Совсем не пай-мальчик

      — Ты должен был сдать этот чертов экзамен на максимальный балл, а не в очередной раз сливать в унитаз все мои усилия и деньги, вложенные в тебя, мерзавец! — отец с громким стуком кладет телефон на длинный стол. Чонин со своего места на другом конце видит, что там открыта сводка с его успеваемостью за этот семестр. Проваленная контрольная по экономике гордо возглавляет этот топ.       Чонин ненавидит экономику. Он не хочет всю жизнь этим заниматься, как на то рассчитывает отец. Он хочет рисовать, но еще больше он хочет свободы. Чтобы без золотой клетки, жеманства и оценивающих взглядов. Он не вписывается сюда. Как и в этот дом, и в каждый блядский светский прием, на который его затаскивают родители.       Возможно, это подростковый бунт. Но Ян точно знает, что все почти восемнадцать лет своей жизни он живет с ощущением, что он тут не к месту. Для родителей — удачная (или же совсем наоборот) инвестиция, для окружающих — золотой мальчик с серебряной ложкой во рту. Для себя же — потерянный парень, которому просто иногда хочется посмотреть вечером фильм с родителями, показать им свои рисунки, а не выслушивать, какой он бесполезный и как в нем разочарованы. Начиная от неподобающего внешнего вида, цвета волос и заканчивая глупыми мечтами об архитектурном факультете и карьерой в международном агентстве.       Чонин уже устал говорить об этом. Он просто ждет совершеннолетия, чтобы поблагодарить родителей за заботу и собрать вещи. Возможно, он даже сдержится и не хлопнет дверью. Потому что всё же родителей уважает в какой-то степени. Но пока что про то, что его эскиз выиграл конкурс и что ему уже выделили полную стипендию на обучение в Сеульском национальном, он не скажет. Ведь каждый его рисунок получает комментарий "посредственно", а скетчбуки упорно выкидываются, поскольку это "размалеванный мусор".       Чонин устал стучаться в закрытые двери, устал быть более взрослым и понимающим, чем люди, воспитавшие его, устал плакать и опять доставать из помойки дорогие сердцу рисунки. Поэтому он надел броню. Отталкивающую. Пугающую. Выбешивающую. Потому что он устал бороться кротостью и пустыми разговорами.       Отец продолжает кричать про отсутствие благодарности, хамство и блядство в каждом движении. Чонин же не слушает, а благодарит прислугу за завтрак, кланяется отцу и выходит из столовой. В самых дверях демонстративно останавливается спиной к продолжающему кричать мужчине и подтягивает совсем не съехавшие с голеней гольфы. Красиво выгибается, из-за чего юбка-накидка, застегнутая поверх черных школьных шорт колышется. Град ругательств усиливается, а Ян же направляется прочь из дома.       Кривая усмешка — привычная форма защиты на до сих пор обидные слова. До "бляди" Чонину далеко. Даже если персиковые волосы, тени, юбки-накидки и мягкие гольфы — постоянные составляющие его образа. В школе над ним не смеются, замечаний не делают, поперек и слова не говорят, потому что фамилию Ян знают. Знают и кто бассейн проспонсировал, и компьютерный класс. Замечаний Яну не делают, позволяя ходить так, как тому хочется, пусть даже если и черный ослабленный галстук на белой рубашке выглядит как насмешка над школьными правилами. В глаза — молчат и поджимают губы, за спиной — называют зажравшейся молодежью, выскочкой и вновь "блядью". Не только учащиеся, но и педагоги на слова не скупятся.       Но до этого Чонину нет дела. Совсем. В школу он приходит по расписанию, ни с кем не общается и выходит с гордо поднятой головой. Каждый раз спиной чувствуя любопытные взгляды, следующие за ним до самых глухих районов. За ним и такая слава водится: он и утырок, и наркоман, и дилер одновременно, а еще, удивительно, но опять шлюха последняя, которая "дает даже бомжу".       Но и на это Чонин лишь криво ухмыляется и подтягивает лямку кожаного черного рюкзака на плече, продолжая уходить всё дальше и дальше в заброшенные районы.       Ян думает, что нашел сокровище, потому что перед ним участок с закрытой стройкой. Рабочие успели построить добрую половину какого-то бизнес-центра, когда проект объявили коррупционным и свернули. Чонину же только в радость — столько чистых холстов.       Он почти подпрыгивает и бежит в сторону бетонных стен, сквозь пустые окна-дыры которых прорезаются косые оранжевые лучи вечернего солнца. В рюкзаке привычно побрякивает, и Чонин с упоением выбирает первую пустую стену, чтобы достать баллончики с краской.       Одни скажут "вандализм", для Чонина же это "искусство" и "жизнь", в которой он по-настоящему счастлив. Здесь только он и безграничная свобода. Поэтому Ян с упоением чертит в маленьком скетчбуке набросок, а затем переносит его на стену, заставляя ту расцвести.       — Руки вверх, — на лице у Чонина расплывается далеко не кривая улыбка, а самая сытая и довольная. День становится лучше, когда он слышит знакомый голос, а в спину тычется что-то твердое.       — Ну же, господин офицер, — Чонин сидит на корточках и смотрит через плечо, от одного только взгляда темных глаз улыбается сильнее. — Опять дубинка? Первый день что ли знакомы?       — Господи, — молодой мужчина закатывает глаза и поправляет рукой в перчатке фуражку на вьющихся волосах.       — Можно просто "Чонин", офицер Бан, — Чонин так же на корточках полностью поворачивается к полицейскому и смотрит на того исподлобья. С нескрываемым обожанием осматривает красивого мужчину и почти открыто облизывается, когда видит выступающие сквозь рубашку бицепсы и вены на руках, выползающие из-под закатанных рукавов.       — Поднимайся, Ян, — Бан прикрепляет дубинку к держателю на поясе и протягивает ладонь вперед, за которую Чонин тут же с жадностью хватается и выпрямляется. — Господи!       Чонин смотрит на вытянувшееся лицо и на округлившиеся глаза, которые осматривают его с головы до юбки, а затем до сползших к щиколоткам гольф. Чан взгляд возвращает, но, судя по сжавшейся челюсти, ему стоит определенных усилий сохранять зрительный контакт и смотреть только в сощурившиеся лисьи глаза.       — Вы повторяетесь, офицер, — Чонин улыбается и проводит ладонями по кожаной юбке, выпрямляя и поправляя, а затем медленно наклоняется к щиколоткам, чтобы подтянуть гольфы. В спине выгибается как можно сильнее. — Кстати, рад вас видеть. Офицер.       — Жду тебя в машине, Чонин, — мужчина сводит брови и строго смотрит на раскрашенную наполовину стену и разбросанные вокруг баллончики, а после скрывается за противоположной скучной и серой стеной. Ян же ухмыляется ему вслед и поспешно собирает краски в рюкзак, вновь поправляет юбку и пытается наспех привести в приличный вид волосы. Из своей импровизированной мастерской Чонин выходит спокойным шагом и направляется к припаркованной у забора полицейской машине, лениво открывает дверь и плюхается на пассажирское сиденье.       — Пристегнись, недоразумение, — Чан на него даже не смотрит, только сильнее хмурится и заводит мотор.       — Обидно вообще-то, — Чонин всё же пристегивается, но дует губы.       — А чего ты хотел? Какое это нарушение за месяц? Я тебя вижу чаще, чем половину местных наркош, — Чан выруливает на оживленную дорогу вечернего города и неотрывно смотрит на перестраивающиеся впереди машины. — Это нормально, по-твоему? Разве тебе не надо учиться?       — Уже не надо, — Чонин пожимает плечами и не отвечает на брошенный через зеркало заднего вида вопросительный взгляд. Отворачивается к окну и сжимает губы.       — Садись здесь, кофе сам себе нальешь. Я позвоню твоим родителями, а ко мне не лезь, — уже в участке Чан провожает Чонина в свой кабинет, указывает на пустой стул у заваленного документами стола и выходит в коридор, тут же начиная разговор с дежурным.       Чонин от скуки перегибается через стол и вычитывает лежащие сверху бумаги. Какие-то уголовные дела, пестрящие страшными обрывками-словами, складывающимися в ужасающую картину преступления.       — Мне никто не ответил, — шаги Чана раздаются из-за спины, а затем их хозяин тяжело опускается на кресло. — Попробую позже. Сиди молча, Ян.       — А разве вы не должны завести на меня дело? Расскажите, в чем меня обвиняют. Может, вы меня незаконно удерживаете, м? — Чонин опять перегибается через стол и пытается посмотреть в чужое хмурое лицо. Черные выбившиеся пряди красиво спадают на лоб, а глаза смотрят не так, как у всех. Кажется, Чонин не может от этого взгляда оторваться, потому что за внешней злобой что-то скрывается. Отчего-то хочется верить, что хотя бы Чану не всё равно.       — Дело, говоришь? — Чан устало трет переносицу и прокручивается на офисном кресле, поворачиваясь к забитому папками шкафу. Достает оттуда и плюхает на стол довольно толстую папку. — А это что, по-твоему?       — О, это мое такое? — Чонин округляет глаза и с интересом пробегается пальцами по страничкам.       — А чье еще? И как всегда — за вандализм, Чонин. Можем в этот раз добавить незаконное проникновение на территорию чужой собственности. Хочешь?       — А кто из нас коп, господин Бан, чтобы решать это? Хотя если хотите, то можем поменяться местами: я полицейский, вы преступник. Только учтите, что я буду плохим полицейским, очень, — каждый раз Чонин вворачивает эту фразу в их диалог. Ему нравится наблюдать за тем, как Чан вспыхивает и краснеет, а затем бледнеет. Но, кажется, в этот раз он переходит черту, потому что вместо привычного смешка и закатывания глаз получает гулкий удар папки об стол.       — Так, — Чан смотрит на него прямо, и у Чонина внутри все сводит и сворачивается. — Ты меня заебал, Чонин. Сейчас делаем следующим образом: ты в камеру, я в работу, а родителям твоим позвоню еще раз позже.       — В... В... В камеру? — Чонин крутит головой и с опаской смотрит на поднявшегося с кресла офицера. — Вы серьезно сейчас?       — Более чем. Поднимайся, — Чан не ждет и крепко хватает за предплечье, заставляя встать со стула, а затем, так же крепко удерживая, ведет в сторону камер. Самых настоящих. Чонин их раньше только в кино видел. Обычно Бан его просто задерживал, поил кофе, проводил несколько воспитательных бесед на тему "не херь своё будущее" и "перестань лазать по помойкам", а затем звонил родителям, которые ожидаемо не приезжали, а посылали домашнего адвоката разбираться. Тот заходил в кабинет и через десять минут выходил, передавал Чонина личному водителю и растворялся в вечерних улицах. А Чонин ехал домой выслушивать очередные оры.       Но в этот раз всё иначе... И Чонин это понимает, когда Чан перед его носом захлопывает камеру и смотрит из-за прутьев тяжелым и черным взглядом.       — Ну, как ощущения? — Бан ухмыляется и скрещивает руки на груди.       — Нормально, — Чонин осматривается по сторонам и усаживается на подобие скамейки, закидывает ногу на ногу, из-за чего юбка съезжает с острой коленки и открывает кожу мягких бедер. Из-за оценки обстановки Ян пропускает блеск в черных глазах напротив.       — Если захочешь, можешь попробовать сбежать, — Чан пожимает плечами и ловит удивленный взгляд широко раскрытых глаз. — Не получится, но я люблю, когда пытаются.       — Вы что... — придумать окончание фразы Чонин не успевает, потому что Чан разворачивается и уходит в свой кабинет, оставляя Яна в полном одиночестве. Вокруг вообще никого нет. Только он, холодные серые стены и пустые камеры в маленьком закоулке участка. А еще мигающий красным огонек камеры слежения, в которую Чонин демонстративно показывает язык.       В этот раз всё совершенно иначе... Чонин не идиот, чтобы лезть за штрафами и копить баллы для тюрьмы. Он знает, что за граффити максимумом будет только штраф, который он готов выплатить. И даже из своих денег. Его дизайны неплохо продаются на разных платформах, поэтому от родителей он берет как можно меньше. Но в этот раз всё иначе. Чан слишком злой и напряженный, и это волнует Чонина куда больше не поднявших трубку родителей и перспективы провести ночь в камере. Всяко лучше, чем дома. Он даже не против, чтобы за ним никто не приехал. Но вот то, что Чан ни разу ему не улыбнулся, — по-настоящему расстраивает. До этого у них даже небольшой диалог удавалось завести, даже попытки флирта со стороны Чонина Чан отклонял через раз, а сегодня... Сегодня Ян чувствует себя особенно одиноко и пусто. Если даже Чану до него нет дела.       Но Чонину есть дело до Чана. С первых секунд знакомства есть. Во-первых, красивый полицейский — мечта, вышедшая из самых мрачных и душных снов, окутанных дурманом желания. А, во-вторых, с Чаном как-то по-другому. Проще, комфортнее и дышать легче. Иногда Чонину кажется, что он попадаться любит больше, чем рисовать. Потому что попадается он каждый раз именно Чану и здания выбирает на отданных под его патруль территориях. Ян не уверен, раскусили ли его коварный план, но всё равно от него не отказывается. Потому что каждой такой встречей он наслаждается. Они для него как глоток свежего воздуха. Своеобразный глоток, но что поделать, если в тюремной камере Чонину спокойнее, чем дома с семьей.       Но в этот раз всё иначе... В этот раз между ними всё мрачнее и напряжённее. Чан злее и агрессивнее, и это ощущается всем телом. Вибрации заставляют мурашки исколесить всю кожу, особенно когда Чонин вспоминает чужие черные глаза. А еще сердце жалко сжимается из-за отсутствия внимания. Внимание Чана Чонин любит. Чуть меньше, чем искусство и секунды свободы, но очень любит. И не позволит, чтобы тот его игнорировал.       Надежный, как швейцарские часы, план придумывается в голове довольно быстро. Несмотря на особую несговорчивость старшего, Чонин не простит тому почти полное игнорирование своей персоны. Он за этим и в машину садился полицейскую. Потому что с Чаном всё по-другому.       Собственно, именно поэтому он прислоняется головой к холодной стене, глазами вперивается в висящую у потолка камеру с настойчиво мигающим огоньком, а руку запускает под юбку, оглаживая мягкий член сквозь плотную ткань шорт. Он точно знает, что Чан его увидит. Другой вопрос — что будет дальше?

