириус давно незнакомый ему человек, так что все это глупо, почти двенадцать лет ведь прошло.       Утро правда вечера мудренее: у Ремуса, например, утром всегда было намного больше мозгов, чем ночью, несмотря на то, что в первый час после пробуждения ему хотелось убить любого, кто с ним заговорит (хоть это и довольно редко случалось) самым изощренным способом. Именно поэтому он в очередной раз коротко вздохнул, вспоминая вчерашний срыв, закончил бриться и решительно подумал о том, что подкосить его не так уж просто, как может показаться.       Уже через пятнадцать минут он не менее решительно шагал на завтрак, прогоняя в голове материал урока и иногда возвращаясь к мыслям о том, как бы начать ненавязчиво присматривать за Гарри, чтобы от этого и польза была, и он ничего не заподозрил.       Приемы пищи преподавателей проходили отдельно от студентов: не в Большом Зале, а в столовой в крыле учительских спален. Ремус прекрасно помнил, что студенты никогда не пересекались с преподавателями во внеучебное время, но все равно очень удивился, обнаружив, что у учителей, оказывается, все отдельно. Спят они отдельно, едят отдельно, занимаются делами в своем крыле, общаются друг с другом, также не покидая крыло. Лишь по праздникам, на пирах, они в Большом Зале вместе со всеми студентами, а во все остальное время, не на учебе, они по инструкции никак не должны с ними пересекаться. Ремус прекрасно понимал, для чего это сделано, однако такая строгость все равно казалась ему немного чрезмерной. А если, например, что-то случится глубокой ночью? Если ситуация не терпит отлагательств? Даже в этом случае студенты обязаны идти либо в кабинет к своему декану (который уже видит десятый сон в своей спальне), либо сразу к Дамблдору, спальня которого находится то ли под кабинетом, то ли над — Рем так и не понял. В таком случае все может закончиться не очень хорошо.       В школьные годы Ремус только один раз бывал в учительском крыле, и то без разрешения, но никогда не видел в нем ничего, кроме комнаты того самого профессора Фоули, который преподавал ЗоТИ у него на шестом курсе. И потому, попав туда сейчас, он действительно сильно удивился. В общем, крыло мало отличалось от всех остальных мест Хогвартса: те же каменные стены, те же картины на них, те же свечи, те же двери, как в аудитории, только в спальни. Только это крыло не ограничивалось какими-то там маленькими комнатками, как в общежитии. Учительские спальни были большие, с широкими окнами, с просторными и зачем-то двуспальными кроватями, матрасы на которых заслуживают отдельное место в раю. В каждой спальне была своя ванная комната с санузлом, и не просто душ, какой был в спальнях студентов, когда учился Рем, а самая настоящая ванная чуть ли не с джакузи в средневековом стиле.       Что касается столовой — здесь преподавателей тоже не обделили: один большой дубовый стол, естественно круглый, стоял в центре, а за ним расположили стулья, которые скорее можно назвать креслами — с мягкой коричневой обивкой, со спинкой, украшенной узором из золотистых нитей. Деревянный каркас кресел был весь резной, и в этой резьбе четко выделялись либо англосаксонские символы, либо обыкновенные староанглийские магические руны. Окна в столовой были огромные и состояли из цветных фигурных стеклышек, которые так красиво пропускали солнечный свет и оставляли на полу и на столе свои цветные блики. Такая роскошь, конечно, в меру поразила Ремуса — он почему-то ожидал, что преподаватели живут в спартанских условиях, но это было еще не все.       