Грим

      Ремус захлопнул дверь в свою спальню, уселся за стол и упал головой на столешницу.       Кажется, тогда, после свадьбы сестры Спенсера, их с Робом действительно видел Сириус. Это единственное нормальное объяснение: он видел их, все понял и теперь думает, что они вместе. Получается, он хотел помочь? Зачем, черт возьми? Ладно, что бы там ни было, это выглядело так, будто бы Сириус следил за ними, потом понял, что плохо дело, спас Роба от зачистки памяти и предоставил Ремусу возможность решать стирать ему память или нет. Или, может, он думал, что они настолько близки, что Роб обо всем знает?       Рем немного порычал на столешницу, стукнул по ней кулаком и стиснул зубы. Как же надоели эти загадки, додумывания, чертовы тайны, которые не как не могут стать явными. Пора с этим заканчивать, но как? Он уныло поднял голову и уткнулся взглядом в телефон, стоящий на тумбочке рядом с кроватью. Может, позвонить Робу? Они так нехорошо расстались, может, еще есть возможность все выяснить и хотя бы остаться в нормальных отношениях?       Нехотя Ремус поднялся, поковылял к кровати и поднял трубку, думая о том, что уже вечер, а ему нужно подготовиться к завтрашнему дню.       Гудки уже начали раздражать, но Ремус не сдавался и продолжал сидеть с трубкой, прижатой к уху.       Естественно он не отвечал, а на что вообще стоило надеяться.

***

      На следующий же день сразу после пар Ремус вылетел из Хогвартса и самостоятельно стал прочесывать окрестности. Единственное, о чем он думал все это время, не мог выкинуть из головы даже во время занятий: Сириус следил за ним. Либо он каким-то образом узнал, что Рем срочно направился в Эндинбург, либо его появление в Министерстве — простое совпадение, но это уже совсем абсурд.       Да все это абсурд, если подумать. Он проник в Министество магии! Как, Мерлин бы его побрал, ну как? И зачем он поступил так рискованно? Буквально все ищут его, а Министерство — целый рой мракоборцев, которые спят и видят, как отдают его дементорам или убивают на месте, а потом сваливают все на самооборону.       Впрочем, сейчас уже неважно. Ремус подумал, что раз уж Сириус следит за ним, значит он вышьет клин клином. Он облазит здесь все, под каждым кустом посмотрит, под каждым камешком, но найдет его убежище.       Головой он сам не понимал, зачем ему это, чего он хочет таким образом добиться, что он такое узнает, когда найдет, где он прячется. Но ноги сами несли его поперек поляны жухлой коричневой травы. Он знал, с чего начать искать.       Первым делом он отыскал щель в каминистой местности недалеко от Запретного леса. Здесь они вчетвером с Джеймсом и Питером когда-то когда-то прятались после отработок в лесу, а иногда Ремус просыпался здесь после полнолуния с ними же рядом. У Сириуса не то, чтобы очень много вариантов, где спрятаться, и в этом у Рема преимущество, но с другой стороны — поиски могут не увенчаться успехом, он может просто не успеть его догнать или тот может учуять чужой запах и больше не вернуться сюда.              Кажется, Ремус попал с первого раза: вся холодная земля в этой пещерке была вытоптана крупными собачьими следами, возле углубления скал, поросших толстым слоем мха, лежало какое-то тряпье, либо старое постельное белье, либо чья-то разодранная одежда. По спине пробежался холодок от осознания того, что Сириус, судя по всему, на этом спит. Вообще, от вида на все это жилище хотелось перестать прятать свои волчьи повадки и по-настоящему завыть. Нет, правда, Ремуса сейчас разрывало между двумя вариантами: первый — отыскать Сириуса, заставить его превратиться и трясти до тех пор, пока он в подробностях все не расскажет, в том числе о том, что произошло много лет назад. Второй — не задавать никаких вопросов, ничего от него не добиваться, а просто потащить его в облике пса с собой в школу, поселить у себя в спальне и до конца учебного года кормить, поить и предоставлять теплое спальное место. Нет, не то, чтобы Рем собирался разделить с ним свою кровать, он даже не думал об этом, но вот диванчик в спальне, например, раскладывается, а для большой собаки его вполне бы хватило.       Кроме шуток, Ремус правда сейчас глядел на эту «лежанку», больше похожую на половые тряпки, на обглоданные и погрызенные сухие кости рядом с ней, и ему безумно хотелось дождаться Сириуса и увести с собой, как бы глупо это ни звучало.       Он снова оглядел пещеру, внутри что-то больно закололо, в горле сдавило, в глазах скопились слезы, и пришлось приложить невероятную силу воли, чтобы заставить себя развернуться и пойти назад.       Он фактически нашел его, но так и не решился с ним встретиться.

