Совсем не пай-мальчик

             — Привет, малыш! Всё в порядке? — Чан продолжает печатать отчет о сегодняшней краже, но губы расплываются в непозволительной для полицейского участка, полного серьезных людей, улыбке.       — Если я малыш, то ты кто? Дед? Карлсон? — Чан через расстояние чувствует, как Ян закатывает глаза и цокает языком. — Ты опять за свое, Чан? Я всё еще хочу уйти к вашему капитану!       — Ладно, ладно. Никаких капитанов. Не ворчи, — Чан прикрывает глаза и откидывается на спинку стула, наконец-то выпрямляясь в спине. Сладкая улыбка с лица никуда не сползает. — Как всё прошло, Нин-и?       — Это уже лучше, — голос Чонина смягчается, но затем в нём появляются более сдержанные интонации. — Мне кажется, что в этот раз всё намного лучше. Мне с ним комфортно, да и чувствую я себя спокойнее.       — Я очень рад за тебя, мой хороший, — Чан делает расслабленный выдох, но все равно обеспокоенно вслушивается в каждое слово. — Ты записался на следующий раз?       — Да, снова через неделю. Доктор Су предложил попробовать гипнотерапию и погружение в транс, чтобы по-другому проработать страх. Может быть, они наконец-то прекратятся, хен...       — Всё будет хорошо, Нин-и. Ты сильный, ты самый лучший и точно с этим справишься, — Чан поглядывает на время на мониторе и с грустью понимает, что до конца рабочего дня еще часа четыре. А так хочется быть рядом с Яном и прижать того к себе, поддержать. — Они обязательно прекратятся. Я люблю тебя.       — И я тебя, хен, — слова Чонина пропитаны смехом и нежностью — лучшее сочетание, из-за которого Чан готов и оставшиеся четыре часа пережить, если в конце дня он увидит их обладателя. — Увидимся, малыш.       Звонкий смех — последнее, что слышит Чан перед отключением вызова. Чан фыркает, но внутри разливается переполняющее чувство дома. Одного на двоих. Особенно от осознания, что после работы он вернется в их, общую, любимую квартиру. Одну на двоих.       Мысли о поцелуях с Чонином на секунду заслоняют смысл их разговора, погружая Чана, взрослого, серьезного, перспективного офицера с пистолетом в кобуре, в розовое облако, теплое и нежное. Но потом Чан вспоминает о том, почему Ян ему позвонил.       Чонин обещал позвонить сразу же после того, как закончится прием у его нового психотерапевта. И Чан очень рад, что Су оправдал рекомендации его знакомых и понравился Чонину.       О психотерапевте они подумали не сразу, примерно месяца три назад. И перед тем, как попасть к Су, Чонин посетил нескольких, но все они не подошли. Особенно остро Ян отреагировал на женщину, посчитавшую, что педагогического образования с курсами по психологии достаточно, чтобы работать с тревожностью и паническими атаками. Чонин тогда ушел с сеанса и долго смеялся, рассказывая Бану, как его заставили разыгрывать сценку "Я и мой страх: диалог за чашечкой чая". В другой раз Чонин, задыхаясь от смеха на диване, после ужина с упоением рассказывал, как ему предложили нарисовать свой страх, а он так увлекся, что у него вышел рисунок в стиле Мунка, а госпожа Ким отчего-то рассердилась и попросила перерисовать "по-нормальному". Тогда Чонин и понял, что эстетические взгляды и психотерпаветические пути у них с этим специалистом не сходятся.       Доктор Су же, кажется, произвел на Яна положительное впечатление, и Чан всем сердцем надеялся, что это именно тот специалист, с которым Чонин найдет общий язык. И который поможет Яну наконец-то спать спокойно.       О том, что у Чонина случаются панические атаки и повышен уровень тревожности, Чан узнал сразу же, в то самое их первое свидание, которое было почти год назад. Прошел почти год, за который многое изменилось: Ян поступил в университет, съехал из дома родителей в квартиру Бана, устроился на полставки дизайнером, а еще признался Чану в любви и разорвал болезненные отношения с родителями. Чонин задышал почти что полной грудью, и Бан вместе с ним, но ночные кошмары... Они до сих пор преследуют Яна и особенно сильно мешают, когда уровень внешнего стресса повышается. У Чана каждый раз сердце готово перестать качать кровь, когда он вновь просыпается из-за всхлипов под ухом и пропитывающих ткань футболки слез. Каждый раз Чану больно, как в первый.       