Дверь в столовую находилась в правом углу, относительно ее, и поэтому, если зайти в нее, не озираясь по сторонам, и сесть за стол, то сразу этого и не заметишь. Но Ремус вчера впервые зашел в нее, озираясь, и внимание: на стене слева от входа висел огромная помпезная картина, а именно — портрет Мерлина в полный рост. Вот, при виде чего напрочь отвалилась челюсть. Сомнений в том, что это Мерлин, не было никаких, потому что Рем миллионы раз видел его портреты в книжках и в учебниках, и несмотря на то, что изображали его везде по-разному, так как его настоящая внешность до нынешних дней не дошла, не узнать его было невозможно. Большой, величественный человек с белой бородой до самых ног, мощными белыми усами, как у немолодого кота, под крупным носом и со спокойным лицом. Пушистые белые брови выглядывали из-под темной бархатной шапочки, похожей на берет, которую носили в то время, глаза непонятного цвета окидывали взглядом всех присутствующих, но не оценивали, не следили и даже не сканировали, как глаза Дамблдора, а просто созерцали. Облачен Мерлин был прямо-таки в королевское одеяние из богатого красного бархата, в руке держал резной деревянный посох, а в качестве плаща ему служила огромная меховая накидка, из пушистых хвостов каких-то зверьков. Ремуса, безусловно, зачаровывала вся эта картина, но он очень сомневался, что Мерлина, которого так прославляют за его великодушие, за его мудрость и кротость, стоило изображать в накидке из хвостов настоящих животных. На его субъективный взгляд красоты в этом никакой не было, а наоборот — веяло чем-то всемогущим, неприятным и опасным.       Вот и сегодня, только зайдя в столовую, Ремус взглянул на Мерлина, и тот вновь приковал его взгляд. Интересно было то, что тот почти не двигался, а лишь окидывал помещение взглядом и иногда слегка поворачивал голову, но никогда не сходил с места и тем более с картины. Наверное, это от того, что он на картине какой-то не очень живой, а слишком огромный и величественный, потому и ведет себя не так, как все остальные люди на портретах, а как-то полуживо.       Под его ничего не выражающим взглядом было немного не по себе, и Рем отвернулся от него и сел за стол на свободное место, вежливо здороваясь с пришедшими коллегами.       — Доброе утро, Ремус, — улыбнулась Чарити Бербидж, доброжелательная женщина плюс-минус его возраста, преподавательница Магловедения, сидящая рядом с ним.       — Доброе утро, — удивился тот, тоже радостно улыбаясь — она была человеком, с которым он сразу нашел общий язык и чувствовал себя вполне комфортно. Не то, чтобы все остальные учителя не приняли его и желали ему смерти, или просто игнорировали его существование и относились к нему пренебрежительно — нет, просто больше половины из них преподавали, когда он сам учился, и оттого общаться с ними наравне, как с коллегами, было как-то странно. — А у Вас что — тоже первый урок? Не рановато ли для спецкурса?       — Рановато, но по-другому не получается, — устало вздохнула та, попивая черный кофе из фарфоровой чашки. — У вас слишком забитое расписание, с основной-то нагрузкой, слишком забитое расписание, так что приходится ставить спецкурсы первыми-вторыми уроками, потому что последние у студентов забиты основными предметами. Я вообще считаю, что такой большой школе, как наша, давно пора обзавестись бо́льшим количеством учителей, а то это ад какой-то. Вы один, например, учите почти триста студентов в неделю, и притом по нескольку раз каждый курс… Даже страшно представить, если честно.       — Ну, я пока не прочувствовал на себе весь спектр измотанности от количества студентов и материала, который нужно им дать, — пожал плечами Ремус. — У меня только второй день, так что… — Он усмехнулся, понимая, что Чарити права, и к концу года ему будет очень тяжко, и положил себе в тарелку яичницу с беконом.       — Но дети от Вас уже в восторге, — сообщила Чарити. — Мне четвертый курс вчера все уши прожужжал про Вас и про то, какая интересная у них была пара.       — Это радует, — действительно обрадовался Ремус, чувствуя, как на душе стремительно теплеет. — Но все же не будем забывать о том, что у них за все время учебы не было ни одного нормального педагога по предмету. У них у всех попросту пробелы за большинство тем прошлых лет! Я, конечно, планирую все это восполнять, но пока представить себе не могу, как удастся все это нагнать.       — Ох, это да, — нервно хихикнула Чарити. — Знаете, кто в прошлом году вел ЗоТИ?       — Кто? — нахмурился Рем, даже боясь себе представить — эту несчастную ЗоТИ уже кто только не вел. Чарити многозначительно поджала губы, а он еще больше посерьезнел и медленно обернулся на портрет Мерлина. Та прыснула в кофе и рассмеялась.       — Ну нет, не настолько, — замотала головой она. — Хотя, я бы уже не удивилась. Златопуст Локонс.       — Погодите-погодите… — задумался Ремус, припоминая, где он слышал это имя. — Что-то знакомое. Это случайно не тот колдун, который выпустил целую серию книг о своих приключениях, которые на самом деле произошли не с ним?       — Именно, — кивнула Чарити. — И что же Вы думаете? В конце года Гарри Поттер с другом и с Локонсом забрались в Тайную Комнату, и Локонс умудрился сам себе стереть память своим фирменным заклятьем.       — М-да, — протянул Ремус. — Хотя, в принципе, ничего нового. В Хогвартсе все время что-то случается, даже когда нечему случиться.       — Это правда, — кивнула Чарити со вздохом. — Вы, кстати, уже видели новый выпуск «Ежедневного Пророка»?       — Нет, — напрягся он, тут же чувствуя неладное. — Только сейчас с совой должны доставить.       — А совы уже прилетали, и оставили выпуски всем, кого не было на месте на столе. — Она указала на противоположный край стола, где было три свободных стула, на котором лежало несколько круголых свертков газет. Рем достал палочку, призвал один из них и распаковал газету.       Что б тебя.       «СИРИУС БЛЭК ЗАМЕЧЕН В ТРЕХ МИЛЯХ ОТ ХОГВАРТСА»       «С добрым утром», — недовольно подумал Ремус и всердцах швырнул вилку на стол, а та заодно звонко громыхнула по тарелке. Все головы мирно беседующих друг с другом преподавателей — профессора Флитвика, профессора Макгонаголл, профессора Стеббель, профессора Трюк, тотчас повернулись на него. В глазах у каждого читался явный вопрос. Рем готов был поклясться, что если бы он обернулся, то увидел бы на себе глубокий и непонятный взгляд Мерлина. Вилку он сразу же поднял, сделав вид, что она упала сама, и учителя по очереди отвернулись.       — Приехали, — вполголоса произнес Рем, поглядывая на Чарити — согласно поджала губы и кивнула.       — Что же будет с Гарри Поттером, — тоже тихо произнесла она. — Он ведь найдет его, я даже в этом не сомневаюсь. Человеку, который смог сбежать из Азкабана, не составит труда пройти мимо дементоров второй раз и пробраться в школу. Министерство бессильно… Мракоборцы не могут найти его, хоть и прочесывают окрестности целыми днями…       — Мракоборцы искали его поблизости? — еще сильнее понизил голос Ремус.       — Да, мне рассказала моя знакомая — она работает у них секретаршей. Говорят, ни Фадж, ни глава мракоборцев не поставили в известность Дамблдора.       Ремус взглянул на свою яичницу с беконом, не понимая, почему его опять так это волнует. Вот он вроде каждый раз смиряется, так ведь? Решает, что больше не переживает об этом, потому что искать Сириуса и сдавать властям он не собирается, но и передвижения его также не должны Рема волновать. Но в газете опять появляется какая-то новость, и он вновь подскакивает на месте от изобилия эмоций. Да он, вашу мать, даже предвидел это! Он знал, что Сириус рано или поздно окажется здесь, не знал только, с какой целью. Мерлин, неужто он действительно хочет убить Гарри и таким образом воскресить Воландеморта и воссоединиться с ним?       Ремус сам не понимал, почему, но как-то ему слабо в это верилось. Ну не может быть все так! Или может, а он опять пытается оправдать Сириуса и сделать его хорошим, чтобы не разочаровываться в нем до конца? Черт, да почему же все так сложно.