***

      — Здравствуй, Ремус, проходи, — мягко поприветсвовал Дамблдор. — У тебя ведь действительно нет никаких чрезвычайно важных и трудных дел? Или ты опять просидишь здесь со мной до самого вечера и всю ночь будешь делать все то, чем собирался заниматься в то время, пока мы с тобой здесь?       — Нет, профессор, — усмехнулся Ремус, тепло глядя на него — ну как же человек заботится о своих кадрах, — никаких срочных дел. Я сейчас не задаю студентам ничего сложного, не даю никаких объемных письменных работ. Рождество же все-таки скоро, нужно как-то поддерживать праздничный дух.       — Ну и правильно, — одобрил Дамблдор. — Я никогда не понимал, зачем эти педагоги задают много домашнего задания, если можно не отставать от программы и успевать все на занятиях, — улыбнулся он. Рем рассмеялся.       — Не могу с Вами не согласиться.       — Кстати, дети от тебя в восторге, ты знаешь об этом? Более того, успеваемость по Защите от темных искусств прилично увеличилась во всей школе! Я иногда замечаю, как студенты радуются тебе и твоему предмету. Ну и что скажешь теперь? Правда не стоило принимать мое предложение на работу? — хитро прищурился директор, поглаживая бороду.       — Ладно, сэр, Вы были правы, что настояли, — с улыбкой кивнул Рем. — Помимо того, что я представляю угрозу для студентов, я, оказывается, еще и могу чему-то их начучить.       — Перестань скромничать, — отмахнулся Дамблдор, а потом вдруг посерьезнел. — Думаю, нам стоит уже приступить к нашему делу, потому что вечером мне нужно будет заглянуть в Министерство, не хотелось бы опоздать.       — Да, конечно, сэр, — кивнул Рем и задумался. — Только вот… Я не понимаю, зачем Вы меня позвали и и что мы с Вами сейчас будем делать. Я ведь говорил Вам, что больше не могу найти воспоминаний, которые могут оказаться важны. Мы с Вами пересмотрели уже очень много и ничего не нашли, и я пока не могу представить, что есть то воспоминание, в котором Сириус выдал себя, а я этого не заметил.       — Знаю, Ремус. И поэтому я позвал тебя не твои воспоминания разбирать.       — А чьи же?       — Мои, — ответил Дамблдор и взглял его вдруг стал стеклянным — он снова смотрел куда-то сквозь пространство. Рем даже на мгновение подумал, что он шутит. Нет, правда, какие в конце концов воспоминания Дамблдора? Неужели он вспомнил, что однажды застал Сириуса за чем-то, что сейчас может его компрометировать?       — Вы вспомнили о чем-то, профессор? — уточнил Ремус.       — Я и не забывал никогда, — как-то странно улыбнулся он, все еще глядя в никуда. — Но Сириуса это не касается.       — Так, а?..       — Но думаю, эти воспоминания натолкнут тебя на какую-то мысль, — неопределенно пояснил Дамблдор, а потом резко взглянул на него. — Ну что, начнем?       Рем подошел к Омуту памяти, косясь на директора, и подумал, что надо все-таки положиться на этого человека, чтобы разгадать все загадки. Что бы там кто ни говорил, а загадки Дамблдор просто так не загадывает.       Глаза привычно залила темная масса воды, вокруг вспышками образовывались пятна будто от чернил, и Ремус чуствовал, как падает, несмотря на то, что все тело сдавливает так, будто бы он нырнул в Черное озеро, и вокруг теперь не воздух, а только вода. На глубине, где-то под ногами в очередной раз засиял столп света, грудь перестало пережимать, а падать стало легче. Уже через несколько секунд Рем ощутил под своими ногами твердую землю, а точнее каменную плитку.       Трудно сосчитать, сколько раз уже они с Дамблдором проделывали все это, так что ничего уже не казалось удивительным. Рем не понимал, что тот хочет ему показать, но нисколько не был заинтригован. Он знал, что вряд ли это к чему-то приведет.       Каменная плитка под ногами оказалась неопознанной. Сначала он чуть было не принял ее за школьную, но потом понял, что что-то не то. Ремус поднял голову и увидал перед собой человека, сидящего к нему спиной за столиком. Дамблдор, загипнотизированно на него глядя зашагал к нему и навис над ним. Рем подошел вслед.       Человек читал газету и освещал ее светом от палочки. В глаза сразу бросилось название статьи, очень крупно и ярко написанное: «Профессор Хогвартса посадил Величайшего темного колдуна всех времен в его же тюрьму». На колдографии рядом был изображен мужчина средних лет с небольшой, ровно подстриженной бородой и очень печальными глазами. Его с легкостью можно было назвать привлекательным, он так светло улыбался, но эти глаза… От них по спине бегут мурашки.       Смекнуть, в чем здесь дело и что все это значит, было несложно. Разумеется, это сам Дамблдор, победивший Гриндевальда, наверняка это сороковые годы, как это связано с Ремусом и на какие мысли это должно его натолкнуть? Понятно, конечно, что Сириус тоже особо изворотливый, но сравнивать его с Гриндевальдом?..       Раздался стук, и человек, читающий газету, вдрогнул и обернулся. Рем тотчас признал в нем того самого мужчину с колдографии. Да, это профессор Дамблдор, только лет на пятьдесят моложе. Удивительно, конечно, как он тогда выглядел. Наверное, узнать его можно было бы только по этим пронзительным глазам, если бы не газета со статьей о Гриндевальде.       Дверь открылась, и в помещение зашел человек в форменной мантии и со значком мракоборца на груди. Молодой Дамблдор нахмурился, глядя на него беспокойно и выжидающе, но человек молчал, поджав губы.       — Ну что? — не выдержал молодой Дамблдор. Ремус покосился на настоящего профессора — тот глядел на всю эту сцену с глухой тоской в глазах и, кажется, не собирался ничего объяснять.       — Альбус, я не понимаю, зачем тебе это, — невпопад ответил мракоборец, поморшил лоб и сложил руки на груди.       — Это моя просьба, — сдавленно пояснил молодой Дамблдор, и Рему показалось, что его голос дрогнул.       — Ладно, — отозвался мракоборец, качая головой, будто бы разговаривает с маленьким ребенком и пытается объяснить что хорошо, а что плохо. — Попробую по-другому. Альбус, я очень тебя уважаю, восхищаюсь твоими магическими силами и очень ценю все, что ты сделал для всего магического мира, но… Пойми, это глупо.       — Он не сбежит, — уверенно отрезал Дамблдор.       — Ты не можешь быть так в этом убежден, — раздраженно возразил мракоборец. — Он величайший темный колдун — он воспользуется любым шансом на побег и тобой тоже воспользуется. И сбежит. Ну неужели тебе самому не будет спокойнее, если он будет сидеть там и ни с кем не контактировать? Или ты хочешь опять пройти через все это?       — Грегори, я прошу тебя лишь о пятиминутной встрече, — не унимался Дамблдор. — Мне нужно лишь поговорить с ним пять минут. Ты меня тоже пойми: нерешенные вопросы остались. Я хотел бы получить на них ответы.       — Я не понимаю, о чем ты, но все равно считаю очень наивной твою веру в то, что он скажет тебе правду, — глубоко вздохнул мракоборец.       — Пожалуйста, — попросил Дамблдор.       Мракоборец покачал головой, еще раз вздохнул, потер рукой лоб, всем видом показывая, как ему не нравится эта затея, но все же бросил:       — Идем за мной.       Дамблдор тут же подорвался за ним, они вместе вышли за дверь. Ремус и настоящий Дамблдор направились вслед. Сначала они пересекли темный коридор без окон, лишь с факелами на стенах, а потом стали подниматься по винтовой лестнице вверх. Поднимались так долго, что Рем уж было думал, что с качеством воспоминания что-то случилось, и они с Дамблдором застряли в одной точке, из которой теперь не могут выбраться, но вдруг мракоборец замедлился и остановился. Большая, тяжелая дверь, кажется, полностью сделанная из какого-то металла пригорождала путь. Вся она была закована цепями, а возле маленькой ручки висело несколько замков. Мракоборец открывал каждый из них разными способами: какие-то — заклинаниями, какие-то — разными ключами, а какие-то — просто как-то отщелкивал и откручивал. Через пару минут он закончил с ними и достал еще один ключ, который все время менял форму. Рем пригляделся к нему, чтобы убедиться в том, что ему не мерещится — ключ действительно менялся каждую секунду. Мракоборец просто заснул его в скважину, подержал в ней немного, а потом наконец отпер дверь.       — Я буду стоять здесь. Если что-то случится, оставайся на месте, не давай мне знать — это слишком опасно. Я сам все пойму, тут же позову подмогу, и мы загоним его обратно.       — Спасибо, — выдохнул Дамблдор, и мракоборец похлопал его по плечу.       — Давай пять минут, не дольше, — кивнул он.       Молодой Дамблдор взглянул на щель за дверью и с усилием толкнул дверь от себя, протискиваясь внутрь. Ремус и настоящий Дамблдор прошли вслед без усилий.       В этой комнатке на первый взгляд тоже не было окон, но не было и факелов, да и других источников света. Тем не менее, кромешной тьмы здесь не было: кусочек пола был слабо освещен, будто бы луной или звездами. Но очень странно, ведь окон нигде не было.       Рем не понимал, что именно Дамблдор пытается ему сказать этим воспоминанием. Параллель Гриндевальда с Сириусом все еще казалась странной и какой-то слишком утрированной. К тому же, Дамблдор прекрасно знал об их с Ремусом отношениях, которые вряд ли походили на его отношения с Гриндевальдом.       Ремус вдруг замер на месте одновременно с молодым Дамблдором, и его пробрало диким холодом. А что, если как раз-таки это и есть та самая параллель? Если между ним и Гриндевальдом действительно было нечто большее, чем просто знакомство в молодости? Рем был осведомлен о том, что в юности эти двое были соседями на летних каникулах, очень быстро нашли общий язык, и Гриндевальд даже заразил Дамблдора своими идеями, от которых тот через какое-то время отказался. Но… А что, если Дамблдор… любил Гриндевальда?       В голове тут же сложился пазл. Это ведь действительно все объясняет. И почему он тогда в молодости с такими распростертыми объятиями принял такие спорные идеи, которые не имели ничего общего с человечностью и гуманностью, которой Дамблдор, вроде как, обладает сейчас; и почему именно он смог победить его в итоге; и почему он так легко догадался об отношениях Рема с Сириусом и так хорошо их принял; и почему все время расспрашивал о них с таким интересом и с таким пониманием; и почему показывает все это сейчас — это абсолютно все объясняет.       Молодой Дамблдор остановился перед очень слабо светящимися толстыми металлическими прутьями. Рем больше не решался подойти ближе — его не покидало ощущение, что с ним сейчас делятся чем-то слишком интимным, и от этого становилось все более неловко. Сам же профессор глядел за прутья туда же, куда и он сам в молодости.       — Я знал, что ты придешь, — раздался тихий хриплый голос из-за решетки. Молодой Дамблдор становился все печальнее с каждой секундой.       — Мне очень жаль, Геллерт, — честно произнес он, поджав губы. — Я никогда не хотел и сейчас не хочу, чтобы ты провел свою жизнь здесь.       Рем прирос ногами к полу. Мерлин, он будто бы услышал собственные слова.       Послышалась какая-то возня, будто бы кто-то пытается встать, но дается это очень тяжело. И вдруг на свет вышло бледное лицо со впалыми щеками и кругами под глазами, но выразительным и изящным профилем. Рем затаил дыхание, будто бы это не воспоминание, а он на самом деле видит перед собой Геллерта Гриндевальда.       — Зачем тебе вечно быть таким добрым, Альбус? — будто бы в укор, но вместе с этим даже ласково спросил он. — Каждый из нас сражался за себя и свои убеждения. И я от своих не откажусь, и ты это прекрасно понимаешь.       — Понимаю, — кивнул молодой Дамблдор. — Я и не ждал от тебя другого.       — Я знаю, и потому мне непонятно, что ты здесь делаешь, если считаешь меня жестоким ужасным человеком, который свернул не туда, — произнес Гриндевальд и уперся лбом в прутья.       — Слушай, я пришел сюда не это обсуждать, — покачал головой Дамблдор. — Я не считаю тебя ужасным человеком, но ты действительно свернул не туда. Впрочем, неважно — повторюсь: я здесь не для этого.       — Ты даже не боишься, что я сбегу, дурак? — совсем тихо усмехнулся тот. Это «дурак» прозвучало с такой странной нежностью, что Рем потупился от неловкости и ощущения того, что он видит то, чего ему видеть не следовало. Ладно, раз Дамблдор это показывает, значит он не против, чтобы Рем это увидел. Но неловкости это не убавляет, конечно.       — Не боюсь, — тихо отозвался молодой Дамблдор, не сводя глаз с Гриндевальда. — Как ты? Раны не заживают? Они хоть дают тебе здесь заживляющие зелья?       — Дают, но в очень маленьких дозах — боятся, что я резко наберусь сил, — ответил тот. — Не бойся за меня, я выкарабкаюсь.       — Знаю. Геллерт, я лишь хотел сказать… Мне правда жаль, — прошептал он на выдохе. — И прощай. — Он сделал шаг назад и уже собирался было развернуться и пойти к двери, как вдруг Гриндевальд окликнул его:       — Подожди! — Тот замер и тотчас взглянул на него. — Слушай, я… Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я не говорю о том, за что меня осудили как за «преступления», я говорю… Ты сам понимаешь. Ты сказал, что я воспользовался тобой, — закашлялся он, и Дамблдор беспокойно дернулся к нему, но остановился, будто бы не разрешая себе подходить ближе. — И это правда. И я не жалею об этом, потому что смог осуществить то, чего хотел, хоть и потерпел теперь поражение. Но… я хотел бы, чтобы на твоем месте был кто-нибудь другой, — произнес Гриндевальд, запинаясь, и Рему показалось, что он говорит искренне. — Все, что было… Я тогда не лгал тебе. Ты много для меня значишь. Не столько же, сколько я для тебя — ты и сам понимаешь. Но много.       Дамблдор смотрел на него несколько секунд, а потом опустил голову, смаргивая накатившие слезы.       Все вокруг поплыло, будто бы тоже от слез, Дамблдор и Гриндевальд расплылись чернильными пятнами, и Ремус открыл глаза, резко подняв голову. Он опирался руками о комод с чашей и тоже пытался проморгаться, потому что в глазах почему-то резко потемнело. Как только прошло, он огляделся, чтобы убедиться в том, что он все еще в кабинете директора.       — Поэтому я понимаю тебя, Ремус, — вдруг подал голос Дамблдор, нынешний, белобородый, в очках и с очень крючковатым носом. — Я был таким же, как и ты. Но ты тоже пойми меня правильно… Люди никогда не будут так же хороши в реальности, как в наших воспоминаниях, которые мы же сами приукрашиваем в своих фантазиях. Ты искал подтверждение тому, что Сириус сделал, но как ты найдешь его, если всеми силами держишься за слабую веру в то, что в этой истории что-то не так? Потому мы и не нашли ничего в твоих воспоминаниях — ты подсознательно не хочешь, чтобы что-то нашлось.       Ремус провел рукой по лицу, пытаясь согнать наваждение и подкативший к горлу ком.       — Вы правы, — отозвался он и не узнал свой хриплый и дрожащий голос. Тут же откашлялся. — Профессор, но я… Если честно, больше не знаю, что делать.       — Человеку, который опасен для жизни других людей, стоит находится подальше о них, — с искренним сожалением пояснил Дамблдор. — Я, как ты видел, тоже не хотел, чтобы Геллерт Гриндевальд сидел в тюрьме. А что касается Азкабана — я абсолютно согласен с тобой в том, что никто в этом мире не заслуживает такой участи. Но не получится сделать так, чтобы было хорошо всем. Если невинным людям, таким, как Гарри, угрожает реальная опасность, если человека нельзя изменить, то нужно хотя бы обезопасить всех остальных. А ты единственный, кто способен найти Сириуса.       — Сэр, но ведь… — Сдерживать слезы с каждой секундой было все тяжелее. — Они ведь не будут разбираться, устраивать суд. Им плевать на закон — они отдадут его на «поцелуй» дементорам, и все.       — Ремус, я сделаю все, чтобы этого не произошло, я помогу тебе, — очень убедительно произнес Дамблдор. — Не потому, что это будет правильно, а потому, что понимаю тебя и хочу тебе помочь, — честно сказал он, и за его очками тоже беснула влага.       Рем просто кивнул, глядя в пол.