***

      Чан заебался. По-настоящему заебался. А тут еще Чонин. Ожидаемо, конечно. Потому что график мелкого он сто лет назад раскусил, но сегодня он совсем не к месту, потому что душные проверки, горы отчетов и всем, прямо всем нужно что-то от Чана. На то, чтобы быть с Чонином поласковее, насколько возможно это со стороны служителя закона, просто нет сил. Поэтому для прекращения потока отвлекающей болтовни и ради безопасности Яна пришлось закрыть того в камере.       С уровнем заебанности Чана он и сам не знал, что может сделать его помутнившийся разум с этим мальчишкой. Особенно учитывая наличие юбки на острых коленках.       Это стыдно, это смущает, это неправильно, но Ян сводит его с ума с первых дней. Не только тем, что постоянно попадается на глаза, наводит беспорядок на столе и расспрашивает буквально обо всем на свете, в том числе и о каждом карандаше на его столе. Но это, конечно, если темы для разговоров совсем заканчиваются. Что бывает крайне редко, потому что с Чонином интересно. Он знает много, шутит остро, а рассказывает так увлекательно, что Чану начинает казаться, что он косноязычен. Хотя в полицейской академии много раз выигрывал конкурс ораторского искусства. Поэтому Чан ругает себя за напрасно брошенную фразу в машине про учебу. Знает же, что мелкий уже зачислен в университет, видит, что тот только и ждет, как бы вырваться из дома. Чонин и этим поделился за время долгих разговоров в кабинете Бана.       С Чонином до неправильного интересно и легко. Настолько, что Чан даже забывает про страшную разницу в семь лет. Потому что с Чонином это всё по-другому. Может быть, неправильно, но горло пережимает недостатком кислорода, а голова кружится от чужого присутствия и хитрой улыбки. Юбки и гольфы ситуацию лучше не делают.       А сегодня... Всё стало куда хуже, потому что усталость смешалась с неправильными мыслями и желаниями, сделав Чана слишком агрессивным, слишком чувствительным. Вот и клетку эту он зачем придумал? Ведь на Чонина даже дела нет... Он просто обдурил Яна, выхватив первую попавшуюся с полки кипу документов.       Сначала справедливо не завели дело из-за первого привода, потом засмущались имени Ян и влияния семьи, но даже принципиальный Бан не стал настаивать, потому что на вторую встречу был окончательно очарован дерзким и одновременно грустным взглядом и живой речью, которая завладевала всем вниманием. С тех пор так и пугает Чонина каторгой, периодически душнит по поводу будущего и выслушивает занудские наставления семейного адвоката, а потом снова ловит Яна и старается рассчитать так, чтобы булочка с персиками и кремом была куплена почти впритык к задержанию. Ведь с кофе вкуснее свежая и еще теплая выпечка. Мальчик с персиковыми волосами и недолюбленной душой этого стоит. Особенно когда улыбается, заставляя набитые щеки растягиваться и крошки падать на шорты.       Шорты... Чан возвращается в реальность и вспоминает, что сегодня шорты спрятаны под чертову черную юбку, которая с первых секунд не дает его мозгам функционировать. Всё время перед глазами только острые коленки и эти кожаные складки...       Кстати, о складках... Чан всё же распрямляется над отчетами и таблицами в мониторе и решает проверить камеры наблюдения. Все в участке уже давно ушли, остались только он и Чонин, который, наверняка, задремал. Чан хмурится и открывает на мониторе видео, которое тут же хочется закрыть... Чонин вовсе не уснул.       Первое, что видит Чан, — острый взгляд, направленный прямо в камеру. Качество, конечно, не самое лучшее, но посыл передан вполне ясно: Чонин одним взглядом приказывает смотреть на него и не отворачиваться ни на секунду. Каждое его движение демонстрирует, что он знает, что на него смотрят. Уверен. И Чан смотрит, ведь, опустив взгляд чуть ниже, он видит призывно и довольно пошло приоткрытый рот. Чан уже готов поклясться, что ощущает горячее дыхание. Или это его собственное сбивается и оседает горячими выдохами на губах? Ответить на этот вопрос Бан не успевает, потому что, скользнув взглядом еще чуть ниже, понимает, где находится рука Чонина, а именно — под юбкой и активно оглаживает пах. Ян ерзает на сидении и закатывает глаза, иногда сводя бедра.       