***

      Вместо третьей пары несдвоенным стоял первый урок в этом учебном году у третьего курса Гриффиндора и Слизерина, в параллели, где учился Гарри. Ремус волновался даже сильнее, чем обычно, но вчерашний день и сегодняшние две пары прибавили ему веры в себя и дали надежду на то, что, быть может, Дамблдор действительно не зря пригласил его на эту работу. Может, правда все получится?       Рем нервно перебирал листы пергамента на столе в аудитории, дожидаясь студентов. Это занятие он также планировал практическим, поэтому ни пергамент, ни учебник, лежащий перед ним, ни план урока ему сейчас не понадобятся, однако он все равно теребил их, вцепился в них так, будто бы от них зависит его будущее. Все это из-за Гарри. Если честно, Ремус сам не понимал, почему так волнуется: он ведь уже виделся с ним, даже перекинулся парой фраз. Эта пара не станет великим символом воссоединения Гарри с единственным оставшимся близким человеком его родителей, они не замрут, глядя друг на друга и все понимая, как в семейных драмах. Но волнение не уходило даже после этих мыслей.       Нет, в глубине души он все же понимал, что пересечься с Гарри в поезде — далеко не то же самое, что провести у него урок. Он теперь не мимолетно взглянет на него, отмечая, как же он похож на папу, а будет учить его, будет видеть в нем друзей. Возможно это даже дастся ему нелегко. До момента встречи с Гарри, Ремус был уверен, что пережил смерть Лили и Джеймса, смог принять ее, смириться и пожелать им спокойного сна. Но при виде Гарри что-то зашевелилось. Или это тоже лишь рецидивы, как с Сириусом? Да, отголоски прошлого, той жизни.       «Лучших лет, которые никогда не вернутся», — зачем-то подумал Рем, и тут же мотнул головой, отгоняя хандру. Что-то многовато ее в последнее время, не так ли? Хватит уже сожалеть — это ни к чему, кроме подавленного состояния, не приведет.       Он вздохнул, и услышал голоса и топот за дверью. Они здесь. Что ж, нужно собраться и выдать свой максимум, как и всегда.       Как только студенты вошли, и Рем отвел их в учительскую, где будет урок, и отогнал Пивза по дороге, он немного подуспокоился и почувствовал свои силы, а студенты ощутили это тут же. Ему снова удалось сделать так, чтобы смотрели они только на него.       Он обожал программу третьего курса, потому что это знакомство и защита от опасных магических существ, демонов, духов и всего прочего, к чему сам Ремус имел самое прямое отношение (но это так, детали). Сегодня они должны проходить боггарта, существо, меняющее облик, превращающееся в главный страх колдуна, стоящего перед ним. По методичке: студенты знакомятся с таким понятием, как боггарт, изучают места его обитания и способы предотвратить его появление, а также учат заклинание «Риддикулус», которое превращает страх во что-нибудь смешное или забавное, напрочь отбивающее боязнь.       Естественно Ремус считал, что лучше всего материал запоминается, если пробовать его на практике и как следует отрабатывать. Методичка с этим не соглашалась и вообще привычно душнила, а вот Дамблдор официально разрешил Рему вести уроки в любом формате, в каком он посчитает нужным. Поэтому и этот урок он собирался сделать практическим и вчера даже выловил ради этого настоящего, живого боггарта, который любезно завелся в шкафу в учительской.       А в учительской, как на зло, оказался Снейп. Как только Ремус запустил всех в комнату и собирался закрыть дверь, как из недр шкафов, прямо как Рем — старых потрепанных жизнью, стульев, стоящих друг на друге, и кресел с подпорченной обивкой послышался недовольный, язвительный низкий голос:       — Не закрывайте, Люпин, — хмыкнул он. — Я не хочу смотреть на ваши забавы.       