***

      Сириус стал являться со всех сторон, отовсюду. Он все время мерещился за окном, перед глазами постоянно мелькал черный хвост, каждую ночь Рем просыпался от кошмаров о том, как он пробрался к Гарри, каждый день вспоминал то, что показал ему Дамблдор и был все ближе к тому, чтобы броситься искать Сириуса и на этот раз отдать его Министерству. Ремус даже, если честно, и не знал, видел ли его за этот промежуток времени или нет, потому что уже не понимал, когда ему мерещился черный пес, а когда он действительно появлялся в округе.       Ремус стал жутким параноиком. Он ходил за Гарри по пятам все свое свободное время, которого практически не было, и при этом старался не узнать о нем и не увидеть ничего лишнего, чтобы не влезть таким образом в его жизнь.       Время шло к Рождеству. В начале года Рем планировал провести его дома с отцом, потому что тот, хоть и мастерски портит всю атмосферу праздника, но все же как-никак близкий человек, которого не хочется оставлять в одиночестве. Но беспокойство за Гарри и Сириус порушили все планы. Рем никак сейчас не мог покинуть Хогвартс. Да и вообще, плюс ко всему, на самое Рождество попадало полнолуние, так что это вообще праздник. Так что отец получил лишь письмо с поздравлениями и небольшое зачарованное пенсне, с меняющимися линзами в зависимости от зрения владельца, в качестве подарка.       Рем задницей чувствовал, что что-то должно случиться именно в Рождество, а полнолуние казалось чьей-то отвратительной несмешной шуткой-издевкой. Он будет драть стены хижины и выть на луну, пока Сириус будет творить свои дела в Хогвартсе — потрясающе.       С самого утра в канун Рождества он чувствовал себя стабильно так же ужасно, как во время обычного среднестатистического полнолуния. Голова раскалывалась, все звуки казались в десятки раз громче, ноги не держали, руки треморило, силы были на нуле, подташнивало — классика. Зелье Снейпа действительно помогало и прилично облегчало состояние, но из-за него Ремус мог только лежать и ничего больше не делать, он титаническими усилиями поднимал себя с кровати в туалет, а потом вновь ложился, сделав пару глотков воды и мечтал о том, что через несколько дней все это пройдет.       Хорошо, что хоть каникулы начались и закончилась работа, так что не было хотя бы этой ответственности. Но зато был Гарри и Сириус. Вот где бегает эта псина, пока Рем валяется здесь без сил? Сколько он уже упустил времени? В порядке ли Гарри? Жив ли он еще вообще?       Вопросы сжирали и давили на мозг даже во время превращения. Ремус привычно шипел, кричал от боли и думал о том, где сейчас Гарри. Черт возьми, нужно было предупредить кого-то, чтобы не отходили от него и не сводили с него глаз.       Утром Рем проснулся на ледяном полу, как всегда, абсолютно голый, еле встал, оделся и поплелся в лазарет, потому что ноги не держали, а голова все еще была чугунной. Он попросил мадам Помфри связаться с Дамблдором, как только это будет возможно, и упал на кровать, чувствуя, что сегодня, в Рождество, точно не сможет встать с нее и посетить пир.       Дамблдор откликнулся и сообщил о том, что с Гарри все в порядке, но чуть позже, ближе к вечеру, явилась профессор Макгонаголл с куда более интересным объявлением.       — Прошу прощения, Ремус? — обратилась она к нему. Он в полусне узнал ее голос, тотчас проснулся и уставился на нее.       — Здравствуйте, профессор, — пробормотал он, садясь на кровати, чтобы выглядеть хоть немного приличнее, пусть это и невозможно. Все суставы тотчас заломило, все позвоночные диски сместились, все тело заныло, голова закружилась, но Ремус попытался принять невозмутимый вид, будто бы все в порядке.       — Простите, что вот так пришла к Вам, я знаю, что Вы после полнолуния… — виновато заговорила она, прикрывая за собой дверь.       — Да что Вы, профессор, все в порядке, — покачал головой Ремус. — Проходите. Что-то случилось, да? — напрягся он, пытаясь прийти в себя или хотя бы развеять потемнение в глазах.       — Случилось, — кивнул Макгонаголл, подходя к нему ближе и глядя на него с неподдельной тревогой.       Ремус почувствовал как резко екнуло в груди и вся кровь тут же отлила от лица.       — Нет-нет, не пугайтесь так, — сразу возразила Макгонаголл, мотая головой.       — С мистером Поттером все в порядке? — нервно уточнил Рем.       — Да, да, с ним все хорошо, — подтвердила Макгонаголл, и у него аж отлегло. Надо же, так и до остановки сердца недалеко.       — Блэк опять попытался пробраться в Хогвартс, — понял он, почти не сомневаясь в своей догадке.       — Не совсем, — пожала плечами профессор. — Взгляните на это.       Она подала ему что-то длинное и узкое, завернутое в холщовую ткань, и Рем только сейчас понял, что она все это время стояла с этим предметом в руках.       — Метла? — удивился он, ощупывая предмет, а потом немного развернул ткань. — Я не специалист, но по-моему это какая-то очень новая, хорошая и дорогая модель.       — Да, «Молния», — с видом знатока подтвердила Макгонаголл. — Поттер получил ее сегодня утром в качестве рождественского подарка. От кого — неизвестно. Просто принесли метлу.       — Понятно. — «От кого — неизвестно». От Сириуса, конечно, от кого же еще. Это единственный человек, обладающий такими огромными капиталами, как-то связанный с Гарри.       — Я считаю, что она может быть зачарована, и мы должны проверить ее на скрытые чары, заговоры, проклятия и тому подобное, — сообщила Макгонаголл. — Я предлагаю Вам присоединиться ко мне и к профессору Флитвику, когда Вы поправитесь. Будем искать тот самый «подвох».       — Да, конечно, я с радостью, — кивнул Ремус, слабо улыбнувшись. — И думаю, Вам стоит начать с чего-нибудь витьеватого. Не думаю, что есть смысл проверять на простые заговоры. Он скорее всего придумал что-то поинтереснее.       Макгонаголл все поняла без имен.

