Вечер бала

Как и предпологалось, сон решил не появляться на смену, предельно ясно, организм вымотан и требует покоя, чувство полного здравия лишь обманчивый след свежести, не смыкая глаз, разум туманит замысел о предельной бодрости, суставы не требуют разминки и не бросает в дрож от холодной воды, что по задумке должна приводить умывающегося в оптимальное состоянии, но вскоре ложный прилив сил, выпадет медвежьей услугой, чем просто мелкий морозец по телу. Общественный строй подразумевает в себе организованность, выпадаешь из графика, теряешь связь, потеря сигнала с людьми грозится полной утратой морального устоя, слишком связанные цепи, вот они и сужают мысли до степени игнорирования повторений, когда в капкан попадает форма, расплывчатое новое, зубья снижают жестокость, позволяя немного распахнуть веки, случится ли конец повседневной рутины? Неужели только тогда, когда чистые зрачки будут закрыты за зановесом непробудно? Небесный купол с утра чудесен, блестящую, только изготовленную великими мастерами чашу, опрокинули на уголок земного шара, вот только творения магистров уже не способны отделяться от хмурых зданий, увидев из оконной рамы лишь разлитую серость без подключения маловыразительных рядов монотонной вереницы, стало бы настолько восхитительно, что до щипотки в глазах неприятно. Выбор рубашки, что с виду все как близнецы, сглаженных на днях и повешанных томиться за дверцу вытянутого шкафа, кожаные перчатки, без них ближе к времени разноцветных листопадов стало бы промозгло, мундир, всё как и следовало, чёлка слегка зачёсана назад, с большим трудом и потерей времени, ведь непослушная копна так и наровила разместиться в излюбленом месте, плавным исгобом по середине лба. День упущенный зря, на службу велено приказом выходить по доброй воле, мало кто из потомства знати яро восторгался идеей рисковать шкурой, своя же у блондина вызывала к удивлению полностью наплевательское отношение, инстинкт самосохранения обленился ещё в детские годы, когда ради того, чтобы произвести впечатление, он пытался прыгнуть на отца со второго этажа, чем довёл географа пришедшего наниматься в усадьбу, до обморока, но совершить грандиозный спуск не позволили, ибо златокудрый Француз за годы с мальчиком давно надрисеровал железные нервы к таким выходкам, беря бездельника за ухо, но мигом отпуская от памяти на своё положение. Маленький балбес вымахал, более не нуждаясь в пристальном надзоре, чтобы ненароком не сломать себе что нибудь, мужчина в редких случаях старался дать наказ, но белобрысого как ветром сдувало, слуга и сам знал, что выступает в лице главного напоминания о доме, а дескоть, такая память, свободолюбивому юноше доносила подсознательную неприязнь, по приказу главного, выше для него поставленного, чем молодой господин, то-бишь отцу его, пробыть с мальчишкой следует до тех пор, пока сам необоснуется, родитель вновь раздул проблему иль новую заботу, там где её не существовало, так как изворотливый юноша, с заметной лукавостью во взгляде, быстро усвоился как рыба в воде, не считая сдержанный топот и заглушонных звуков со второго этажа, что могли дать повод задуматься. Сам по себе ребёнком, разноглазый, всегда предстовал мягко сказать трудным, любил подстрикать семью, что понять они его не способны, всегда дитя тянуло на то, что считалось некорректным, по собственному желанию с ярким всплеском единоличной правоты выговаривал семье всё что о них думает, с гордостью сидя запертым в комнате почти заметным за башней книг и учебников по точным наукам днями и ночами отрабатывая наказание, но как гнев сменялся на милость и не пробывал ловить возможность дать всё уладить, продолжая дуться и корчить рожицы. Тут же что-то исковеркалось, не ясно в каком направлении или с чем связанным, одно понятно, ночи без сна больше не сопровождаются самокопанием в привычном такте, в недрах мира скрытого от постороннего, осознаётся новая тяга, сам не разбирая значения нити столь тонкой, но крепкой, не похожей на наклонности забрикадировать под новыми прутьями душу, оно словно несёт в себе освобождение, но отнюдь не полное, скорее одна часть, что воля личная, стремится узнать. Несуразица, как подобному выходит в голову забраться? Но тем не менее мутные, вечерние кварталы проносятся будь-то манитор пред лицом в открытом прямоугольнике, обустроенным занавесами по бокам, щёку подпирает тыльная сторона руки, блондин с оптимизмом во всём его рассвете несёт военный юмор, неучавствуя