В первый раз, когда Бан узнал об этом, был в их самый первый раз и первую совместную ночь. Разморенный оргазмом Чонин заснул сразу же, а Бан быстро последовал за ним, но около четырех утра до чуткого полицейского уха донеслись поскуливания и всхлипы. Чан проснулся сразу же, чтобы увидеть, как судорожно Чонин сжимает одеяло и тычется носом в подушку.       Будить было страшно, но видеть, как всё тело младшего дергается в судорожных рыданиях и вскриках — еще страшнее, поэтому Чан перевернул Чонина к себе лицом, позволив вместо одеяла схватить собственные голые плечи. На голой горячей коже тогда остались красные полосы от ногтей, перекрывшие такие приятные следы от поцелуев. Бан долго гладил спутавшиеся персиковые волосы, говорил успокаивающие слова и старался вывести Яна из сна, разбудив прикосновениями, поцелуями и поглаживаниями.       — Хен? — Чонин долго моргал мокрыми ресницами и водил по щекам руками, стараясь растереть слезы. Грудь часто-часто вздымалась, а между слов все равно прорывалась икота, похожая на новые всхлипы. — Спасибо.       Чонин не уточнял, что произошло, а просто уткнулся Бану в грудь и обнял еще сильнее, вжимаясь всем телом и погружаясь в объятия. Чан тогда считал каждый вдох и выдох и не размыкал рук. Когда ему показалось, что Чонин снова уснул, и он попытался немного пошевелиться, чтобы перевернуться с затекшего бока, горячие слова опять обожгли грудь.       — У меня такое часто, если честно, — Чонин так и не оторвался от Бана, который уже и забыл про затекшие руки и ноги и, задержав дыхание, слушал каждое слово ночного откровения. — Мне всё время снится, что я заблудился. Сначала это подземелье с бесконечной лестницей, потом пустое, заброшенное здание, на окраине города. И каждый раз я хожу по этим длинным коридорам, почти в темноте, зову на помощь, а никто так и не приходит. Никогда. И так, пока не заплачу, а когда просыпаюсь, то горло очень болит, будто я голос сорвал, а вся подушка в слезах. Во сне плачу, просыпаюсь — плачу. Вот такой я плакса, хен...       Чонин продолжает говорить, не отрываясь от чужой кожи, а голос опять начинает дрожать, но Чан всё же освобождает вторую руку и укладывает Яна на себя, бесконечно долго проводя пальцами по чужим волосам.       — Чонин, ты ведь знаешь, что я полицейский? — глухой смешок в грудь служит подтверждением.       — Да, офицер, — удержаться от ответа Чонин никогда не может.       — Так вот, у меня работа такая: находить маленьких мальчиков и спасать их, — Чан целует в пушистую макушку и забирается пальцами под футболку, выводя узоры на влажной из-за липкого, выступившего из-за страха пота спине. Ночная тишина и темнота делают каждое слово весомее, и Чан готов поклясться, что Чонин под его руками замер и натянулся, как струна. — И тебя я спасу. Всегда. Всегда найду и заберу к себе. Я пообещал тебе, что не отпущу. И я серьезно, Ян. Не отпущу и всегда помогу, если тебе нужно это будет.       — А если мальчики не маленькие? Не думаю, что после сегодняшней ночи уместно меня так называть, — Чонин приподнимает голову и смотрит блестящими в темноте глазами, в которых чертята пляшут, а еще разливается что-то очень теплое... — Айщ!       По комнате разносится звонкий звук, и, скривившись, Чонин тянется к левой ягодице, чтобы со всей обидой мира потереть шлепнутое место.       — Понял? — Чан искривляет губы в улыбке, но тут же сам тянется к щеке персикового мальчика.       — Понял, — Чонин опять прячет голову на груди Бана, не давая себя поцеловать.       — И что ты понял? — Чан сам трет ушибленную ягодицу и слегка сжимает кожу.       — Что ты меня найдешь, хен, — удержаться и не подставиться под прикосновение Чонин не может. — Спасибо тебе.       — Всегда, Нин-и, — Чан опять целует в макушку и накрывает их одеялом, стараясь создать кокон, в котором он убаюкает Яна до утра.       Сам же Бан не спал до самого рассвета, вслушиваясь в дыхание младшего, и на каждом спокойном выдохе он клялся себе и всему миру, что изведет каждое черное пятно страха на душе Яна, поцелуями выжжет, чтобы Чонин никогда больше не боялся быть забытым и потерянным, потому что никогда больше не будет.       И Чану очень хочется верить, что у них всё получится. Пусть медленно, но получится. Ведь с каждым месяцем количество таких страшных ночных кошмаров уменьшается, хотя их число всё еще недопустимо для такого хрупкого и маленького Ян Чонина, каким он выглядит в глазах Бана. Поэтому Чан надеется, что с психотерапевтом всё станет лучше. О психотерапии, кстати, заговорил сам Ян, уже после поступления в университет и окончательного переезда в новый дом. Чан только поддержал и старался выполнить своё главное обещание — быть рядом.       Чан с улыбкой вспоминает, каким смущенным и восторженным был Ян в первый день университета и как матерился в первый день подготовки к первой сессии. Он тогда обругал всё и всех, как только мог, корпя над чертежами и заучивая теорию, чтобы в итоге сдать всё на отлично и наконец-то заурчать в объятиях Бана. А затем Чан вспоминает их первое Рождество вместе... Пустую квартиру с одной желтой гирляндой, бутылку вина одну на двоих, без бокалов, конечно, не приехавшую доставку еды и сгоревший рис, который, впрочем, был забыт почти сразу же...       Поплывший взгляд Чана скользит по кабинету, а его обладатель уже настраивается вернуться к работе, как вдруг в дверях обнаруживается носитель самой лисьей улыбки на свете. Чонин высовывает голову из-за дверного косяка и хитро смотрит на хлопающего глазами Бана. Видеть его именно таким — растерянным — для Чонина лучше всего. Поэтому он, хихикая, заходит в кабинет и сразу же предусмотрительно закрывает дверь на замок. Хотя на щелчок всё еще не собравшийся и не вышедший из своих фантазий Бан никак не реагирует, а только продолжает смотреть на приближающегося Чонина.       — Привет, хен, — Чонин подходит всё ближе и ближе и, в конце концов, забирается на крепкие бедра. — Как дела?       У Бана за год отношений выработался рефлекс: Чонин в поле его досягаемости — нужно крепко обнять и схватить руками, поэтому и сейчас пальцы укладываются на тонкую талию, сразу же собирая белую, выглаженную рубашку. Чонин выглядит как самый настоящий пай-мальчик: белая рубашка, узкие и немного короткие для ноября черные брюки и дурацкий, как следует завязанный черный галстук. Бан иногда скучает по юбкам-накидкам, которые стали редкими гостями в гардеробе Яна. Ведь от того пацаненка в юбке и гольфах он знал, чего ожидать. Пиздец был предсказуемо всегда. А с этим юношей, длинными пальцами зарывающимся в кудрявые волосы Бана и наклоняющимся к самым губам, Чан всё чаще теряет дыхание и всё больше покой. Потому что пиздец остался, но приобрел космические масштабы. Каждый раз до перекрытого кислорода.       Но единственную ниточку с прошлым Ян всё же сохранил, поэтому Чан приходит в себя и с ухмылкой кладет руку на затылок, стягивая неизменные персиковые пряди и заставляя Яна наконец-то уже поцеловать его.       — М-м-м, — Чонин несколько раз влажно целует, не позволяя чужому языку пробраться в его рот. — Я соскучился, хен.       — Я тоже, Нин-и, — Чан всё пытается притянуть ниже и надавливает на прогнувшуюся поясницу. — И ты пришел сказать мне об этом?       Чан наконец-то отстраняется и облокачивается на спинку кресла. Он с улыбкой, абсолютно не вяжущейся своей чистотой с картиной сидящего на его коленях Яна, смотрит на младшего и нежно гладит того по щеке.       — Лучше, — Чонин прикрывает глаза, когда привычные мягкие прикосновения ощущаются на коже. — Я пришел показать, как сильно.       Довольная и мягкая улыбка тут же исчезает с лица Бана, уступая место растекающемуся ужасу в совокупности с тревогой. Чан напряженно смотрит на лицо Яна, а затем на входную дверь.       День, конечно, движется к завершению, от него вроде как никому и ничего не нужно, а все совещания на этой неделе уже прошли и половина работников разбежались, но это не значит, что не может случиться непредвиденной ситуации, срочного вызова или допроса. Они ведь в полицейском участке.       — Ян, ты сейчас серьезно? — вопреки своим мыслям и строгим взглядам Чан вновь укладывает руки на чужую поясницу. Себе говорит, что всего лишь хочет подстраховать Яна от падения. — Ты чего удумал?       — Ничего, офицер, — Чонин невинно хлопает глазами и облокачивается спиной на край стола, с усмешкой замечая, что Чан дергается, думая, что тот сейчас упадет, и руки сильнее сжимает на талии. — Пока что. Но если что, меня почти никто не видел. Так что считай, что меня здесь нет.       Чан сцеживает воздух сквозь зубы и сильнее сжимает руками рубашку, боясь отпускать Чонина. Но хитрый лис всё равно выкручивается из объятий растерянного полицейского и нависает над Чаном, ладонями упираясь в подлокотники кресла, а затем горячо целуя, вылизывая чужой рот и проходясь по полным губам языком.       — Нин-и, — Чан пытается отъехать на кресле назад и опять с напряжением смотрит на дверь. — Я же на работе.       — Я знаю, — рука хватает спинку кресла, вынуждая Бана оставить жалкие попытки отступления. — Я знаю, хен. От этого ведь и веселее. Постарайся так, чтобы нас не услышали.       Чонин опять с жадностью целует и тут же ухмыляется, чувствуя прикосновения чужого языка к своему.       — А если не получится, то дома меня накажешь, — Чонин еще раз целует и, подмигнув, падает на колени.       Юркие красивые пальцы привычным маршрутом добираются до пряжки на форменных брюках и вытаскивают его из шлевок. Чан всё пытается сообразить, почему он не останавливает этого бесенка, но ответов не находит, ведь Ян смотрит на него снизу вверх и одними глазами убеждает в правильности всего происходящего. Чонину так хочется. Тогда и Чану тоже.       Поэтому Бан еще раз проводит пальцами по персиковым прядям, вкладывая в это движение всю нежность и любовь, которые есть у него в сердце, и позволяет Чонину спустить с его бедер штаны и достать из белья еще мягкий член.       Чонин неопределенно хмыкает, но сразу же погружает головку в рот и удовлетворенно мычит, чувствуя, как член начинает твердеть под движениями его языка. Шершавый язык проходится по всей длине и вновь останавливается у головки, раздвигая щель и смазывая слюной. Чонин от удовольствия мурчит и пододвигается ближе, прижимаясь щекой к оголенному бедру и осоловело глядя то на затвердевший член с выступившими венами, то на жмурящегося Бана, который смотрится потрясающе уязвимо в полицейской форме в своем кабинете и с вываленным на язык Яна стояком.       — Хен, ты такой, — Чонин запускает головку за щеку, а потом пытается насадиться до середины, шумно сглатывая и наслаждаясь шипением Бана как сладким результатом. — Такой... Красивый.       — Ты издеваешься? — Чан медленно, с особым усилием смотрит вниз и закусывает ребро ладони, когда сталкивается с блестящими глазами младшего, которые пропитаны возбуждением, хитростью и обожанием, а еще видит, как Ян придерживает член и ударяет им по мокрым от слюны губам. Чан дергается, чувствуя, как капля предэякулята выступает на головке.       — Нет, — Чонин опять улыбается и плотоядно облизывается, глядя на мокрый и подергивающийся розовый член. — Я тебя люблю. И твой член.       