***

      Уже после рождественских каникул Ремус начал заниматься с Гарри Патронусом. Тот на первом же занятии встал в очень решительную позицию и не желал останавливаться на достигнутом. У него сразу получались серибристые облака, но ему казалось, что этого мало. Он сам не понял, как хорошо начал, и оттого слишком на себя давил. Рем постоянно повторял ему о том, что в этом заклинании главное — легкость и непринужденность, главное — давать себе отдохнуть, чтобы закрепить свои достижения и они не пошли на спад.       — Я просто выбрал недостаточно сильное воспоминание, — повторял Гарри, уминая шоколад, который дал ему Ремус. — Нужно что-то более счастливое, должно же быть что-то…       — Гарри, послушай, это крайне серьезная эмоциональная магия. Ты уже достиг того, чего я требую от семикурсников, понимаешь? — убеждал его Ремус на втором занятии. — Твой Патронус способен задержать дементора, стать для него щитом — это немало. Это превосходное начало, Гарри.       — А можно еще раз попробовать? Всего разок, — пробормотал Гарри, держась за голову и еле шевеля губами.       — Не сейчас, на сегодня более чем достаточно, — отрезал Ремус отламывая ему еще шоколад.       — Профессор, — вдруг как-то странно обратился к нему Гарри. — Профессор Люпин? Раз Вы знали моего папу, то и Сириуса Блэка тоже должны были знать?       Рем замер и обернулся на него, вглядываясь в его лицо. Он глядел беспокойно, но с интересом и сейчас как никогда напоминал Лили.       Что ж, однажды этот вопрос должен был прозвучать, не мог ведь Гарри оставаться в неведении вечно. Ремус был готов к тому, что он будет задан, но никак не мог себе представить, что на него отвечать.       — Да, я знал Сириуса, — просто произнес он. — По крайней мере думал, что знаю, — добавил зачем-то. — Тебе пора, Гарри, уже совсем поздно.       И он ушел. А Рем этим вечером откупорил бутылку огневиски, подаренную Росмертой на Рождество.

***

      Однажды утром Ремус по своему обыкновению пошел на завтрак, взял себе тыквенную кашу, несколько гренок и кружку крепкого черного кофе, как всегда, косясь на Мерлина, висящего на стене. Он почему-то всегда заставлял его испытывать какие-то странные чувства: не то тревогу нагонял, не то пугал, не то просто как-то смущал своим присутствием. Нет, правда, зачем огромный портрет полуживого Мерлина висит в преподавательской столовой? Он каждый день задавался этим вопросом, но так почему-то никого об этом и не спросил. Просто складывалось ощущение, будто бы у него одного возникает этот вопрос, а всех остальных абсолютно все устраивает и ничего не кажется странным.       Самое интересное, что Рем прекрасно знал историю Хогвартса, но нигде в ней не было сказано об этом портрете, о котором, хотя бы благодаря его габаритам, упомянуть стоило бы. Ладно, впрочем, это неважно. Эти размышления уже правда стали неким ежедневным ритуалом.       — Доброе утро, Чарити, — улыбнулся он коллеге, только что подошедшей на завтрак. Счастливая: у нее ни одна пара никогда не начинается в девять, все ее уроки в основном у студентов в конце учебного дня.       — Привет, Ремус, — обрадовалась ему она и заправила прядь светлых волос, выпавших из пучка за ухо. — Ну что, как идет подготовка к ЖАБА? Я слышала, вчера у седьмых курсов была пробная сдача по ЗОТИ.       — Да, это правда, — кивнул Рем, с наслаждением отпивая кофе. — Ты удивишься, но у всех зачеты. И есть, кстати, очень даже хорошие результаты.       — А я знала, что так будет, — нисколько не удивилась она. — Я не понимаю, как ты умудряешься так доносить до них информацию, что они ее действительно запоминают и усваивают.       — Да ладно тебе, что там, — отмахнулся тот. — Просто ими никто не занимался. Среди них нет неуправляемых подростков, которые не дают вести урок и дебоширят, — хотя я вообще не думаю, что кого-то стоит так воспринимать. Ко всем можно найти подход.       — Как же я надеюсь, что ты в следующем году все еще будешь здесь работать, — вздохнула Чарити, а Рем тихо посмеялся. — Кстати, видел новости?       — Какие еще новости? — напрягся Ремус, не ожидая ничего хорошего. Чарити передала ему новенький «Ежедневный пророк». — Откуда? — удивился Рем. — Его ж еще не прислали.       — Поймала свою сову по пути сюда — она всегда прилетает раньше остальных. Вот, на эту статью смотри. — И Рем посмотрел.

МИНИСТЕРСТВО ДАЛО РАЗРЕШЕНИЕ НА «ПОЦЕЛУЙ» СИРИУСА БЛЭКА

На последнем конгрессе представителями Мракоборческого отдела и отдела Магического правопорядка было принято официальное разрешение на запечатление Поцелуя дементора на Сириусе Блэке сразу после его поимки. Преступнику больше не удастся уйти от азкабанских стражников: сразу, как он будет замечен, дементоры смогут расправиться с ним без пересмотра его дела, без суда — без ненужной отсрочки. Зная повадки дементоров, можно заявить о том, что Сириусу Блэку никаким образом не удастся уйти от них в сознании. Он будет лишен своей сущности сразу, как только совершит небольшую погрешность в своем сокрытии.