хотя вы в одном таком деяние, но пространство разрывается смешанным смехом, стоит набраться типичной смелости через разминку мастерства, присущего арлекину, для большего эффекта непринуждённости. Выходя, шутник, пафосно с навязанной себе отвагой, поправил ворот гладкой ткани, рвано выдыхая направляя орентир вперёд, "Хоть бы не ошибся", игрушечным волчком неясно нежный голос заполнял череп, крутясь целью, человек на две головы ниже его вышел следом, подходя и начиная говорить, не так давно они беседовали, но почему-то, Николай, успел соскучиться по перекидыванию кратких фраз со знакомым, пусть это не совсем подходящий момент, не до Пушкина по факту говоря. - А ты, приятель, сам не свой, ну даёшь! Александр одобрительно похлопал по спине, от чего поясница немного согнулась. - Оказывается мы умеем покидать балы так рано? Хаа, ты бы видел глаза того остроносого выскачки, зачесавшегося по благотворительным, ну горжусь! - Пх, ладно тебе, заканчивай избиение моих позвонков, понял я, понял, что удивлён! Кругловатая физиономия ещё раз ловко оглядело товарища сверху вниз, от рассматривания сразу становилось не по себе, в таких случаях казалось, что даже первый встречный способен изучить истинное лицо, но это лишь накрутка своих же нервов, тем более скоро кто-то окликнул пухлого и он помахав рукой ушёл в свою волну, ну что ж, теперь следует закончить начатое, уже размеренно отпуская воздух из лёгких, Гоголь двинулся за шумной толпой в пространство танца. Найти Достоевского оказалось легкотнёй, когда то могло показаться, что проще достать иглу из стога сена, теперь же самая значимая персона излучавшая тонкость и поэтичность, более чем замечалась в далеке у входа на балкон, быстрым шагом зачарованный служащий ринулся на встречу, естественно, он торопился напрасно, по самоуверенной позе, как казалось специально перебарщённой во всём нём самовлюблённости для чрезмерной милейшей коварности и кисть руки, неспешно круговыми зарисовками крутящей шампанское в бокале, было предельно понятно, что его ожидали не спеша потягивая алкоголь и наперёд прознав о появление. - Так значит, всё же явились. - Не говорите это так, будто в самом деле не знали. Тёмноволосый, расслаблено прикрыл глаза, через затенённые и в меру пышные ресницы, не разглядеть толком наблюдает ли писатель, или полностью во власти безмятежности, хотя таков как он, способен знать без осязания и прочего бременного, подошедший, облокотился на стену, переместив весь вес на ногу, и сунув от чего-то холодные ладони за спину, Достоевский, снова весь во внимание на улицы, он что-то напевает, да так тихо, что не разобрать, а веки блаженно прикрываются, таким затишьем можно и заразить, но уж точно не разноглазого, хотя одному примеру он всё же последовал, глянул наружу, где фонарщик какие сутки выполнял свою работу, а кареты неспешно проезжали через каждые четверть минут. - Что вы там видите? Я понимаю гости нередко чересчур предсказуемы, но мне кажется это уже удар по всем находящимся. Фёдор, с неохотой приоткрыл аметисты, приподнимая брови, свободной рукой, двумя фалангами, костяшки подкрались прямиком к ремню с правого бока, таким своеобразным образом потащив на балкон с подложными гроздьями винограда, от выпадов собеседника, блондин, прибывал в немом удивление лишь один невнятный "ох" вырвался ужасно смазливо, опешил, что ясно, но оторопелое недоумение сразу заметили, от спокойствия по всему образу стало неловко, может его не услышали? Тогда с какого перепуга брюнет прикрыл лицо стараясь сдерживать смешки. - И что это за выкруты такие! Фёдор Михайлович, не желаете объяснить? - Ну не одному же вам бесовать, я ведь под влияние попасть не прочь, под ваше не прочь, под другое напротив. - Оправдываете, джентльмен вы или как? Примите уж с гордостью, что по среди белого вечера, на больконы затаскиваете. - Прямо и сознаться? А если не сделаю что велено, за шкирку вытащите? - А тут как сделаете, то и узнаете, друг мой. - Загадки, эх, люблю я на ходу построенные правила. Они словно поймали нужный ритм, пуститься в пляс в немом приглашение, мало кто из пар в зале сумел бы того же, следовало начать разговор и всё вокруг более не имело формы, чувство полного умиротворения, словно имеешь дело с стоящем напротив не первый год, навестило обоих ещё в саду, Гоголь, по-прежнему не видел ничего весёлого в том, чтобы рассматривать отрывок города с высокого балкона, интерес воплощался иначе, слова украшали и вид и мероприятие, всё