Тот тяжело вздохнул, поглядывая на толпу хлопающих глазами третьекурсников и читая про себя мантру о том, что нельзя срываться и вести себя непрофессионально. Вчерашняя беседа со Снейпом хорошенько подпортила настроение и душевное спокойствие, так что сейчас, глядя в его насмешливое лицо, в его черные черные хищные глаза и на крючковатый нос, он не мог не чувствовать некоторое раздражение. Снейп поднялся с кресла, в котором сидел, быстрым шагом подошел к двери и многозначительно зыркнул на Рема, чуть отодвигая полы своей мантии и показывая свернутую газету — тот самый сегодняшний номер «Ежедневного Пророка». Да, все-таки Снейп обладал удивительным талантом все время делать так, чтобы хотелось дать ему в лицо.       Ремус тут же отмел эту мысль, в очередной раз вспоминая об этом пресловутом профессионализме, и уже собирался даже приоткрыть Снейпу дверь, чтобы он поскорее ушел.       — Возможно, Вас не предупредили, Люпин, — вдруг заговорил Снейп, — но в этом классе имеется некто Невилл Лонгботтом. Настоятельно не рекомендую поручать ему ничего сложного. Во всяком случае, если рядом не будет мисс Грейнджер.       Рем тут же забыл о своем раздражении и взглянул на толпу студентов, сразу замечая неловкого краснолицего мальчика, опустившего голову вниз и рассматривая свои ботинки. Как же можно было забыть: ведь сын Фрэнка и Алиссы Лонгботтомов и Гарри ровесники, значит, они учатся на одном курсе, а судя по алому, прямо как его щеки, галстуку Невилла, еще и на одном факультете. Ремус помнил Фрэнка и Алиссу как сейчас, помнил то, что с ними случилось и просто…       Он не стал делать долгих пауз, просто поднял брови и возразил:       — А я как раз надеялся, что Невилл поможет мне на первом этапе задания, и я не сомневаюсь, что он прекрасно справится. — Ремус повернулся к Снейпу, уже ни капли не злясь, несмотря на его очевидную издевку над студентом, и как бы говоря: «Я не собираюсь поддаваться на твои провокации». А Снейп в ответ лишь хмыкнул и вышел, как всегда эффектно махнув плащом и хлопнул дверью так, что стены задрожали.       — Что ж, начнем, — хлопнул в ладоши Ремус, поворачиваясь к студентам, и отвел их шкафу, который уже во всю ходил ходуном и бился о стену.       Они с неподдельным интересом слушали его краткий рассказ о боггарте, с подозрением и страхом поглядывая на шатающийся шкаф. На его вопрос о том, знает ли кто-то что-нибудь о боггартах, тут же поднялась рука, и Рем сразу узнал ее обладательницу — девочка из поезда с густыми каштановыми волосами, подруга Гарри. Видимо она была тем самым студентом, который всегда знает все и готовится ко всему, спасая своих однокурсников от недовольства преподавателя. Так же он увидел знакомую рыжеволосую голову — этот мальчик тоже был в поезде, и он, наверное, брат близнецов Уизли (вчера они не раз упомянули о том, что у них целая куча братьев и сестра, с которыми Рему еще предстоит столкнуться).       Девочка ответила на вопрос идеально, и у Ремуса не осталось сомнений в своем предположении. Он подозвал к себе Невилла, и на вопрос, чего он боится больше всего, тот ответил: «Профессора Снейпа». Рем понимающе кивнул, чуть понизив голос, произнес: «Не ты один», — и объяснил Невиллу, что нужно сделать: представить на месте своего страха что-нибудь смешное.       Невилл успешно нарядил Снейпа-боггарта в одежду своей бабушки, и студенты остались в восторге. Рем по новой объяснял заклинание, демонстрировал движение палочкой, показывал всем — все повторяли, выстроившись в очередь перед боггартом, а сам краем глаза, стараясь при этом быть незаметным, посматривал на Гарри и про себя удивлялся, как это возможно, что у того лицо — ну точь-в-точь Джеймса, но выражение лица при этом, как у Лили. Ремус прекрасно помнил их, как они себя вели, как колдовали и как слушали на уроках, их голоса, их свои индивидуальные повадки. И у Гарри было абсолютно все вышеперечисленное даже при том, что воспитали его совсем другие люди. Разве что, он не ерошил свою и без того лохматую голову, как это делал Джеймс.       Студенты стали пробовать заклинание на боггарте, Рем их подбадривал и внимательно следил за тем, чтобы никто не поддался страху. И лишь когда до Гарри дошла очередь, Ремус додумался до того, что может случиться. Черт возьми, но почему до него так долго доходило? Как только Гарри подошел к шкафу и взглянул на него, внутри что-то екнуло, внутренности сжались от этого взгляда, внимание рассеялось. Боггарт начал трансформироваться, менять форму, и перед глазами вдруг мелькнул кусочек черного плаща, заструившийся по воздуху.       