Всё существо говорит, что надо закрыть экран, перестать смотреть, а вообще пойти в камеру, наорать и запретить заниматься всем вот этим вот. Но Чан... Просто не может отвести взгляд, завороженно и восхищенно наблюдая, как Чонин сводит брови и толкается в собственную руку, хмурится и затем вновь распахивает глаза, направляя взгляд прямо в камеру. Чан дергается от этого движения и понимает, что он почти что полностью возбужден только от одного вида Яна, гладящего себя сквозь ткань школьных шорт. Но это настолько яркое зрелище, что Чан не может мыслить здраво. Это опять неправильно, опять нехорошо, но слишком сильно. У этого потерянного ребенка слишком много власти над Чаном, и, кажется, тот об этом прекрасно осведомлен, потому что водит языком по губам и прикусывает нижнюю, а пальцами ведет по ширинке шорт, чтобы в следующую секунду расстегнуть пуговицы и опустить молнию вниз. Чану плохо видно из-за юбки, но он всё равно повторяет это движение со своими брюками и слегка стягивает их вниз, обхватывая пульсирующий член. Краснеет и от смущения, и от возбуждения, но позволяет последнему захватить себя с головой.       Несдержанный стон разносится по пустому кабинету, и Чан краснеет еще сильнее, потому что дверь нараспашку, а слышимость вполне себе хорошая. Он надеется, что до камеры Яна этот звук не дойдет, но всё же губу закусывает и откидывается на спинку кресла, водя запястьем по мокрому и набухшему возбуждению. Кажется, Чонин обладает телепатией, поскольку как только Бан открывает глаза и опять смотрит на происходящее на мониторе, то Ян с хитрой ухмылкой тут же достает руку из приспущенных шорт и широко лижет ладонь, а в конце посасывает пальцы. Смотрит всё так же в камеру, а кажется, что прямо в душу, чтобы забрать ее и растерзать. Просто так. Ради забавы. Бан кусает ребро ладони и ускоряет движения, из-за чего смазка хлюпает, а дыхание тяжелеет. Чонин же возвращает мокрую ладонь под юбку и начинает медленно водить по собственному члену. Чан готов сорваться с места, голыми руками выломать проклятую дверь камеры, чтобы снять эту юбку, которая продолжает закрывать обзор и выводить из себя. Но Бан всё еще смотрит на двигающуюся под тканью руку и загнанно дышит, толкаясь в кулак и сжимая сильнее пальцы, стараясь усилить ощущения.       Кажется, Чонин на грани, потому что движения становятся резкими и хаотичными, бедра всё сильнее вскидываются вверх, а голова бьется об стену.       — Офицер Ба-а-а-ан, — до Чана долетает долгий стон, а на экране Чонин в последний раз дергается и прикрывает глаза, расползаясь по скамейке. Чан не моргая смотрит на него и кончает следом, чувствуя, как по руке стекает горячая сперма. Второй толчок накрывает его неожиданно, когда он видит, как Ян руку выуживает и опять проходится по ладони языком, слизывая собственную сперму. Чан стонет и ударяется головой о спинку кресла, абсолютно не в силах сдерживать крупную дрожь, прошибающую вместе с оргазмом. Что этот школьник с ним сделал?       Чан устало прикрывает глаза и старается привести в норму дыхание. На монитор пока что боязливо не смотрит, опасаясь увидеть что-то еще более провокационное. Хотя куда хуже?.. Но за салфетками лезет и пытается привести себя в порядок. Вроде как даже успевает застегнуть штаны, когда по всему участку разносится тягучее:       — Офицер Ча-ан! — паршивец даже о вежливости не думает, а Чану и все равно, потому что мурашки по позвоночнику бегают. Но он все же вылетает из кабинета и быстрым шагом идет в сторону единственного арестанта.       — Что, недоразумение? — старается нахмуриться, но сам понимает, что выходит из ряда вон плохо. Хитрая улыбка напротив тому подтверждение.       — Мне в туалет надо, офицер, — Чонин с наслаждением смотрит в расширившиеся зрачки, замечает сбившееся дыхание и с особым удовольствием смотрит на чужой пах, громко хмыкая. Чан следит за его взглядом и краснеет по самые уши: он не застегнул ремень, и тот свободно болтается в шлевках. — Я испачкался, офицер.       Чан мысленно стонет и шепчет "паршивец", когда видит блестящие и почти невинные глаза, с почти детской чистотой смотрящие на него. Только вот в этом "почти" заключается всё адское пламя.       Бан тяжело сглатывает и отводит взгляд, молча открывает камеру и провожает Чонина до туалетов, хотя тот и сам мог дойти. Он тут не в первый раз. Вот только Чан все равно проводит почти до двери, а затем быстро возвращается в свой кабинет, выключает компьютер и собирает вещи, чтобы через несколько минут уже встретить выходящего из туалета Яна. Тот удивленно окидывает взглядом Чана, стоящего перед ним в кожаной куртке, но почти равнодушно хмыкает и направляется обратно в сторону камеры.       — Ты куда? — Чан знатно охеревает с такой самостоятельности и ошарашенно смотрит вслед удаляющемуся парню.       — Обратно к себе, в камеру. За мной же так и не приехали. А я добропорядочный гражданин, офицер. Почти всегда веду себя хорошо, — Ян хмыкает, а Чан думает, как много в их взаимоотношениях этого "почти". Ведь между ними "почти" нет этого напряжения, а эта юбка вкупе с разговорами про добропорядочность "почти" не вышибает мозги с одного удара.       — Не дури, Чонин, — Чан отрывается от созерцания чужих коленок и достает ключи из кармана куртки. — Пойдем. Я отвезу тебя домой.       Чонин ничего на это не отвечает, только легкий румянец его выдает. Но он быстро выскакивает на улицу и ждет, пока Чан закроет участок и снимет сигнализацию с машины. Так же тихо Чонин юркает на переднее сидение и пристегивается без напоминания.       Чан мимолетно улыбается и садится на водительское сидение, заводя тихо урчащий двигатель. Он и адрес младшего знает наизусть. За всё не очень долгое, но столь насыщенное их знакомство он вообще много чего узнал о Чонине. Но сегодня, кажется, у него были дополнительные занятия и материал, что под звездочкой. Не для всех.       Рад ли этому Чан? Совесть говорит, что нет. Но всё существо — повизгивает и выкрикивает громкое "да". А взгляд то и дело смотрит на задремавшего на соседнем сидении Чонина, у которого по лицу скользят оранжевые полоски фонарей. Такой маленький и колкий, но одновременно сильный и взрослый...       — Мы приехали, — Чан останавливает машину в неприлично богатом районе и касается хрупкого плеча, слегка трясет спящего Яна. — Чонин?       — А? — Чонин с трудом разлепляет глаза и непонимающе смотрит по сторонам, но быстро смаргивает пелену сна и возвращает привычную ухмылку на лицо. — О, уже? Спасибо, офицер Чан!       — Чонин... — Чан смотрит на него устало, но совсем без злобы. Опять пропустил все формальности и забил на вежливость... — Давай ты больше не будешь попадаться, а?       — Ничего не могу обещать, офицер Бан, — Чонин хитро щурится и быстро проводит языком по сухим губам. — Увидимся на следующем обходе.       Чонин смеется и выскакивает из машины, но задерживается у раскрытой двери и наклоняется, просовывая голову в салон.       — Спасибо, что подвезли, офицер, — на секунду делает лицо серьезным и смотрит прямо в глаза, но тут же возвращает наглое и сытое выражение. — Надеюсь, вам понравилось шоу.       Чонин подмигивает и захлопывает дверь автомобиля, скрываясь за воротами дома.       — Паршивец, — Чан шипит и прикладывается лбом об руль, надеясь вычеркнуть из головы это подмигивание, которое всё внутри заставило гореть. — Паршивец...