с ними, значимо-нелепыми становилось другим, думается Николаю, что не сыскать ещё одного такого, которого слушаешь словно от информации из уст его он познает секрет, но в тоже время не тут находилось сердце, блуждая в странном уголке сна, забвенного и мянящегося, чудилось, что туда вселилось и ещё одно, засмотревшись на почти опустошенный бокал, теперь уж разместившийся на калонне, а не в стержнях рук вечной мерзлоты, блондин мечтательно звучал. - Может уйдём. Этим типичным, как оказалось для них в дальнейшем предложением, он обнаружил, что перебил лирическую цитату, что-то из Греческой философии, всё же Николай не настолько просветлён предназначением древнего Рима, но брюнет мог с лёгкостью по зрительной памяти зачесть любой отрывок, что из библии, что из стихов которые когда-то узнал один раз из-за скуки, затмевать мелодичный голос не хотелось, но и слушать тоже в подобной обстановке, начитанные речи стало бы не настолько комфортно питать. - Я сбился. - Не врите, вы и во сне не собьётесь. - Знаете, а я уж думал вы не предложите. - Я и не предложу, ха! Не в этой жизни, второй раз к слову, никого уже не шокировать, боюсь они будут мусолить тему ещё месяц, так быстро менять ориентир в сплетнях не положено, поэтому мы покинем сбор весьма тихо. - Да? Весьма жаль. Всё до нелепости быстро закрутилось, не узнавая себя, Николай, наплевал на образ и компании, может ещё не понимая того полностью, да и разве возможно распознать подтекст через действия случайные? Начать следует с первого оправдания, рядом с этим человеком было не скучно, любая мелочь преобретала значение, даже в те минуты, что казалось выбраться из душной паузы невозможно, всё сводились на ноль, конечно, если таковые вообще бывали, множество любопытных колоний глаз выстроились на обозрение, разумеется скольким же было безразлично, но если вступать одному, навязанная слабость нарочно оставит поблекнуть правоту, что не скажешь, коль в обозримом будущем выходить в сапровождение на несколько ступеней выше для себя образом, чем остальные присутствующие. Как замечательно, второй этап, безмятежные прогулки, не уж то по праву иметь значение называть уклончивого юношу другом настолько званное, гордиться тем, что лишь получать возможность говорить, с чего вдруг именно он? Разве до этого момента, брюнет, не уходил прочь от любого, пусть пустякового контакта, но при этом пошёл против принципов просто из-за него, за безразличием, скрывалась тонкая, своенравная и во многих доводах не ошибиться если сказать гениальная, натура. "- А вы вот мне скажите, Фёдор Михайлович, так одиночество любимо, а со мной по ночам сидите." "- Какая глупость неслыханная, я никогда не был одинок, ведь всегда окружают люди" "- Окружить то мастера, избавить от круга пустого не каждый может" "- Подталкиваете на то, что из него просочились?" "- А про это, я и словечком не обмолвился! Вы уж тут сами" В скором, Гоголь, и позабыл о том, что такое пустые сумерки, не всегда до поздна, не всегда потому что иногда при прощание было уже рано, но всё становилось до краёв заполнено общением, а в дневное время спасали письма, Николай, и думать не думал, что такой охотник на писанину, всегда что-то, да потребуется изложить, словно оценки ищет, а может ответных эмоций, желание добавить множество нелепостей, сводить каждое предложение в шутку так и преследовало по пятам, шепча преукрасить случай, отвечали на это довольно медленно, как будто томя понапрасну, но в основном аккуратное и чистое письмо, с почерком не хуже чем каллиграфическим, прибывало всегда, какое бы послание не отправляли, а блондин, же если в том же духе продолжит и каляку мяляку переиграет, но в кривых завитках способно было узреть эмоции, их видно через каждый штрих, чем работа преобретала особенность, пусть там и находился нелепый газетный анекдот,а может и придуманный на ходу самим отправителем. Белобрысый, всё так же иногда общался со множеством сослуживцев или джентльменов из различных кругов, связи не сильно заботили, все отношения только из уважения, после поседелок на неясный лад, из элементарной знатности, раздовался стук на дачу Достоевского, иногда писатель специально не открывал минут так пять, чтобы нетерпеливая особа начала подпрыгивать на месте, стараясь поймать за долю секунды, есть ли кто за ограждением, когда же мучитель проявлял милость, в дом влетал взвенчиный блондин, со смехом и передразнивая важных герцогов, с пролётом месяца, писатель, большую часть