Совсем не пай-мальчик

             Бесконечный день кружит голову, принуждая агрессивнее закатывать глаза на очередные освистывания в темных коридорах. Чонина, а точнее его семью, боятся, к нему не лезут. Большинство. Но дебилов в мире слишком много. И, кажется, Чонин родился под счастливой звездой, если все они решили попасться сегодня на его пути.       Самая неприятная часть учебной недели — физкультура, которую упорно пихают для "общего оздоровления". Чонин же внутренне блюет каждый раз, когда в общей раздевалке чувствует на себе десяток сальных взглядов. Совсем они становятся отвратительными, когда Ян путается в днях и надевает юбку-накидку. Но Чонин мальчик способный, поэтому усваивает уроки довольно быстро и старается не совершать одни и те же ошибки. Хотя и не изменяет себе.       Поэтому сегодня на нем черные зауженные джинсы и белый свитер. Просто свитер не простой, а с прорезями, красиво открывающими плечи и острые ключицы. По сравнению с юбкой — детский лепет, но Чонин все равно внутренне блюет, когда входит в раздевалку и все взгляды обращаются на него. К Чонину не лезут, но Кан Чувон — исключение. Ведь капитану футбольной команды можно почти столько же, сколько и сыну самого значимого спонсора школы. Это "почти", очевидно, размягчает мозги, поскольку с каждой встречей Чувон позволяет себе всё больше и больше. В последний раз он позволил себе при выходе из раздевалки шлепнуть Чонина по заднице. Ян тогда никак не отреагировал. Чувон же с гоготом "шлюха" шлепнул еще раз и вышел из раздевалки под улюлюканья дружков.       Ян тогда никак не отреагировал, но это не означает, что он забыл. О, он не забыл. Чонин такое не забывает. И не спускает с рук. Просто действует не в лоб. Хотя и отвечает грубо. В соответствии с первоначальным запросом от Чувона.       В связи с чем Чонин в первый и последний раз в своей жизни (он себе поклялся) ждал с неким оживлением физкультуру. Особенно последнюю ее часть, в которой играют в волейбол до посинения. Чонин ненавидит волейбол, как и большинство того, что происходит в школе. Но из раза в раз с особым удовольствием бьет мячом прямо в голову Чувона. Возможно, это менее изящный ответ, чем хотелось бы. Но это ответ. Ответ, за который не нужно будет ни перед кем отчитываться. Игра же. Чонин душу отводит, но, кажется, упускает момент, когда Кан понимает, что мяч в него прилетает целенаправленно, и выслеживает того, кто подавал.       Парень почти рычит и краснеет по самую шею. Чонин же смотрит прямо на заплывшее от ярости лицо, но быстро понимает, что наигрался, поэтому пожимает плечами и хмыкает, удаляясь с площадки. Удачно раздается свисток учителя, объявляющий конец урока.       Чонин спокойно уходит в раздевалку и начинает приводить себя в порядок. На разъяренные взгляды не обращает внимания. Чонин привык к ненависти, граничащей с безумием. Ему уже всё равно. Просто лучше таким не зарываться и не подходить к нему слишком близко. Но вот Чувон, видимо, всё же идиот, причем непроходимый. Поэтому подходит слишком близко, караулит у выхода из спортзала и проезжается кулаком в бок.       Чонин сгибается пополам и ловит воздух губами, губами, расплывшимися в улыбке.       — Удивлен, что ты один, Кан, — Ян держится рукой за бок, но выпрямляется и со смехом смотрит в чужие поплывшие от ярости глаза. — А где твои подсоски?       — С такой шлюхой, как ты, я и один справлюсь, — по коже Кана пульсирующими змеями ползут взбухшие вены, голос ломается от ярости, а Чонин только криво улыбается. Даже когда получает пощечину, а чужие ладони лезут к затылку, чтобы заставить его опуститься к ширинке. — Хотя, может, и стоило пустить тебя по кругу.       Чувон сильнее хватается за персиковые волосы, вызывая у Чонина шипение, которое прорывается сквозь всю ту же улыбку. Чонин напрягает спину и не дает наклонить себя ниже, а затем смотрит исподлобья на Кана.       — Может, и стоило, — голос у Чонина спокойный, даже когда он напрягается всем телом и бьет кулаком по отвратительному лицу, чувствуя, как костяшки проезжают по склизким губам и пачкаются в слюне. — Подсоски бы тебе до дома помогли дойти.       Чонин бьет еще раз, в живот. С наслаждением наблюдая, как теперь уже Чувон сгибается пополам и отползает к стене.       — Отъебись от меня, Кан, — Ян поправляет поехавший на ключицах белый свитер и плюет, попадая куда-то рядом с ботинком полностью уплывшего в шок Чувона. — Уебок.       Ян пихает носком ботинка чужую ногу и уходит подальше от всего этого.       Каждый день он задается вопросом, почему он это всё терпит, а потом вспоминает, что без дурацкого аттестата почему-то в универ не берут...       — Блядство, — Ян шипит и трет покрасневшие пальцы. Удивительно, как всем всё равно на его красную щеку, сбитые от крепкого удара костяшки... Как всем вообще всё равно на него.       Внутри скапливается привычная пустота, которую нечем заполнить. К моменту выхода из школы она становится настолько удушливо-огромной, что ноги подкашиваются. Но Чонин привычно держит лицо и себя в руках. Если и он себя оставит, то зачем вообще всё это. Чонин знает, что у него есть он. Справится уж как-нибудь.       По плану сегодня должна была быть тренировка по боксу. Бедному Чувону следовало бы хотя бы разочек спросить, как у Чонина дела или какие планы на вечер, просто ради дружеской беседы. Возможно, за стаканчиком воды из столовой Чонин бы ему и рассказал, что дважды в неделю у него уже третий год бокс. Для общего развития и профилактики вот таких вот "доебов". Но Чувон не спросил, Чонин не сказал, а теперь им обоим жить с этими последствиями. Яну еще и с красными костяшками и полным нежеланием второй раз за день махать кулаками, поэтому Чонин решает, что хватит с него и по опускающимся сумеркам идет привычным маршрутом в сторону района для отбросов. В голове почему-то всплывает голосом офицера Бана, что он опять идет "вандалить". И Чонин от этого улыбается, ускоряя шаг.       Чан сегодня вроде как не должен быть на дежурстве, но Чонин и не против. Он бы хотел просто спрятаться и спокойно порисовать. Ведь ловит его только Бан, остальным до него, разумеется, нет дела. Никто в то здание и не заходит из полицейских.       Подходя к зданию, Чонин чувствует, как грудная клетка наполняется любимым воздухом свободы. Весь день остается в прошлом, и в голове мелькают только эскизы, он уже заносит ногу, чтобы перешагнуть упавший шлагбаум, который всем красноречиво говорит, что территория очень охраняемая и оберегаемая. Но Ян знает, что сегодня она только его.       — Ян Чонин! — рычащий крик из-за спины, раздавшийся почти сразу после громкого звука тормозящих об асфальт шин. В спину бьет луч от фонарика, делающий тень Яна до смешного длинной. Такой же длинной, как его удивленное лицо, поворачивающееся на голос.       Чонин щурится от ударяющего в глаза света. Он пытается поднести руку к лицу, чтобы прикрыть глаза и всё же посмотреть на того, кто наорал на него посреди улицы, но рука перестает свободно двигаться, потому что чужие пальцы ее перехватывают.       — Это еще что за хрень? — из-за всё еще направленного в лицо фонарика раздается голос, полный беспокойства.       — Это моя рука, офицер Бан, — Чонин снимает выражение удивления и натягивает привычную сытую ухмылку. — У вас тоже такая есть. Уверен, вы хорошо ею пользуетесь, верно? И хренью не называете. Вот хрень это другое...       — Тцц... — Чонин не успевает поделиться своими догадками, потому что Чан выкручивает ему запястье, поднося под свет фонарика, и рассматривает сбитые костяшки. — Я тебя спрашиваю, Чонин, это вот что такое? Почему у тебя щека красная и с рукой что, а?       — А это, — Ян на секунду сыпется под строгим взглядом. И Чан это замечает, но лишь сильнее сдавливает запястье в крепкой хватке. — Ну я это...       — Ян Чонин, ты мямлишь? — Чан усмехается и выгибает бровь, перенимая чужое хитрое выражение лица. Но тут же опять возвращает суровый вид, опять тыча в лицо фонариком. — Еще раз спрошу: что это?       — Я... Я... Я не мямлю! — Чонин закатывает глаза и пытается выдернуть руку из захвата. — Подрался.       — Да блять, — Чонин выпучивает глаза, видя, как Бан хлопает себя по лицу и качает головой. — Тебе еще и хулиганство теперь впаять что ли? Я не потяну, Ян...       — Офицер Бан... — Чонин пятками упирается и всё руку пытается выдернуть.       — Что "офицер Бан", "офицер Бан"... Пошли быстро, — не выпуская запястья, Чан тянет сопротивляющегося Чонина на себя. Впору бы полицию звать, но что поделать, если она уже здесь...       — Куда вы меня тащите? — Чонин верещит и не оставляет попыток. — Это похищение! Я ничего не сделал. А ну пустите, офицер Бан. Хуже будет...       Чан резко останавливается, заставляя Чонина врезаться в него.       — Ты мне сейчас угрожать вздумал? — Чан нависает над ним и близко наклоняется к лицу, заглядывая в глаза.       — Нет, — Ян хмыкает и отворачивается, отчаянно всматриваясь в горизонт и стараясь не выдать сбившееся дыхание.       — А задерживаю я тебя, как ты и сказал. За драку. Считай, нарушение общественного порядка, — Чан останавливается у машины и любезно раскрывает дверь пассажирского сидения. — Добро пожаловать, недоразумение.       Чонин вздергивает подбородок, закатывает глаза и показывает язык. И всё в одну секунду, а в следующую же уже сидит в машине и демонстративно смотрит вдаль.       Чан хмыкает и захлопывает дверь, чтобы обойти машину и сесть рядом. Тут же лезет в бардачок и достает оттуда дезинфицирующие салфетки и заживляющую мазь. Молча протягивает Чонину, но реакции никакой не получает.       — Чонин?       В ответ пустота, поэтому Бан хмыкает и сам достает салфетку, опять захватывая чужую руку. Но в противовес тяжелой хватке на запястье ранки обрабатывает очень аккуратно и даже дует на кожу, когда Чонин шипит от покалывания.       — Терпи, Ян, — Чан пододвигается ближе и опять наклоняется к поплывшему лицу. Чонин смотрит на приближающегося Бана и не моргает, даже дыхание задерживает. Взгляд бегает от черных глаз до губ, которые близко-близко. Даже трещинки рассмотреть можно. Чонин даже себе не сознается в жизни, как он мечтал об этих губах. Хотя нет, сознается. Сознается и опять подрочит. Потому что даже если у него тут большая и светлая, то офицер Бан все еще — самая сладкая ночная фантазия. Поэтому взгляд у Чонина темнеет тоже быстро, и он неотрывно смотрит на ухмыляющиеся губы, почти пожирая их глазами. Ровно дыхание отделяет его от того, чтобы впиться в них. Но как только он делает вдох, Чан отстраняется и объявляет, что он закончил всё обрабатывать. Чонин скулит. Почти в голос и со всей тоской мира смотрит, как Чан возвращается на сиденье и продолжает рыться в бардачке.       — На, возьми, — Чан достает из своей сумки какой-то сверток и передает его в руки Яну.       Чонин моргает и разворачивает бумагу. И, развернув ее, он почти ахает. Потому что по салону машины разносится ароматный запах копченого мяса и хлеба. Кажется, Чан отдал ему свой обед. Желудок предательски урчит на всю машину.       — Ешь. Слышу ведь, что не ел вообще, — Чан смотрит на него и кивает, призывая уже откусить от сэндвича кусок. — Не отравлено. Я сам делал и ел. Давай уже, Ян.       — Эм, спасибо, — Чонин наклоняется вперед и откусывает небольшой кусок. Тут же закатывает глаза от взрыва вкуса. — Блядство, офицер Бан! Очень вкусно!       — Чонин... — Чан кривится, но сжимает кулаки от волнения. — А теперь рассказывай, с кем ты там подрался.       — А, это... — Чонин жует и, смеясь, смотрит на офицера. Опять смешно щеки набиты, опять крошки на лице... Чан заставляет себя вспомнить вопрос. — Один дебил хотел меня то ли трахнуть, то ли прибить. Я, если честно, не особо разбираюсь в психологии уебков. Просто я ему не дал. Ничего не дал. Побить меня в том числе.       — Блять, — Чан сжимает челюсть, заставляя желваки нервно забегать, и воздух втягивает через нос. — Кто он?       — Бросьте, офицер, он ко мне уже не сунется, — Чонин пожимает плечами и опять возвращается к еде.       — Кто он, Чонин? — Чан чеканит каждое слово, отчего у Чонина поджимаются даже пальцы на ногах. Мощно. Возбуждающе и по-звериному.       — Кан Чувон. И я не против, если вы его грохнете. Наверняка вам можно, — Чонин бегает глазами по Чану. С опаской, но протягивает руку вперед, забираясь пальцами в чужую сжатую ладонь. Горячо. — Но всё в порядке, офицер Чан. Я в состоянии за себя постоять.       — Да? — Чан рефлекторно сжимает юркие и холодные пальцы, пока что не замечая прикосновения, но немного успокаивается, расслабляя челюсть. — И как же?       — Вообще-то у меня удар поставлен. Я уже года три на бокс хожу. Даже вас защитить могу, — Чонин по-ребячески задирает нос и пытается продемонстрировать бицепсы, заставляя свободные рукава белого свитера сползти по рукам и показать острый локоть.       — Да уж, действительно. Связываться страшно! Но так уж и быть, верю, — Чан хмыкает и наконец-то переводит взгляд вниз, замечая, что пальцы переплелись с ладонью Чонина. Пытается разжать, но Ян сопротивляется и сильнее хватается за чужую руку. — Чонин?       Чан поднимает взгляд, чтобы столкнуться с рассыпавшимися галактиками в чужих глазах. Там океан всего — от взрывов до расцвета новой жизни. Чан не знает, какую эмоцию выбрать из тех, что он видит, поэтому просто руку не убирает, позволяя Чонину всё.       — Офицер Чан, — Чонин хрипит под чужим прикосновением и улыбается, отвечая на взгляд. А потом опять хитро щурится и проводит языком по губам, с особым удовольствием замечая, что взгляд Чана проследил это движение. — Я пить хочу.       — Господи, — Чан всё еще смотрит на губы и в сто тысячный раз старается не прокручивать в голове то, что он видел на камеру в тот день. Тогда всё тоже началось с губ. И где оказалось... Поэтому он пытается заставить мозги работать и роется по всей машине в поисках какой-то жидкости для питья. — У меня только вот вода. Перед дежурством купил. Но я уже начал бутылку. Другой нет, извини.       Чан протягивает бутылку, а Чонин с жадностью ее хватает, делая быстрые глотки. Чан же оторваться не может от обхвативших горлышко губ и бегающего кадыка. Очень притягательное зрелище.       — А кстати... — очередной жадный глоток, после которого мокрый язык обводит мокрые губы. Чан воет. И пытается себе напомнить вообще про все "но". Или вспомнить хоть какую-то причину, по которой нельзя смотреть. — А почему вы сегодня на дежурстве? Не ваша же смена.       — А ты знаешь мои смены? — Чан отрывается от шеи и старается не смотреть в прорези свитера. А еще старается вернуть бодрости голосу.       — Знаю, — все попытки Чана летят в черную дыру, накрываясь крупным пиздецом. Чонин опускает голос и хлопает ресницами, вовсе не невинно улыбаясь. Дьявол.       — Кхм, — Чан смущается. По-настоящему и по-крупному смущается, что Чонин тут же улавливает. — Я в общем... Просто подменил коллегу. Он заболел, попросил меня выйти, но так, чтобы начальство не узнало. А то на больничных зарплаты жестко урезают. А тут один день всего. Да и мне не сложно. Планов-то все равно нет.       — Вот как... — Чонин наклоняет голову вбок, из-за чего пряди падают на глаза. Глаза у Чонина блестят, а персиковые волосы становятся еще более персиковыми в свете вечерних фонарей. — А я вам давно говорил, что сходили бы со мной на свидание, было бы у вас занятие.       — Чонин, — Чан отрывается от разглядывания Яна и привычным движением бьется головой об руль.       — Что "Чонин"? Мы ведь с вами уже целовались, — Ян произносит это равнодушно, будто говорит общеизвестный факт, а Чан подскакивает на сидении и всем корпусом разворачивается к нему.       — Что?! — на лице океан шока. Чан раскрывает рот и хлопает глазами, нервно трогая себя за ухо. — Когда?       — Да только что, — Чонин трясет в воздухе бутылкой, которую только что и осушил почти до дна. — Непрямой поцелуй, офицер Бан. Но поцелуй!       — Чонин, — Бан опять воет и опять прикладывается об руль. Только в этот раз косячит и лбом проезжается по сигналу, заставляя машину бибикнуть на весь пустой район. — Блять...       — А хотите прямой? — Чан дергается и бьется головой в этот раз о сиденье, потому что вопрос раздается сладким шепотом прямо в ухо, в то время как чужая рука скользит по бедру, медленно, но верно пробираясь вверх. Бан бегает глазами по всей машине, периодически нервно сглатывая и поглядывая на продолжающие поползновения пальцы.       Чонин поджимает губы и на секунду теряет лицо, с беспокойством и напряжением вглядываясь в побелевшее, а затем вмиг покрасневшее лицо полицейского. Чан этого не видит, потому что прикрывает глаза и опять быстро сглатывает, заставляя кадык дернуться. Чонин жадно следит за этим движением и старается задушить желание тут же прикоснуться губами к покрывшейся мурашками коже. Будет ли мурашек больше от этого? Мысль заставляет хищный оскал сменить следы сомнений на лице, и Ян подползает ближе, перегибаясь через коробку передач и пуская пропитанные соблазном слова прямо в ухо. Губами почти касается мочки.       — Офицер Бан, мне остановиться? — мурашек на самом деле становится больше. И не только у Чана. Чонин чувствует, как собственные волоски на руках встают дыбом. Тяжело глотает скопившуюся слюну и ждет ответ, который так и не звучит. — Я плохо поступаю? Вы только скажите, я остановлюсь. Я же хороший гражданин. Я вам говорил, помните?       Чонин продолжает шептать, касаясь ушной раковины губами. Вечер, захвативший пустой район города, и свет фонарей делают полутьму в машине куда более тяжелой, сладкой. Яну кажется, что от нее даже тело тяжелеет, настолько сильно она затягивает в себя, заставляя действовать так, как давно хотелось. Но он каждый раз не решался. Сегодня решился.       — Я уверен, что помните, — Чонин внутренне дрожит, но всё же почти невесомо прижимается губами к коже у виска, оставляя свое прикосновение на Чане. — Тогда, когда закрыли меня в камере. Помните? О, я уверен. Уверен, что помните и что вы меня видели. Вы же смотрели, офицер Бан? Вы же видели меня тогда, правда? Вам понравилось, как я мастурбировал прямо перед камерой? Мне показалось, что понравилось. Скажите честно, вы себя трогали? Трогали, наблюдая за мной? Это было хорошо, офицер? Как сильно вы кончили?       — Чонин, — Чан хрипит, собирая пальцы в кулаки и стараясь сжать ткань черных брюк. Жилет полицейского так сильно стискивает грудь, забирая весь воздух. Или дело не в том, что Бан его слишком туго затянул? Глаза страшно раскрыть, потому что он знает, что за ними будет чужой жадный взгляд. Темный.       — Да, офицер? — Чонин оставляет еще одно прикосновение на скуле, спускаясь дыханием к линии челюсти и проводя по ней языком. Голову кружит от этого, от повисшей вседозволенности. — Мне остановиться? Одно слово, офицер Чан, и я пойду домой. Мне перестать?       Ян замирает, всё еще близко-близко. С особым удовольствием отмечает, как вздулись вены на открытых руках и как крепкое и столь желанное тело подрагивает после его прикосновений. Чонин не двигается, напряженно выжидая. Сердце тоже замерло, но всё ждет, когда раздастся сокрушительное "нет" и всё происходящее рухнет звонкими осколками на пол, прямо под ноги. Чтобы потом по этим осколкам идти домой и думать о неполученных прикосновениях. Чонин уже привык о них думать, только ими и согревается. Так что он и таким раскладом будет доволен. Ему хотя бы позволили на секунду ощутить чужое тепло.       — Чонин, — шепот, сорвавшийся с потрескавшихся губ, заставляет Яна самого вздрогнуть. Он переводит взгляд со своей руки, так и замершей на чужом бедре, на Чана, который всё же осмелился открыть глаза и смотрит на него в упор.       — Это не "нет", офицер, — Чонин так же отвечает шепотом и опять подбирается ближе, позволяя себе перелезть на чужие колени. Одну руку он кладет на часто вздымающуюся грудь Чана, а второй нащупывает рычажок, помогающий отодвинуть сидение назад и опустить спинку, чтобы у него было больше пространства. Чан вздрагивает от резкого движения и крепко хватает Яна за талию, бережно удерживая. Чонин чувствует чужое беспокойство и следом за этим чувствует, как что-то трескается внутри. С Чаном всё по-другому, потому что Чану не всё равно. От этой мысли он резко выдыхает и возвращается взглядом к почти черным глазам Бана. — Если вы не скажете мне остановиться сейчас, я клянусь, я не смогу отсюда уйти, офицер. И сделаю много всего, офицер Чан. Очень много.       Чонин нависает над Чаном, глазами обещает так много, что в духоте машины мороз по коже. Но тут же Ян скользит руками по крепкой шее и горячо выдыхает почти в самые губы. Взглядом плавит получше огнемета. С Чонином опасно. Возможно, неправильно. Чан чувствует, как нужно выдавить из себя заветные слова, отвезти мелкого домой и передать родителям. Поменяться участками с каким-нибудь коллегой и больше никогда не видеть. Никогда не вестись на это. Не слушать подкаты и заливистый смех. Не трогать. Никогда.       — Чонин, — другого ответа Чан не знает. Голос трескается под этим взглядом, как и весь Бан. "Нет" он не сможет сказать даже под дулом пистолета. Руки крепче сжимают тонкую талию, большие пальцы давят на кожу и поглаживают сквозь свитер. Мягко. Хорошо.       — Я вас предупредил, офицер, — Чонин накрывает красные губы и с жадностью голодного зверя вгрызается в поцелуй, сразу же затягивая и притягивая ближе за шею. Чан чувствует, как на загривке остаются следы. Чонин почти рычит, проскальзывая языком дальше и сплетая его с чужим. С Чонином опасно, и Чан сдается, принимает чужие правила, съезжая руками на поясницу и вжимая младшего в себя. Персиковые волосы щекочут кожу, но Чан замечает только мокрые губы на своих губах и хищный черный взгляд, который его прошибает насквозь. Ян в поцелуе глаза не закрывает, стонет не сладко, а порыкивает и вжимается пахом в бедра, до боли кусая губу. Но тут же зализывает и зацеловывает, пока пальцы быстро разбираются с жилетом и пуговицами на так хорошо отглаженной рубашке и тянут ту самую, уже окончательно помятую рубашку вниз, оголяя бицепсы и накаченную грудь. Чонин кусает плечи, ключицы, грудную клетку, проходится языком по рельефу мышц, вычерчивая придуманные узоры, почти стонет, когда сам же захватывает напряженный сосок. Пытается сползти ниже, чтобы устроиться между бедер Чана, но замирает, ощущая усилившуюся хватку на боках.       — Офицер? — Чонин хрипит и нетерпеливо дергается, пытаясь осуществить задуманное. Но после мягких поглаживаний смотрит в блестящие под лучами фонарей глаза Чана. У того брови сведены, на лбу выступили капли пота, а язык беспокойно облизывает губы, но во взгляде так много того, чему Чонин всю жизнь хотел поверить. И он ведется на это "что-то", как мотылек на убийственный свет горячей лампы. Но мотылек не знает о смерти, Чонин же всё равно возвращается к губам и ластится, когда Чан всё же отмирает и обнимает его, притягивая к себе и отвечая на поцелуй. Где-то внутри Чонин — нежный мальчик, которому нужно много ласки, и он умоляет об этом в каждом прикосновении.       Бан с таким же напором проталкивает язык в чужой рот, но Чонина всё равно трясет еще сильнее, потому что это по-другому. Увереннее, ярче, аккуратнее и, что самое шокирующее, более нежно, даже несмотря на напор. Чан гладит по спине, сплетая языки и облизывая губы. Воздуха на двоих не хватает, но Чонин отказывается выпадать из этих объятий и отстраняться от мягких поцелуев, которые он впервые в жизни ощущает.       