Совсем не пай-мальчик

             — Блядство, блядство, блядство! — Чонин тихо шепчет слова себе под нос и поправляет сползшую на глаза шапку. Заинтересованных взглядов по сторонам нет, ведь он совсем непримечательный: широкие штаны, пусть и немного яркого зеленоватого цвета, и мягкая кофта, не сковывающая движения и хорошо греющая в нагнетающих осенних сумерках. Чонин стоит у маленькой зеленой клумбы и нервно сжимает в руках телефон. Руку жжет совсем не от нагревшегося устройства: ее обжигает сообщение, взявшее с него обязательство, — прийти. Чан предложил встретиться после семи вечера, у выхода из участка. Пятничный вечер, конец недели и их встреча. Чонину в голове всё нравилось, а вот сердцу было неспокойно. Поэтому снова нервные пальцы сжимают телефон. На часах — 18:57.       Издалека Ян поглядывает на машину Чана. Конечно, он узнаёт ее на парковке. Даже к ней его магнитом тянет. Что уж говорить о Бане. Но сейчас он стоит и мнется на месте, нервно оглядываясь по сторонам и вздрагивая из-за каждого прохожего.       Тем временем циферблат показывает 59 минут.       Чонин делает глубокий вдох и подходит к главному входу в полицейский участок. Люди бросают на него несколько взглядов, но в целом без особого интереса проскальзывают мимо, раскрывая и закрывая пропускающие на темнеющую улицу желтый свет двери. Чонин вздыхает и заносит ногу на первую ступеньку, но шаг не дается. Тело тяжелеет. Вдохи и выдохи делаются с трудом, а двери всё громче и громче хлопают, машины с жестким шуршанием отъезжают, вместо брусчатки и асфальта корябая душу, а свет становится мигающе-ярким, заставляя сглатывать и чувствовать тошноту и заложенность. Вдохи не сделать. Выдохи тоже. Чонин беспомощно оглядывается по сторонам, но ничего не понимает. Как и свое отяжелевшее тело. Он бросает жалобный и растерянный взгляд в мигающую красную точку над головой и, зажмурившись, пожимает плечами. А в следующую же секунду снимает ногу со ступеньки и срывается с места, убегая всё дальше и дальше от полицейского участка. Люди удивленно смотрят на него, но почти сразу же забывают. Мало ли кто убегает от полицейских участков. К таким ведь лучше не лезть.       Чонин же бежит быстро, дышит так же. Но воздуха внутри не чувствует. Только ветер, хлестающий по красным щекам. Облегчения опускающаяся прохлада не приносит. Чонин бежит механически, но тело само знает, что ему делать и куда двигаться. Туда, где можно спрятаться. Где можно сделать вдох. Как только он прислоняется ладонями к серой шершавой стене, липнущей холодом к коже, то маленький поток воздуха пробирается в легкие.       Ян забивается в самый угол пустого помещения. В здании, конечно, никого нет, но Чонину кажется, что он нашел самый заброшенный и укромный кусочек между стенами, чтобы сползти вниз и спрятаться. Он не плачет, просто водит ногтями по пустой стене и сам не замечает, как жадно хватает ртом воздух. Всё не может насытиться, тело само ломается и пытается подняться заново, вот только его хозяин совсем не участвует в этом: смотрит в одну точку и губу жует, больно прокусывая до крови и сдирая оставшуюся тонкую кожицу.       Зачем он сюда прибежал? Почему убежал? Зачем сидит в темноте, в заброшенном здании, на холодном полу и поглядывает на телефон без сообщений и звонков, а потом исподтишка посматривает на вход? Что он там надеется увидеть? Сам же дал по тормозам и убежал.       