предпочитал квартиру или отели, для полной забывчивости живого, перекидывая сообразные идеи на пергамент, но пусть цветы уже и отцветали оставляя мрачные стержни, гетерохромик с удовольствием устраивался в маленькой залесье. "- Вечер лёгкой пеной, падал на поля Листья очернели, как душа моя " - Лёгкой пеной? Хах, Гоголь, похвально что вы развиваете в себе поэта, но не кажется ли вам, начало обстрактное" " -Не, не, не, считаю что не плохо, вторую строчку изменю, о! "Лес тонул во мраке" ! Ну как такой расклад?" "- Нашли вы лес, скудновато однако для чащи" Скоро и вовсе потребовалось забыть про место, что было обогащено природой, казалось совсем недавно, на время холодного буйства и зимней власти, это необходимо для летних домов, октябрь близился ещё с августа, забывая про упоминания сентября, ведь будни его пролетели в тумане и скорости, а как же иначе, если голова занята новым другом и только им, остальное по существу теперь зовется остальным, другим, не важным и скудодейственным, не волнующим кровь также как переглядки и ты хоть лбом бейся, хоть проворачивай ситуации по углам разнообразным, всё равно завлёк так, что не выпутаться, а ведь сколько надежд приложенных на утрату любопытства, а сейчас влияние настолько проелось, что уже и плохим повышенное чувство не считается, может он лишь обзавёлся настоящим близким, а все эти наивные краснения, стоит игнорировать, но как если душа рвётся во все тяжкие? Следует разобраться позже, забывать об настоящем уходя в него в плане вещей. Это так странно, встречать что-то родное в лике того о ком старался забыть, но ведь уходить в забвение становилось против воле как только, Гоголь, чувствовал его не на теории, если только это помутнение рассудка не сопровождалось тёмноволосым, или не было по его прихоти, как в дальнейшем оказалось, а излюбленными встречами становились те, что случались конкретно на балу, не театры, не музеи, развеяться на них вдвоём всегда кстати, но уходить с танца, это словно забава, то остаться, то нет, отказываться принимать участие, или шокировать шутками про то, что соизволят танцевать друг с другом, правда, высокорослый, ужасно робел, а партнёру его просто не слишком хотелось разминаться или тому подобные отговорки, на самом то деле, гетерохромик, догадывался об неумение танцевать творца, от чего ехидно щурился и подтанцовывал на месте. "- И от чего вам не сидится" "- Изволите чтобы я усадился на паркет?" "- Ох, Николай, ну что это за исковерканая полька, прекратите" " -А ну не отвадите взгляда, я точно знаю, что вам комично, присоединяйтесь!" "- Большое спасибо, за это великое приглашение, но я привык выступать в лице зрителя" Скоро и высшей свет прозвал их лучшеми друзьями, странно если бы этого не произошло, гарантия огромная, у каждого второго, глаза на лоб бы полезли от новостей, что они чего нибудь не вытворяли или не ушли" за ручку", но это не совсем верно, по привычке своей, предлагал Гоголь, а брюнет, знавший про не умеренную неусидчивость и о лампочки белобрысого, что способна загореться в любую милисекунду, лишь их разделял, иногда высказывая остроумный юмор, учителю не было обходимости плясать и извиваться для того, чтобы управлять людским настроением. Но что это за странный прилив сил и гармонов? Николай, хоть и взрослый ребёнок, но не дурак каким любитель выставлять, отрицание не есть не знание, пазл складывался вплодь до принятия, с начало стало каплю да боязно, своей болезнью можно и отношения на корню порубить, с другой стороны с какого бы это болезнь? Чем же он так плох? Да и кто велел ставить на чувства диагнозы? Уж точно какие-то скодоумное подобие индивида, тем более, когда это он слушал правила? Но этот запрет словно бы особый, учитель никогда не был против ухода от норм, но сейчас дело касается его самого, единственное, что их связывало это романы и чужие вальсы, а когда же случится их? Удовольствие бунтарское, но сладкое как патока, с чего вдруг приходиться обрывать мечты. Утверждение уже не было просто видимым, мысли об утешение, о том что следует поладить с собой не казались внушением, да и не были ими, но каково это принятие? Это уже полное отвращение, а не успокоение при додумке, Николай старался более не оставаться с собой, если раньше ему доносило спокойствие разложить всё по полкам, то теперь уж лучше бы на них образовался полный хаос, выдавая себя, он начал покидать дом раньше, пусть никогда и не брал привычки оставаться, даже при времени раннеего