На последних словах он вновь раскрывает рот и старается заглотить как можно глубже. Когда Ян чувствует, как головка упирается в стенку горла, то прикрывает глаза и слегка надавливает на член зубами, заставляя Чана громко прошипеть и почти застонать. Чонин опять хитро улыбается, но всё же, сжалившись, убирает зубы и начинает двигать головой и помогать себе рукой, желая вновь услышать несдержанные звуки.       И он почти что пищит, даже с членом во рту, когда к звуку шипения и приглушенных рыков примешивается громкая трель стоящего на столе телефона. Чан же дергается от оглушающего звука и от неожиданности бьется ногой об стол, сменяя шипение на стон боли, а затем пытается дрожащими руками стянуть Чонина со своего члена, но Ян лишь сильнее хватается за офицерские бедра и, сощурившись, мотает головой, а глазами стреляет в сторону телефона, намекая, что лучше уж ответить и не срывать звонок.       — А вдруг важно, хен? — Чонин все же проявляет благородство и отстраняется, давая Бану возможность подъехать ближе к столу и дотянуться до телефона, а сам же залезает в пространство под столом и выжидающе смотрит на сверлящего его сверху взглядом Чана. — Сейчас ведь перестанут звонить, позвонят дежурному или капитану, и у них возникнут вопросы, а где ты и почему не отвечаешь.       Чонин продолжает лежать щекой на бедре Чана и изображает святую невинность. Чан не ведется, конечно, но противная трель опять раздается, и он хватает трубку, кажется, в самую последнюю секунду.       — Офицер Бан Чан, сто сорок третий участок, здравствуйте, — Чан хмурится и отводит от Чонина взгляд, вслушиваясь в быструю речь говорящего. — Да, документы по этому делу мы отправим вам в следующий вторник, мы получим отчеты от экспертов, внесем их в базу и от... ох... отправим вам...       Чан давится словами, потому что чувствует, как член вновь погружается в горячую ротовую полость, как каждый сантиметр мокрой кожи покрывают не менее мокрые губы, а затем Чонин опять насаживается как можно более глубоко. Чан не видит этого, потому что подъехал близко к телефону и Чонин остался скрытым под столом, но зато слишком ярко чувствует.       — Угу, — Бан закатывает глаза и свободной рукой находит затылок младшего под столом, пытаясь собрать волосы и остановить его от упорных, ускоряющихся движений. — Да... кхм... Да, хорошо, мы все сделаем. Спасибо за звонок. До свиданияблять.       Вместо последних слов прорывается какое-то мычание, и Бан резко бросает трубку на место, заканчивая звонок. Упорные и мокрые движения по его стояку тем временем продолжаются.       Чан резким движением откатывается назад, вынуждая растерявшегося Чонина разомкнуть губы и выпустить из тесного плена пульсирующее возбуждение. Холодный воздух кабинета неприятно липнет к мокрой коже, а пульсация продолжает расползаться по всему члену. Чан в ярости, и Чонину это нравится.       — Ян Чонин, блять! — Чан рычит, но пытается делать это как можно сдержаннее и тише. Хотя получается плохо, ведь нахальная улыбка расползлась по всему лисьему лицу. — Ты что делаешь?!       — Уже ничего, — Чонин выползает из-под стола и прерывает попытавшегося ответить Чана. — Всё, что мне нужно было, я уже сделал. А дальше ты делай, хен.       Чан с силой пытается сглотнуть и выйти из максимальной степени охреневания, но у него это сделать не получается, ведь перед ним Ян Чонин, который поднимается с колен, ослабляет свой черный галстук (и уже на этом движении член Бана дергается и выделяет новую каплю смазки), а затем расстегивает свои брюки и спускает их с себя сразу вместе с боксерами, обнажая карамельные мягкие бедра и колом стоящий, мокрый, розовый член, покачивающийся от движений. Чан туго сглатывает и чувствует, как внизу живота всё опять стягивает, лишая кислорода и мыслей. Хочется как можно быстрее ощутить Чонина на себе, рядом с собой. Всего. Бан протягивает к нему руки, но Чонин выгибает бровь и разворачивается к нему спиной, направляясь к небольшому столу для совещаний.       