      Ремус поставил кофе на место и бездумно уставился на Мерлина.       — Ремус? — удивилась Чарити и взглянула на него с беспокойством. — Все в порядке?       — Ты не помнишь: до скольких Дамблдор сегодня в Министерстве? — безэмоционально спросил он.       — До девяти вечера, вроде, — еще больше удивилась она. — А что?       — Да так, я это… Вспомнил кое-что. Надо бы обсудить с ним. — Этой фразе, конечно, можно было присудить премию в номинации «Самая нелепая отмазка», но у Ремуса была уважительная причина снести такой бред. Министерство буквально разрешило дементорам лишить Сириуса разума в любой момент. Теперь их абсолютно ничего не сдерживает, эти дикие голодные твари вольны делать с ним все, что хотят, и самое страшное — могут «поцеловать». Официально. Они официально могут лишить его рассудка навсегда.       Это хуже чем смерть.       «Мерлин, твою мать, ну зачем же ты на стене-то висишь, когда такое творится», — про себя взвыл Ремус. Еще и с Дамблдором не поговорить до конца дня.       Весь день Рем нес с собой эту чертову новость. Он не думал, что такое вообще возможно, но его паранойя теперь увеличилась вдвое: теперь он и за Гарри дергался, и за Сириуса. Он вздрагивал от каждого громкого звука, постоянно выглядывал в окно, надеясь увидеть там черного пса, целого и невредимого, но потом тут же думал, что от этого стало бы только хуже, ведь Сириус наверняка не в курсе, что его ждет.       Казалось бы, поздновато Ремус спохватился: дементорам все нипочем — захотели бы — поцеловали бы и никого не спросили. Но страх сковывал все тело от осознания того, что это официальное разрешение. Сириуса ждет эта участь в любом случае, если его поймают. В любом. И вариантов никаких здесь больше нет.       Позанимавшись с Гарри вечером, он услышал от него, что Сириус «заслужил». От этого на душе стало так скверно, что сложно даже себе представить. Ремус сразу же после занятия понесся к Дамблдору, надеясь, что он уже вернулся. Слава Мерлину, он был еще здесь.       — Профессор, мне нужно Вам кое-что сказать, — без предисловий объявил он. Дамблдор оторвался от пергамента, на котором писал что-то, и пронзил Рема глазами. Он явно ждал, что он придет, и был очень чем-то встревожен.       — Я знаю, что ты скажешь, Ремус, — как-то сдавленно произнес директор. — Прости меня, я сегодня разговаривал и с Корнелиусом, и с Руфусом Скримджером, и с Барти Краучем — они непоколебимы в своем решении. Я ничего не смог сделать.       — Что Вы, сэр, я и не ждал, — тускло улыбнулся Ремус. — Я лишь пришел сказать Вам, что обещал подумать насчет Вашего воспоминания, но после сегодняшних новостей… Это уже край. Я так не могу.       — Я знаю, Ремус, я понимаю, — правда понимающе ответил Дамблдор и взглянул на него так горько, что стало страшнее, чем после прочтения утренней статьи. — Держись. Главное — держись.       Ремус поджал губы и кивнул. Перед тем, как второй раз за последний месяц уснуть пьяным, размышляя о том, что, наверное, стоило бы пощадить свою светлую головушку и хотя бы не спиваться, он забежал в столовую на ужин. Уже все разошлись, компанию ему составлял только Мерлин на стене. Если честно, было слегка не по себе оставаться с ним наедине, но что уж там, сейчас есть проблемы и посерьезнее.       Кое-как запихнув в себя картофельное пюре и салат из тертой морковки, Ремус вспомнил, что Мерлин, согласно преданиям кельтов и по их рунам, помимо всего прочего, был прорицателем, вернее, пророком. Он не то видел будущее, не то к нему являлись какие-то видения, повествующие об истине. Рем сам не очень верил в прорицание и в его реальную пользу, но кельтов вполне уважал. В любой другой день он пошел бы в библиотеку и взял бы что-нибудь об этом почитать перед сном, но сегодня он яростно стукнул станканом с соком по столу, вскочил со стула, подбежал к портрету, вкинул голову вверх и уже хотел было завопить, что есть мочи, но лишь вполголоса воскликнул:       — Так объясни же мне, в чем дело, раз ты в курсе истины! — Да, он растратил уже все свои нервы, он уже дошел до пика, до финала: он разговаривает с неживым портретом.       Он вцепился руками в голову и больно сжал волосы. Вот она — клиника.       — Ты заблудился в трех соснах, Ремус, — раздался очень низкий голос, отдающий штробасом, откуда-то сверху. Рем замер, убрал руки от лица и взглянул наверх, надеясь понять, что ему все это мерещится.       Мерлин глядел на него сверху вниз нечитаемым взглядом. По спине побежали мурашки. Ни разу за год он даже головы не поворачивал, не говоря уж о том, чтобы общаться с кем-то. Ремус был уверен, что он либо слишком старый и вся магия из него иссякла, либо он просто неживой, а двигающиеся глаза — это такой фокус.       — Ч-что, простите? — пролепетал он, вытаращиваясь на него и не веря своим ушам.       — Ответ на твой главный вопрос очень близок, — негромко пробасил Мерлин, действительно он: его губы, завешенные усами, зашевелились. — Ты очень зря отказываешься от того, что говорит твое сердце. А ведь оно еще никогда тебя не подводило.       От этого голоса в ушах стояла вибрация. Как только Мерлин закончил эту фразу, он поднял голову, выпрямился и замер в своем обычном положении.       «Оно еще никогда тебя не подводило». Что, вашу мать, это значит. Что это значит?