Рема обдало холодным потом: Воландеморт. Как он мог не подумать об этом раньше? Наверняка боггартом Гарри является именно он, нужно было это предположить. Если сейчас же не вмешаться, неизвестно, чем все это может закончиться. Еще не хватало, чтобы урок поспособствовал его возвращению в жизнь. Что, если боггарт сбежит и отправится на его поиски или просто-напросто выстрелит смертельным проклятьем — не настоящим, конечно, у него ведь нет настоящей волшебной палочки, но все же.       Ремус подорвался с места, встал прямо перед Гарри, загородив его собой, и взглянул на боггарта, который пока принял форму дементора и жутко, чудовищно нависал над головой, колыхая своими дырявыми потрепанными лохмотьями перед лицом. Но пара секунд — и дементор растворился, превращаясь в стремительно сгущающийся туман. Тучами он поднялся над головой Рема, пропуская проблески холодного света, и вдруг тучи рассеялись, открывая взгляду огромную яркую серебристо-белую луну. Тот вскинул палочку, молча заколдовал боггарта легким движением руки, превратив его в маленького тараканчика.       — Давай, Невилл, прикончи его! — напоследок крикнул Ремус, чтобы завершить урок и отскочил от боггарта. Невилл, тяжело дыша и облизываясь, после первого раза немного поверил в себя и бросился на боггарта решительно. Тараканчик сначала вырос в сурового Снейпа в черной мантии, а после рева Невилла «Риддикулус!» черная мантия превратилась в платье с кружевами. Невилл радостно усмехнулся, даже распрямляясь от радости и гордости, а боггарт тотчас рассыпался на кусочки и растворился в воздухе.       — Замечательно! — заулыбался Рем. — Великолепно, Невилл! Все молодцы!       Он распределил баллы всем, кто успел справиться с боггартом, Гермионе Грейнджер за блестящий ответ и Гарри, которого тоже спросил кое-что о боггарте, и отпустил всех на свободу, объявив о том, что урок окончен.       Студенты, переговариваясь и горячо обсуждая произошедшее, вышли из учительской, вежливо попрощавшись, и только Гарри, выходя последним, недоуменно оглянулся на Ремуса, но подходить не стал, а лишь смущенно ступил за порог и прикрыл за собой дверь.

***

      — Прости, Ремус, я знаю, что обещал, что не буду часто дергать тебя…       — Да Вы что, профессор, я все прекрасно понимаю, — отмахнулся он, присаживаясь перед Дамблдором за его рабочий стол. Конечно, он понимал, зачем тот опять его вызвал. Тиканье каких-то часов неподалеку хорошенько так раздражало и угнетало. Рем вздохнул и провел рукой по лицу.       — Ты, видимо, читал «Ежедневный Пророк», — понимающе кивнул директор, поглаживая свою серебристую бороду и глядя на Ремуса поверх очков.       — Да, — не стал отрицать тот. — Но, профессор, я же говорил Вам, что не стану участвовать в его преследовании…       — Да-да, знаю, я позвал тебя не за этим. Ты же согласился на то, что нужно внимательнее присматривать за Гарри, если вдруг что?       — Согласился, конечно.       — Так вот, мне нужно как можно точнее знать, что может с ним случиться, что собирается делать Сириус и, самое главное, чего хочет Воландеморт.       Ремус сдвинул брови.       — Вы думаете, он руководит всем этим? — спросил он, и по спине пробежались неприятные мурашки. — Он все еще способен на то, чтобы что-то делать и кому-то что-то поручать?       — Я могу только предполагать, но думаю, что способен, — мрачно ответил Дамблдор, и его взгляд расфокусировался — теперь он смотрел сквозь Рема.       — Профессор, скажите, — осторожно начал тот, — а Вы что, знаете, что произошло с Воландемортом на самом деле и каким образом он может вернуться? Не просто «его правая рука сбежала из тюрьмы, чтобы… убить Гарри и воскресить «своего Лорда», а реальную причину его исчезновения и возможность возрождения?       — Я могу только предполагать, — повторил Дамблдор. По спине вновь пробежал холод. — Мне нужно выяснить это, понять его мотивы, чтобы не дать ему вернуться. — Ремус покачал головой, нервно улыбаясь. — Ты думаешь, я неправ? — без капли осуждения или недовольства, а наоборот — серьезно и с интересом спросил тот.       — Честно, сэр, как мы с Вами и говорили, я не думаю, что цель Сириуса — убить Гарри, — ответил Ремус. — Не думайте, я так говорю не столько из-за того, как он относился именно к нему много лет назад, и тому подобное, или до сих пор не могу поверить в то, как это могло случиться… Сколько из-за того, что я слишком хорошо его знаю. Есть вещи, в которых он не мог мне врать, понимаете? Может, конечно, Азкабан изменил его до неузнаваемости, может, он озлоблен, напуган, жаждет мести, но он не может вот так просто взять и убить беззащитного ребенка, как бы это ни было важно для того, чтобы сделать свое дело, понимаете? Может, я сейчас говорю наивно или сентиментально, но я убежден в том он не может этого сделать. Просто не может.       — Почему же, я нахожу в твоих словах истину, — отозвался Дамблдор, вновь глядя ему в глаза. — Ты прав: ты хорошо его знаешь, и никакое прислуживание Воландеморту не сделает Сириуса другим человеком. Он не мог врать тебе во всем. Но знать бы, в чем мог…       — Верите, вот этого я до сих пор понять не могу, — покачал головой Ремус. — Все эти годы я столько об этом думал, но все никак не могу понять, в какой момент все пошло не так, что я упустил, почему не заметил, когда он начал делать это. Может, конечно, моя больная голова попросту блокирует все моменты нашей с ним жизни, когда было ясно, когда можно было бы догадаться, но я… Ничего не могу сказать по этому поводу. Ни-че-го. Не было абсолютно никаких предпосылок. Все было хорошо.       — Поэтому я позвал тебя, чтобы кое о чем тебя попросить.       — О чем?       — Я бы хотел, чтобы ты дал мне свои воспоминания, Ремус, — произнес Дамблдор, и Рем безэмоционально взглянул на него. — Хочу, чтобы ты дал мне некоторые ключевые моменты, те, в которых вы были только вдвоем, а пото хочу просмотреть их вместе с тобой в Омуте Памяти. Я не смею выпрашивать их у тебя — я пойму, если ты откажешь, но все же то, что я в них увижу может очень мне помочь.       — Профессор…       — Тебе не обязательно отвечать сейчас, — мотнул головой директор. — Подумай как следует, а потом дашь ответ. — Ремус почувствовал, как к горлу подступил ком.       — Хорошо, я подумаю, — твердо кивнул он, не собираясь размякать. — Мне нечего скрывать, так что дать Вам их нет никакой проблемы. Но я не хотел бы быть там вместе с Вами, лучше я просто отдам их Вам.       — Но ты же понимаешь, сколько я могу не заметить без тебя?       — Понимаю, профессор, я подумаю.       Попрощавшись, он стремительно вышел из кабинета директора, съезжая по винтовой лестнице вниз. В голове опять было как-то пусто, ни о чем не хотелось думать, а хотелось просто лечь в кровать и укрыться от всей этой головной боли. Учебный день закончен, четыре пары прошли, к завтрашнему дню все готово, и ничто не мешает ему сейчас этого сделать.       Только он хотел рвануть по коридору в учительское крыло, как вдруг чуть не вписался в стену. Пришлось затормозить, немного успокоиться и гневно зыркнуть на каменную стену, которая, посмотрите на нее, встала у него на пути к кроватке, как вдруг увидел, что на ней что-то написано. И не просто что-то, а руны, к тому же, магическими чернилами, светло-серебристыми и переливающимися.       Рем знал это заклинание, он научился ему на втором курсе и потом показывал его всем друзьям: оно позволяло оставить сообщение для конкретного человека чернилами, невидимыми для всех, кроме него. После того, как человек, которому оно предназначалось, прочело, оно исчезало. И сейчас Рем пробежался глазами по рунам, легко узнавая каждую — это были одни из тех, которыми он интересовался больше остальных: руны древнегреческих колдунов.       «Тяжелое бремя», «Чувство вины», «Поиски», и «Просьба к прощению» — в троекратном числе.       Через пару секунд руны исчезли, а Ремус, забыв, что такое воздух в легких, замер, глядя на пустую стену.