Под абсолютно непонимающим взглядом старшего Ян убирает несколько стульев и усаживается голой задницей на стол, расстегивая несколько пуговиц на рубашке и приподнимая ее полы.       — Что ты делаешь? — Чан продолжает сидеть на своем кресле, а его член продолжает нетерпеливо дергаться и уже доставлять дискомфорт тупой пульсацией.       — А на что это похоже? — Чонин нарочито удивленно окидывает себя взглядом, отодвигает края рубашки и касается пальцами мокрой головки. — Думаю, что у меня тут урок традиционной корейской литературы. Или подожди... Может, всё-таки это класс биологии и ты мне наконец-то поможешь повторить часть про анатомию? Например, трахнешь. Уверен, этого нет в основной программе, но давай пройдем что-то из материала под звездочкой?       — Прямо здесь? — Чан сам понимает, что вопросы задает идиотские, поэтому жмурится, слыша обязательное:       — Нет, в коридоре, — Чонин закатывает глаза и садится дальше на стол, ставя одну ногу на спинку близ стоящего кресла, из-за чего Бану открывается прекрасный вид на округлую задницу, потяжелевшие яички и покрасневший анус. — В общем-то если ты и дальше планируешь задавать мне вопросы, то я сам справлюсь, а ты пока спрашивай. Спрашивай, что там тебя еще интересует? Например, на улице был дождь дне-е-ем... ох...       Чонин продолжает смотреть на Чана, а собственными пальцами, уже смазанными из заготовленного заранее пакетика со смазкой, надавливает на вход и аккуратно водит ими внутри. Чан гулко сглатывает и бесконтрольно обхватывает собственный член ладонью, вновь делая его мокрым из-за размазанной смазки.       — А на обед у меня была скум... Скумбрия... И картофель, — Чонин тяжело дышит и дергается вперед, погружая еще один палец и проталкивая их дальше. — Ох блять... Хен, может быть, ты уже дойдешь со своим членом сюда?       — Нин-и, — Чан на дрожащих ногах подходит ближе и заодно стягивает остатки формы, но, поймав беснующийся взгляд Чонина, ускоряет шаги, а затем сам криво улыбается и заменяет тонкие пальцы младшего своими, вводя сразу три и вырывая хрип, который не успевает перейти в громкий стон-крик, потому что Бан закрывает губы поцелуем и продолжает целовать всё глубже, быстро трахая Яна пальцами. — Мой.       Бан переключается на шею и кусает на особо глубоких толчках, особенно сильно он прикусывает ключицы, когда Чонин хватается за его волосы и выгибается в спине, потираясь мокрым членом и мягким животом о пресс Бана.       — Твой, офицер, — Чонин проводит языком по пухлым губам Бана и прикусывает нижнюю. — А теперь дай мне твой член. Быстрее, Чан.       Чан выгибает бровь в любимом движении младшего и отстраняется от него, а пальцы замирают глубоко внутри, вынуждая Чонина дернуться, потому что он думал, уже надеялся, что при следующем движении они заденут набухшую простату.       — Ты кое-что забыл, Нин-и, — Чан дергает пальцы назад, все-таки касаясь нужной точки. Чонина опять выгибает в позвоночнике, а стон слетает с губ. Довольно громкий стон. — Скажи "пожалуйста".       — Блять, хе-е-е-ен, — Чонин старается закусить губу, но с очередным ударом по простате он просто не может быть тихим.       Чан же продолжает двигать пальцами, потому что это совершенно не тот ответ, на который он рассчитывал.       — Ладно... Ладно! — спина Чонина с глухим стуком соприкасается с деревянной поверхностью стола. — Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       — Это ведь было несложно, да? — Чан в последний раз толкается пальцами и тут же заменяет их своим членом, аккуратно входя внутрь и замирая. Он следит за каждой эмоцией на лице Яна и его движениями и, только получив кивок, начинает медленно толкаться, раскрывая горячие стенки. — Умница.       — Быстрее, хен, пожалуйста, — Чонин чувствует, как рассыпается от каждого глубокого толчка, который заставляет его хотеть большего. Мокрая от пота спина, оголившаяся из-за задранной рубашки, неприятно липнет к поверхности стола, из-за чего Ян постоянно выгибается и меняет угол проникновения. Он опять хочет застонать, но Чан опережает его и целует, снова глубоко и развязно, а одной рукой обхватывает под спиной, позволяя опереться на себя и избавиться от неприятного трения и скрипучих звуков.       