Руки Чана оказываются под свитером, оглаживая выступающие позвонки, а когда всё же приходится отстраниться и сделать спасительный вдох, то Чану нужна лишь секунда для этого, чтобы потом сразу же вернуться к чужой шее и продолжить выцеловывать, оставлять засосы. Он тоже жадный. Не меньше, чем Чонин, который цепляется за сползшую рубашку, который постанывает и дрожит от каждого поцелуя.       — Что же ты со мной делаешь, Ян? — Чан утыкается в сладкую шею и касается губами кожи, но отстраняется, чтобы посмотреть в глаза и озвучить вопрос. Правда, ответа не дожидается, ведь взгляд находит сводящие с ума прорези в свитере, и Бан опять с жадностью опускается к ним, дотрагиваясь языком до открытой горячей кожи и присасываясь поцелуями к ключицам. — Я с ума схожу.       — Я тоже, — Чонин улыбается, и эта улыбка режет все внутри Чана. Она с нотками сумасшествия, конечно, отчаяния и хитрости, свойственных Яну, но при всём этом такая счастливая, будто Чонин — самый счастливый человек на свете, у которого исполнились все мечты. Но он ведь всего лишь в объятиях Чана... — И я не буду спрашивать у вас разрешения, офицер. У вас был шанс отказаться.       На этих словах он вновь быстро целует Чана в губы, а затем всё же сползает на пол между ног Бана и смотрит исподлобья выжидающе. Ждет, пока Чан посмотрит наконец-то ему в глаза, чтобы с кривой ухмылкой подмигнуть и быстро пробраться пальцами к пряжке ремня, с которой молниеносно разделывается. Протяжный звук разъезжающейся молнии и звяканье пряжки заставляют Чана зашипеть, а рычит он, когда Чонин одним движением стягивает с него брюки вместе с бельем и тут же прикладывается губами к горячей мошонке. Чан вздрагивает и опять бьется головой о спинку сидения, ведь Чонин всасывает яички по очереди и дотрагивается длинными пальцами до красной головки, собирая каплю предэякулята, чтобы провести мокрым пальцем по всему пульсирующему члену, дергающемуся от одного только прикосновения.       — Вау, офицер Бан. Вы очень мокрый, — Чонин лижет у основания члена и отстраняется, чтобы с пошлой улыбкой провести языком по губам, а затем слизать еще одну каплю выступившей естественной смазки. — И вкусный.       — Блять, — Чан крепко сжимает челюсть и запускает одну руку в свои волосы, с силой собирая их у корней, а пальцы второй вплетает в мягкие локоны персикового мальчика, аккуратно дотрагиваясь до кожи головы и поглаживая затылок. — Господи!       Чонин облизывает языком головку и запускает член за щеку, с удовольствием сглатывая и медленно посасывая.       — Всё еще просто Чонин, — опять выпускает член, даже не помогая себе руками, и улыбается, проводя большим пальцем по губам и скорее размазывая слюну по лицу, чем стирая ее.       Чан стонет, долго и громко, отчего Чонин улыбается сильнее, но немедленно возвращается к лежащему перед ним члену, чтобы опять без рук взять в рот и начать вылизывать. Обеими руками держится за голые бедра и проводит по мышцам, оставляя красные царапины и следы-полумесяцы от ногтей.       Чонин пытается с каждым движением опуститься всё ниже и ниже, но в какой-то момент, переоценив себя и потеряв бдительность, всё же давится, ведь Чану не удается сдержаться, и он единожды срывается, довольно сильно толкаясь бедрами вперед, из-за чего Чонин давится, но не отстраняется сам. Чану приходится провести рукой по чужой щеке и мягко потянуть за волосы.       — Чонин, аккуратнее, — он гладит младшего по щекам, волосам, пока тот с жадностью дышит и пытается сморгнуть выступившие слезы. — Спасибо тебе.       — Думаете, это всё, офицер? — Ян прислоняется щекой к колену Чана и опять смотрит снизу вверх, пока пальцами бродит по открытому бедру, а затем резко обхватывает мокрый и блестящий от слюны член Бана. — Вы еще не кончили.       