Чонин сопит, но все равно продолжает смотреть на дыру-дверь, как будто что-то вот-вот обязательно изменится. Но ничего не меняется, только липкий страх, как будто родом из детства, ползет по спине холодными щупальцами и нашептывает, что сейчас из темноты полезут монстры, они злые, страшные и обязательно съедят Чонина. Но взрослый Чонин только кривится на эту мысль, прогоняя детские страхи. Внутренние монстры куда страшнее, и они давно пожрали его изнутри. Так сильно, что он иногда сам удивляется, почему на ногах стоит, а окружающим не видно, как он каждый день истекает красными кровоподтеками... Но никто не видит, ведь всем всё равно.       Чонин опять кривится и возвращается к ковырянию стены. Голова начинает задавать все больше и больше вопросов, связанных с побегом, но ответов нет. Перед глазами каждый раз, когда он прикрывает веки, ярко-желтый свет лампы полицейского участка, в ушах — громкие звуки, а на языке — приторно-сладкий запах бензина из-за отъезжающих рядом машин. А внутри — вакуум, заставивший внутренности сжаться до крошки.       Чонину опять начинает не хватать воздуха, и он жадно и быстро его втягивает, почти что заглатывает, но это помогает не сразу. Только когда спазм заставляет закашляться и выпрямиться, Ян всё же пытается привести процесс загрузки кислорода в своё тело в норму.       Чонин продолжает дышать, немного успокаиваясь. Горло саднит от резких вдохов и быстрого бега, а в голове опять пусто. Он дергает ногой, где-то очень далеко внутри сознания понимая, что он может идти, да и должен это сделать. Хотя бы пойти домой и рухнуть на постель, а не сидеть в заброшенном и недостроенном здании в неблагоприятном районе. Но он продолжает сидеть и бросать взгляды на до сих пор пустеющий вход.       Другому кусочку сознания интересно другое. Новый вопрос стучит в висках: "А что дальше будет?".       — Идиот. Непроходимый идиот, — Чонин шепчет сухими губами и укладывает подбородок на сложенные на коленях руки, продолжая смотреть в темноту дверного проема.

***

      Чан устало трет переносицу и прикрывает глаза, стараясь прогнать режущее веки чувство. Работа под конец дня в конце недели дается довольно непросто. Он бросает взгляд на часы и облегченно выдыхает: 19:08. Точно можно заканчивать на сегодня.       — Чан-и, там все ушли, давай закругляйся, — Чан подпрыгивает от неожиданности, когда слышит со стороны двери голос капитана, и учтиво сгибается над столом в подобии поклона. — А где этот? У тебя?       — Этот? — растерянный взгляд скользит по заваленному бумагами кабинету, но никого не находит.       — Ну черт бы его побрал Ян Чонин, — капитан выгибает бровь и тоже осматривает кабинет.       У Чана внутри всё холодеет, когда он вспоминает, что это должен был быть за вечер. Он, Чонин, семь часов и их встреча. Бан вскакивает на ноги, чем пугает капитана, так и застывшего в дверях.       — Сэр, а он... Он был здесь? — в горле становится ужасно сухо, а ноги хотят бежать. Куда вот — пока что неизвестно. Чан проебался. Опоздал. Забыл. Вряд ли, конечно, Чонин стал бы его ждать. Бан хмыкает, думая, что это очень в духе младшего.       — Был. Минут пятнадцать назад мялся у входа, со мной даже не поздоровался, поганец, — капитан поджимает губы и чешет местами седую щетину на щеках, а затем устало зевает и кивает Бану, покидая кабинет и не прощаясь.       — Блять, — Чан шипит и падает в кресло, возводя глаза к потолку. Ну как он так... Затем проверяет телефон и снова матерится, потому что никаких сообщений, даже ехидных или задиристых. Ничего. Тишина от Чонина страшнее всего. Сердце нехорошо сжимается и взволнованно постукивает.       