Чан порыкивает, ускоряясь и вбиваясь в Яна, который уже мечется от возбуждения и разваливается на кусочки, пытаясь просунуть руку к пульсирующему члену, но Чан шлепает его по бедру и с рыком целует, заставляя вжаться в себя. Зажатый между телами красный член начинает подрагивать, а сам Чонин умолять насадить его еще глубже или коснуться, но все мольбы обрываются вскриком, пойманным губами, и укусом в чаново плечо, когда Чонина выгибает еще сильнее, а сам он кончает, брызгая спермой на их животы и собственную ранее тщательно выглаженную рубашку.       — Хен, хен, хен, — Чонин продолжает целовать его, куда попадает губами, пока Бан все еще вбивается в него и доходит до своей разрядки, кончая внутрь. — Хен.       Последнее выходит таким жалостливым, что Чонин всхлипывает, а Чан умиленно смотрит на него и продолжает целовать до тех пор, пока тела обоих не перестают подрагивать от оргазма. Бан всё еще внутри Чонина, и он начинает судорожно искать глазами какие-то салфетки, пока Чонин лениво целует его плечи, ключицы, шею и вылизывает появляющиеся красные засосы.       — Нин-и, прости, — Чан растерянно смотрит по сторонам и уже хочет выйти из Яна, как тот отрывается от сладкой кожи и со знакомым хитрым взглядом смотрит на Бана.       — Всё хорошо, хен. Ты можешь вытащить свой член из меня, — Ян усмехается, а потом опять целует в нос Бана. — Достань из моей сумки салфетки и бумажный пакет, пожалуйста.       Чан удивленно смотрит на Яна, но под такой волной чужой решительности просто кивает и аккуратно выходит из него, а затем направляется к вещам младшего.       — Боже, — найдя всё нужное, Чан разворачивается в сторону Чонина и жалеет, что он не ослеп от оргазма, потому что Чонин запрокинул голову и закусил губу, а член Чана заменил своими пальцами. Только начав говорить, Чан чувствует, что его голос сломался, как и он сам. — Вот, Нин-и... Господи...       — Всё еще Чонин, — Чонин забирает из его рук пакет и тут же извлекает его содержимое, заставляя Бана проматериться на весь кабинет. — Спасибо, хе-е-е-ен.       Ян быстро меняет свои пальцы на анальную розовую пробку и, ничуть не поморщившись, слизывает соскальзывающую с фаланг сперму Бана. Чан вновь стонет и матерится, сжимая собственный член у основания. Еще один раз — и его точно уволят. А член как назло вновь начинает наливаться кровью.       Чонин же довольным взглядом облизывает его и подает несколько влажных салфеток, позволяя Чану помочь привести себя в порядок. С таким же довольным лицом Ян одевается и застегивает ремень старшего, а затем выдыхает в самые губы:       — Знаешь, хен, я думаю, что я не справился, и ты должен наказать меня дома. Было громко, — Чонин кусает и тут же целует Бана, а затем, подмигнув, коварно отворачивается, заправляя помятую, с капельками спермы рубашку в свои узкие брюки.       Чан уже готов сожрать его на месте. Всё внутри воет и требует не отпускать, но он все равно следит за тем, как Ян поворачивает замок на двери и еще раз подмигивает.       — Увидимся дома, хен, — воздушный поцелуй, и Чонин покидает кабинет, заставляя Бана собираться по кускам.       Конечно, все попытки летят к чертям, когда спустя полтора часа Чан получает наглые сообщения, в которых Чонин прямым текстом сообщает, что он дома и ждет Бана на второй раунд. Очень ждет и готов к наказанию.       — Паршивец, — Чан стискивает телефон до побелевших костяшек и заканчивает рабочий день на час раньше, чтобы как можно быстрее оказаться дома. По пути к Яну он думает, что, может быть, многое за этот год и изменилось, но что-то точно осталось неизменным. Персиковый мальчик, творящий самый сладкий хаос в его жизни.