***

      Ремус и не заметил, как наступила весна. Всю зиму и даже весь март он провел где-то в прострации. Все, что было в его жизни — это работа, которой он отдавался полностью, без остатка, и тревога за Гарри и судьбу Сириуса. Черного пса он видел за все это время всего пару раз и, хоть и сходил с ума, потому что не понимал, что с ним, все же был рад, что он меньше показывается на глаза и лучше прячется.       Правда, он однажды разок все же пробрался в спальню к Гарри. Все остались живы, никто не пострадал, но все очень перепугались, в том числе Ремус. Рон Уизли, друг Гарри, увидел, как Сириус ножом разрезал занавеску его, Рона, кровати, чтобы, видимо, сделать что-то с тем, кто на ней сейчас спит. Видимо, перепутал.       Понадобилось время, чтобы отойти от этой истории, успокоить всех и себя и хотя бы временно выдохнуть. Работы становилось все больше, ЖАБА и СОВ приближались, и это помогало — Ремус ушел в работу.       Вдруг, сидя за столом в своем кабинете и записывая итоговые оценки для пятых и седьмых курсов, он поглядел в раскрытое настежь окно и понял, что пахнет весной и свежестью. До него дошло, что уже наступил апрель.       Время пролетело настолько незаметно во всей этой суете, что стало страшно. Он положил перо на стол, встал и подошел к окну, потрясенно разглядывая окрестности Хогвартса. Даже сейчас, когда уже стемнело, были видны почки на ветвях деревьев, был виден низенький коврик свежей травы, почуявшей тепло и начавшей расти.       Внезапно раздался резкий, громкий звук со стороны камина, и Ремус аж подпрыгнул от неожиданности и обернулся. В камине загорелось зеленое пламя, и показалась очень недовольная физиономия с крючковатым носом, обрамленная черными патлами волос до шеи.       — Северус? — поперхнулся Ремус. Вот уж кого он не ожидал сейчас увидеть.       — Люпин, — буркнул он с такими видом, будто бы ему было неприятно даже произносить эту фамилию вслух. — На два слова.       Рем хмыкнул, подошел к камину и вышел уже в кабинете Снейпа, несколько удивляясь такому неожиданному появлению. Вообще-то тот почти не разговаривал с ним последние несколько месяцев, они лишь перебросились парой фраз по работе.       — Звали, Северус? — с любопытсвом поинтересовался он, глядя на него, и только заметил напуганного и растерянного Гарри, стоящего рядом.       — О да, — аж облизнулся Снейп. — Я только что велел Поттеру вывернуть карманы и нашел вот это. — Он передал Рему старый, потрепанный пожелтевший пегамент, сложенный в нескольких местах, а в развернутой его части красовались четыре колкие фразы в адрес Снейпа. Фразы, принадлижащие Лунатику, Хвосту, Бродяге и Сохатому.       Ремус, наверное, настолько привык к вечной тревоге, к постоянному стрессу и боевой готовности что-либо предпринимать, что не остолбенел, а лишь состроил заинтересованное лицо. Хотя должен был остолбенеть еще как.       — Что скажете?       Ремус еще немного поразглядывал пергамент, на самом деле не видя ничего перед собой, а лишь думая о том, как эта вещь оказалась у Гарри и как это вообще могло случиться. Снейп забормотал что-то про черную магию, Рем в ответ лишь усмехнулся и назвал пергамент обыкновенной шуткой, купленной в лавке Зонко в Хогсмиде. Снейп зашипел в ответ что-то о том, что Гарри получил это «прямо от производителей», но вдруг в кабинет ворвался Рон Уизли и сообщил, что он купил этот пергамент в Зонко.       Ремус обратился к Гарри не сразу, как они вышли из кабинета, а специально завел их подальше, в вестибюль, где никто не услышит их, даже портреты.       — Профессор, я… — заговорил Гарри, и Рем резко повернулся к нему, изо всех сил пытаясь успокоиться и не сорваться сейчас на нем.       — Не нужно никаких объяснений, — оборвал его он, заозирался по сторонам и, понизив голос, сообщил: — Мне, так уж случилось, известно, что много лет назад эту карту конфисковал мистер Филч. — Гарри и Рон одинаково побледнели, будто бы их обоих одновременно стукнули по макушкам чем-то тяжелым. — Да-да, я в курсе, что это карта. Я знать не хочу, как она попала к вам в руки, — спокойно, но строго сказал он, чудом сохраняя самообладание. — Однако я поражаюсь, что вы не отдали ее преподавателям, особенно после того, что случилось в прошлый раз, когда ученик потерял бумагу с ценной информацией. — Невилл Лонгботтом очень удачно записал все пароли для входа в Гриффиндорскую башню на бумажке и успешно потерял ее — так Сириус и смог войти тогда в гостиную, а там и в спальню. — И вернуть тебе карту, Гарри, я не могу. — Гарри опустил голову.       — А что имел в виду Снейп, когда сказал, что получил ее от производителей? — спросил он неловко.       — Потому что, — Рем глубоко вдохнул, — они были бы рады выманить тебя из школы. Их бы это страшно позабавило.       — Вы их знали?! — вытаращил глаза Гарри и страшно напомнил этим Джеймса.       — Мы встречались, — бросил Ремус, потом прочел ему безобидную, но доходчивую мораль и отправил спать.       С этого дня он не расставался с этой чертовой картой. Он проштудировал ее всю, вспомнил каждую завитушку, которую рисовали когда-то они вчетвером. Он выискивал имя Сириуса, но нигде не мог найти, он постоянно мониторил Гарри и наконец-то был более-менее спокоен за него, потому что видел все, что с ним происходило.       Все будто бы поутихло, не происходило ничего плохого. Рем как всегда был весь на нервах, забывал спать, но это обыкновенное его состояние. В остальном — все было неплохо.       Этим вечером он вернулся в спальню вместе с кучей свитков пергаментов, плюхнулся на кровать, чтобы немного передохнуть и поразглядывать карту. Он привычно открыл ее, окинув взглядом знакомые прозвища, пробежался по ней глазами и, когда добрался до окрестностей Хогвартса, взгляд упал на два имени.       Но если имя Сириус Блэк, он еще ожидал здесь встретить, то имя Питер Педдигрю заставило его уронить карту, судорожно поднять, вглядеться в нее еще раз, чтобы убедиться в том, что это не глюк от усталости.       Мерлинова, блядь, борода.