Чонин опять насаживается почти наполовину и начинает помогать себе рукой, стараясь синхронно двигать головой и взять устойчиво-быстрый темп. Растягивает губы в улыбке, когда замечает, как Чан сжимает до скрипа кожи руль и рвано дышит, пытаясь сдержать подрагивающие бедра.       — Бля-ять, — Чан стонет несдержанно и очень часто в попытках произнести слова и посмотреть в заплывшие от похоти и наслаждения глаза. — Ты с моим членом во рту и продолжаешь мне "выкать". Давай немного попроще, Ян.       Чан ломается и закатывает глаза.       — Тогда кончай, Чани, — Чонин мычит и возвращает дергающийся член в рот, проводя языком по щели и надрачивая в самом быстром темпе. — Хен.       Последнее слово, и Чонин тоже стонет, когда член пульсирующими толчками выплескивает ему в рот сперму. Он сглатывает, выцеживая остатки, и еще пару раз проходится рукой, заставляя Чана дернуться и всхлипнуть.       — Какой хороший у меня хен, — Ян в последний раз целует мокрый, опадающий член и аккуратно натягивает одежду Бана обратно, умелыми движениями застегивая ремень.       Вернувшийся побрякивающий звук заставляет Чана снова дернуться и прийти в себя после оглушительного оргазма. Он фокусируется на всё так же сидящем между его ног Чонине и тянется к тому руками, помогая опять оказаться на бедрах. Чан незамедлительно целует, собирая и свой вкус с мягких губ, а затем шепчет в ухо низкое и хриплое "спасибо", отчего Чонин дергается в его объятиях и прислоняется вздыбившейся ширинкой к крепкому телу, из-за чего тут же по салону автомобиля разносится хлипкий и нуждающийся стон, но Чонин тут же берет себя в руки и отстраняется, пытаясь отъехать к Чану на колени, как можно дальше.       — Чонин? — Чан гладит Яна по шее и массирует мочку уха. — Ты хочешь, чтобы я..?       — Не нужно, хен, — младший хищно улыбается и сверкает глазами. — Я дотерплю до дома, чтобы кончить в душе, когда буду вспоминать, как твой член ощущался у меня на языке.       — Ты опять за свое? — Чан вытягивается вперед, чтобы поцеловать, но Чонин сваливается с его колен и перебирается обратно на пассажирское сидение. С хитрым прищуром допивает воду и опять трясет у Чана перед лицом пустой бутылкой.       — За какое "свое", хен? Я просто пил, а потом губы соскользнули, и я оказался на твоем члене. Вот так вот бывает, представляешь, — Чонин хихикает и расплывается по сидению, размякая и наслаждаясь пульсацией возбуждения и разливающимся по каждой клетке удовольствием. Он прикрывает глаза и вслушивается в повисшую тишину.       — Ты думаешь, у нас что-то получится? — тихий голос Чана заставляет дернуться и разлепить глаза. Чонин почти провалился в мягкий и сладкий сон, но тут же пришел в себя и нахмурился из-за услышанных слов.       — Вы серьезно говорите об этом после того, как я отсосал у вас? Ой, у тебя, хен, — последнее слово тянется долго и с особой издевкой. Чонину не нравится этот разговор. Ему нравился тот Чан, что прижимал его к себе и целовал каких-то двадцать минут назад.       Чонин хмурится и выпрямляется на сидении, поворачиваясь лицом к Бану и ожидая, пока тот посмотрит на него. Но Чан не смотрит.       — Это ты мне и скажи, получится ли? — Ян сильнее хмурится и жует щеку изнутри. — Потому что если ты еще не понял, то я как раз настроен на «получится». А ты?       Вопрос остается висеть в тишине. Чан молчит, долго всматриваясь через лобовое стекло в плывущее над ними ночное небо.       — А ты, хен? — Ян нервно ерзает на сидении и смыкает руки в замок, укладывая их на колени.       — Я не знаю, — Чан тяжело вздыхает и смотрит на Чонина грустными глазами. — Прости...       — Ясно. Спасибо за ответ и за вечер, хен, — Чонин не знает, планировал ли Чан что-то еще сказать, но распахивает дверь с пассажирской стороны. — Доброй ночи, офицер Чан.       Чонин выходит из машины и хлопает дверью, не оборачивается и растворяется по привычке в равнодушном городе. Он идет домой, наступая на все многочисленные осколки-прикосновения.