утра, Гоголь всегда уходит домой, дабы избежать большей близости, которую так остерегался, но сейчас эти попытки уж больно заметны, больше всего на свете не могло само собой смириться то, что складывалось так, будто прощается блондин, не от того что лишь очередной "друг" наскучил, а потому, что даже дотрагиваясь до него тело бьёт пожаром, но тем не менее хочется снова и снова, пока он не станет пеплом. Месяц, может чуть больше, в любом случае в края несётся мороз, конец ноября близок, но вот гость снова сидит и листает заготовки текста, иногда бросая взгляд на хлопья снега за окном, нефтенного оттенка ветки теперь способны огородится под пушистым тулупом, заботливо подаренным Госпожой зимой, мысли свойственно прокручиваются, язык чешется выплеснуть обсалютно всё, уже и речь заготовлена, пусть он и запретил себе хоть что-то говорить, но Гоголь, сглатывает и терпет порыв чувств, изкоса перебирая зрачки на спину отвернувшегося парня, его руки изящно скрещены на ней, он ожидает новых слов, пока Николай по идее должен прочесть отрывок по своей же просьбе, руки не слушаются от напряжения, и беловолосый по несколько раз опускается в предложение, сбиваясь со счета и не понимая простейших слов, неудевилельно, что шаги к нему раздаются эхом в голове, садясь рядом на миниатюрном диванчике пригласивший на чай берёт своё создание обратно пробегаясь по нему и поварачивая голову на пасмурное небо за окном, интересуясь непринуждённо. - Ну как? Думаете идею с камнем можно будет хорошо развить? - Думаю вы и из бревна, глав так четырнадцать если пожелаете накуралесите. - Друг мой, вы хоть читали? - Ха, да я же шучу, коли мне даже пошутить нельзя, то как иначе? - Отшучиваетесь вы много. Переберая уже ненастолько чистые, как те же свои письма, Достоевский, просматривает записи идей в попыхах и порыве вдохновения, записанные чёрными чернилами, он пристально вгляделся в один, чуть ли не весь перечёркнутый лист. -"тайна тут что-ли какая? " Может поменять? Или ясное дело, хотя не плохо, не плохо.. Придуренный Гоголь, уже готовый во всю распинаться и глупо размахивать конечностями, так и выпал после продолжения фразы, кажется, что на сегодня ему хватило упасть в глязь лицом сполна, это последняя капля своего позора. - Хех, считаю что вы, Фёдор Михайлович, как всегда на высшем пилотаже! А мне пожалуй пора, снег ещё совершенно безобидный, тревожить не смею, как напишите, предвкушаю прочесть! Встав и сняв со спинки дивана своё пальто он уже было намеревался уходить без оглядки, но этого не вышло, так как прикосновение привычно холодной ладоне, становилось невозможным проигнорировать. - От чего спешка? Ещё и восьми нет, у вас планы, или нравится быть загадкой, милейший? Брюнет наигранно расстроился и поник. - Ох довольно! Вижу что смешно, мне правда нужно идти, я приду завтра. - Чтобы снова убежать, ну, лети, хих, воробушек. Какой же всё таки голос у Достоевского, каждое слово пульсировало в висках, но не от боли, да даже если б от неё, какое же утешение он доносил, может Николай лишь попался на крючок? Но чувствовал ли он до этого себя хоть раз на верху такого блаженства? Вот бы развернуться и никуда не идти, отдаться полностью желанию, но чёрт, о чём он только думает, они болтают на разных языках, в нём видят крепкое приятельское плечо, с которым всегда можно поделиться тайным и просто провести время, а может и просто игрушку на время, с чего вдруг ему становится значимым для такого восхитительного человека, Гоголь точно знает, ему бы впиться в запретные губы, обрывая искусную игру безабидной манипуляции, но беловолосый давно научился держать то, что нужно на коротком поводке, у него будут часы на то, чтобы снова вести сражение с отражением, а завтра он забьёт на всё крест и вновь будет довольствоваться лишь крупицей того чего так страстно желает. Уверенным шагом, похожем на медленный бег, блондин, уже сжимал дверную ручку, он чувствовал даже со спины как на него изучающе смотрят, повернувшись как и ожидалось литератор непринуждённо скрестил руки и прислонился к стене, он не пытался выпровадить или остановить, давая полную власть над решением другу, что давило как камень, ведь теперь всё зависит от него, с чего вдруг, из всех увиденных лиц, запомнилось только его, почему сердце бьётся чаще, когда он рядом, что за химическая реакция проедаёт его организм? И разве это должно приносить удовольствие? Не выдержав самого себя, сорвался только один мучающий вопрос. - Кто я для вас?