Чан сам не знает отчего, но тревога заполняет всё тело, и слова капитана про топтание перед входом заставляют только сильнее сжать подлокотники кресла. Бан резко вскакивает и направляется к столу дежурного, осматривая мониторы с камерами наружного наблюдения. Пара нажатий кнопок — и вот он уже смотрит на перетоптывающегося на месте Чонина, который крутит головой по сторонам. Сначала Чан расплывается в улыбке, как только видит Яна, но, вглядевшись в чужое лицо, опять хмурится. У Чонина вид напуганный, очень напуганный, глаза стеклянные, а руки подрагивают. Даже сквозь рябь монитора видно, что сильно. Бан наклоняется ближе к экрану, стараясь рассмотреть, что напугало так Чонина, но видит только быстро бегающие глаза и как судорожно вздымается грудь в попытке сделать вдох. Чан пытается еще что-то высмотреть, но Ян смотрит прямо на него, прямо в камеру, зачем-то жмет плечами, будто извиняется, и тут же срывается с места, каким-то чудом не врезаясь в прохожих.       Чан хмурится лишь сильнее и сжимает до побелевших костяшек компьютерную мышку. Воздуха тоже начинает не хватать, а грудь быстро поднимается, но не так быстро, как у Чонина, конечно. От этой мысли Чан сводит брови и опять матерится себе под нос.       В следующую секунду твердой походкой он идет к себе в кабинет за ключами, а через три минуты стискивает руль автомобиля холодными руками, покидая парковку. Чан не перестает материться и проклинать себя, но всё же держит себя в руках, чтобы плавно вести машину. Хотя выехав из центра города, он всё же разгоняется быстрее — сказывается тошнотворно-душащая тревога. Бан знает, куда он едет. Не знает только, что будет делать, если Чонина не найдет. Сердце продолжает сильно биться, соревнуясь с мотором, а внутри становится ко всему прочему еще и нестерпимо грустно. Ян ведь убежал от него... Но Чан упертый, тоже своенравный и очень настойчивый, когда надо. Ко всему прочему ему же нравится, когда пытаются сбежать. Вот Чан и доказывает, что не бросает слов на ветер: персиковое недоразумение будет найдено. Вспомнив блестящие глаза, ямочки от хитрой улыбки и спадающие непослушные персиковые волосы, Чан невольно улыбается, а на душе становится спокойнее. Он обязательно найдет Чонина. И по глазам видел, что тот хотел бы, чтобы его нашли. Спасли. Успокоили. Чан готов. Весь Сеул перевернет, но найдет персикового мальчика, найдет и спасет.       Он обещает себе, что найдет Яна, на каждом светофоре и на каждом повороте, пока подошвы тяжелых ботинок не касаются гравия у пустого здания. Сначала Бану кажется, что оно пустое. Вместо окон и дверей — дыры, которые будто готовы затащить в мрак и отчаяние. Даже на фоне потемневшего неба они кажутся бесконечно черными, всем своим видом вселяющие пустоту. Но Чан не из пугливых, поэтому мотает головой и привычно перешагивает через упавший шлагбаум и входит в здание.       Последний шедевр Яна приветливо выглядывает из-за угла, но самого творца в его импровизированной галерее нет. Ни в одной комнате, ни в другой. Чан вновь сводит брови и обходит комнату за комнатой, нетерпеливо дотрагиваясь до кобуры. Просто это движение помогает ему сконцентрироваться и успокоиться, заземляет его, не позволяя поддаться скрутившейся внутри панике и тревоге.       Хотя шаг сбивается, когда в одном из помещений он сразу же при входе сталкивается взглядом с парой блестящих и остекленевших глаз. Его глаз.       Нашёл.       "Нашёл" — эхом разносится по пустому зданию от каждого шага. Но Бану удается удержать себя от порыва подбежать и завернуть в объятия, с жадным рыком "мое" стиснуть и не отпускать. Чан наступает этому порыву на горло, потому что даже в полутьме видит бушующий океан страха в глазах персикового мальчика, а еще проступивший румянец на щеках и то, как Ян прячет голову в согнутых коленках и громко пыхтит, будто ежик, вновь выпустивший иголки и не подпускающий к себе.       Но Чан всё равно подходит ближе и опускается рядом на бетонный пол. Чан вытягивает одну ногу вперед, а вторую сгибает в колене, устраиваясь поудобнее и настраиваясь на долгую тишину, потому что Чонин никак не реагирует на его движения и только сильнее сжимает колени руками.       — Привет, Чонин-и, — Чан готов поклясться, что видел, как лисье ухо шевельнулось и дернулось на его голос. Он растягивает губы в легкой улыбке, потому что даже такой Чонин теплом растекается по сердцу. Бан себе уже признался, что с этим мальчиком ему тепло, как под летним солнцем на берегу реки. Свежо и иногда опасно до ожогов. Но он готов, особенно если это будут сердечные ожоги, на которых Ян останется навсегда. Чан храбрый, он и под пули полезет, и под любовь. Если есть, ради чего. Бану думается, что ради Яна стоит и под пули, и под любовь.       — Чонин-и? — Чан вкрадчивым голосом пытается достать забившегося в раковину младшего, но в ответ опять громкое сопение и тишина, повисающая в помещении на долгие минуты. Вот только Чан продолжает сидеть ровно и украдкой поглядывать на Яна. Чан без него отсюда никуда не собирается.       Спустя минут пять Бан видит и слышит шебуршение и то, как Ян поворачивает в его сторону голову и укладывает щеку на коленки, глазами забираясь под кожу. Смотрит внимательно-внимательно и опять молчит, взглядом только по лицу бегает, будто пытается найти ответ на важный вопрос.       — Привет, офицер, — голос у Чонина тихий и такой потрескавшийся, будто он кричал несколько часов кряду. Чана передергивает от мысли, что мелкий действительно мог. От картины, как Чонин срывает голос в пустоту и падает изможденно на колени, по спине ползет ледяной ужас, а рука рефлекторно тянется к Яну. Но Чан останавливает себя, боясь отпугнуть, как израненного зверька.       — Как дела, офицер? — Чонин вымученно улыбается и продолжает неотрывно смотреть на Чана.       — Это я у тебя должен спрашивать, Ян, — улыбка Чана чуть более уверенная, но все равно он с осторожностью подбирает слова. Хочется назвать привычным "недоразумением", но страшно ранить, страшно оцарапать кожу, на которой и так много порезов. Есть и глубокие. Чан их видит, видит и хочет каждый пластырем залепить. — Что произошло, расскажешь? У нас же сегодня должна была быть встреча...       — Боитесь назвать это свиданием? — Чонин морщится, а пальцы сильнее впиваются в ткань штанов, до белых следов. Опять дышит прерывисто и тяжело и глазами бегает.       — Не боюсь, Ян, — Чан жестко смотрит в глаза и уверенно произносит каждое слово, стараясь донести смысл. — Я за тебя только боюсь. Ведь ты убежал, убежал с нашего свидания, не дождавшись его начала.       Чонин распахивает глаза и отлепляется щекой от коленей, выпрямляясь и поворачиваясь корпусом в сторону Бана.       — Ты знаешь? — голос пропускает мелкую дрожь, а Чан почти воет от блестящих глаз и этого долгожданного "ты", такого чистого, открытого, доверчивого.       — Видел, — Чан опять немного приподнимает уголки губ в мягкой улыбке. Хочет показать, что не злится, а только волнуется. — Ты бы прежде чем деру давать, оценил обстановку, а еще здоровался бы с капитанами. Как думаешь, как много у нас камер вокруг участка и таких вот заноз в заднице, как ты, которых даже капитан полиции знает в лицо?       — Много? — Чонин наклоняет голову вбок и серьезно, очень серьезно спрашивает.       — Нет, Ян. Только ты. Один только ты, — Чан кладет раскрытую ладонь на острое плечо и сжимает, поглаживая ключицу большим пальцем. — У меня уж точно.       — Это хорошо, — Чонин пристально смотрит на увитую венами руку на своем плече и на секунду улыбается краешками губ.       — Не спорю, — Чан продолжает поглаживать и чуть-чуть ближе подсаживается. — Сможешь рассказать, что случилось? Что произошло?       — Да я не знаю, хен, — Чонин дергает плечами, но аккуратно, следит, чтобы Бан руку не убрал. — Я почувствовал такой страх, если честно. И всё вокруг... Звуки были такими громкими и свет ярким... Голова кружилась и казалось, что я не могу дышать. И я, ну, испугался. Очень. Захотел спрятаться, вот и побежал. А потом здесь... Сидел.       Чан поджимает губы, но старается не думать о том, что включает в себя это бесцветное "сидел". Картинка кричащего Чонина опять всплывает перед глазами. Так не хочется, чтобы это было правдой.       — Чонин, — Чан руку ведет выше, дотрагиваясь холодными пальцами до открытой шеи. Ян вздрагивает, но от прикосновения не уклоняется, наоборот подползая всё ближе и ближе и подставляясь под пальцы, бегающие по коже и слегка касающиеся подбородка и скулы. А еще слушает внимательно, так, что Бану опять кажется, что пушистые лисьи уши, если бы они были, то шевелились бы на макушке и улавливали бы каждое его слово. — Мне кажется, у тебя была паническая атака.       Чан замолкает и внимательно смотрит на Яна, у которого все эмоции за секунду сбежали с лица. Чонин кажется очень погруженным в себя, взгляд становится совсем отрешенным.       — Наверное, ты прав, — Чонин прикрывает глаза и устало облокачивается на стену, выпуская длинный выдох.       — А раньше такое было?       Чонин неопределенно ведет плечами и хмыкает. Наверное, бывало. Просто не то чтобы внимания не обращал, но скорее на его состояние никто внимания не обращал, а потом оно само проходило. Проходило, и Чонин жил дальше, пока опять кислород в легких не сгорит.       — Ты разрешишь мне спросить, чего ты так испугался? — Чан прикусывает губу и вновь сокращает расстояние между ними. Ладонь опускается на пол, а пальцы касаются холодной руки Яна.       — А разве ты не спросил только что? — Чонин открывает один глаз и хитро улыбается. У Чана по сердцу лава расползается, а в груди водопад из эмоций шумит: Чонин привычно улыбается, по-хитрому, уже по-родному.       — Поймал, — смешок Чана заставляет Чонина сморщить нос от беззвучного смеха. — Ну так? Расскажешь?       Вновь повисает тишина. Смех убегает, прячась в темных углах, а глаза Яна темнеют, стараясь слиться с чернотой ночи. Расскажет?       Чонин за это время ожидания Чана (о, он давно сознался себе, что ждет не кого-то или чего-то, а Чана, надеется, что тот его найдет... нашёл ведь...) подумал о многом, особенно о том, что заставило его убежать. Слово "страх" всплыло сразу же, но его причину Ян искал внутри себя куда дольше. Нашёл, конечно. Но мысли крутятся в голове со скоростью сумасшедшей карусели, пытаясь ответить на вопрос, говорить ли Бану об этом.       — Я испугался, хен, — Чонин не боится своих демонов, да и лжецом никогда не был. Вопрос только в том, испугается ли их Чан? — Испугался, что ты сделаешь мне больно, если я подпущу тебя близко. Мне не всё равно на тебя, Чан-хен, но у меня нет гарантий, что для тебя я что-то значу, а не просто забавный секундный эпизод в жизни. Я не забавный, хен. А еще я правда нежный. И тебе я доверяю, особенно когда ты смотришь так, будто тебе не всё равно. И я боюсь однажды увидеть в твоих глазах совсем другое. Равнодушие... Все на меня так смотрят или ненавидят... Я не смогу так, сейчас точно не смогу: поверить, а потом...       Чонин не договаривает, кулаком тыча в собственную щеку и настырно проводя по уголку глаза. Громкий шмыг красиво завершает речь. Но всё равно смотрит на Чана, прямо и строго. Требует ответа.       — Чонин, — Чан ломает брови и голос тоже, старается подобрать слова как можно точнее... — Ты же знаешь, что в жизни встретишь еще много людей. Хороших людей, и им не будет всё равно на тебя. Ты будешь для них важен, они будут любить тебя...       — Я знаю, — Чонин одергивает пальцы, которые почти что были переплетены с рукой Бана. — Но я тебя спрашиваю и про тебя, Чан.       Персиковые пряди прикрывают горящие глаза, а желваки опасно играют под карамельной кожей, зубы беспокойно терзают нижнюю губу в плохой привычке, но тяжесть взгляда Бан чувствует всей кожей.       — И я буду, Ян, — Чан всё же берет холодную ладонь мальчика в свою руку и крепко сжимает пальцы. — Я буду и буду рядом, Чонин. Не отпущу, пока сам не попросишь. И даже после. Просто из принципа. Ты мне столько крови выпил, что сил у меня уже нет уйти от тебя далеко. Привязал, Ян.       — Ну да, а ещё возраст всё-таки, не походишь особо, — Чонин тупит взгляд и бурчит себе под нос, всё равно смущенно прикрывая глаза и подрагивая от ощущения, как румянец топит всё тело.       — Что ты сказал?! — Чан выгибает бровь и дергает за руку Яна на себя, вовлекая в объятия. Оба прекрасно знают и про возраст, и про разницу. — Если тебя это не смущает, Чонин, то меня тоже. Для меня ты не ребенок, а взрослый человек, не всегда, конечно, но чаще взрослый. Со своими желаниями и мыслями, хорошими мыслями, кстати. Ты мне нравишься, и я не уйду, Чонин. Не уйду. И постараюсь не сделать больно.       — Хорошо, — Чонин ластится под бок Чана, жадно вдыхая чужой запах, перемешанный с ночным воздухом. — И меня твой возраст, хе-е-ен, тоже не смущает. Да и до восемнадцати осталось совсем чуть-чуть. К тому же, мне нужен сладкий папочка, который будет меня баловать... Будешь моим шуга-дэдди, мм?       Чонин выпячивает губы и оставляет жаркий поцелуй на чужой шее, от которого Чан вздрагивает и начинает смеяться.       — Ян Чонин, я коп... Полицейский... Бюджетник... Кто б моим шуга-дэдди побыл... — Чан смеется, но рукой оплетает хрупкие плечи и притягивает ближе.       — Вот как?! Надо было выбирать вашего капитана! — Чонин округляет глаза и пытается вырваться из крепкого захвата-объятий, но у него не получается и он вновь обмякает, утыкаясь в плечо Бана. — Ну или будем искать папика вместе. Согласны, офицер?       — Господи... — Чан вымученно стонет и прикрывает глаза, но улыбка никуда не исчезает, особенно когда он слышит то самое, привычное:       — Всё еще Чонин, — попытку оставить горячий поцелуй на своей шее Бан перехватывает собственными губами, вырывая из Чонина воздух, а из смеющихся глаз — сердечки-искорки, которые рассыпаются во все стороны, заставляя темноту засверкать. Яну кажется, что его мир кружится и блестит. На губах и сердце так сладко...       — Поехали домой, Чонин, — Чан целует в висок и делает самый свободный вдох в своей жизни. Чонин вторит ему и молча кивает, сплетая пальцы с чужими.

***

      Чонин выбирается из машины Чана и с интересом рассматривает район, в котором живет Бан. Ничего особенного — обычный спальный район с многоэтажками и горящими теплым светом окнами, дворами и парковками. Но Чонину интересно. Интересно и когда они поднимаются на лифте, и когда его пропускают в квартиру, которая тут же при щелчке выключателя обнимает его теплым светом. Как и у всех вокруг, в каждой квартире этого дома, но для Чонина по-особенному. Ян без разрешения скидывает кроссовки и, ведомый любопытством, проходит вглубь небольшой квартиры, завороженно оглядываясь вокруг и рассматривая каждую деталь. Квартира, наверное, самая обычная. Хотя Чонину и сравнивать не с чем: друзей нет, в гости не зовут, а в элитном районе с частными домами такая квартира вызвала бы смех. Ян морщится от этой мысли и возвращается к разглядыванию чужого дома: в уголке, между стопками книг он замечает гитару и вспоминает, как Чан в один из обеденных перерывов в его, кажется, пятое или восьмое задержание рассказывал о том, что умеет играть на нескольких инструментах. Чонин тогда по-глупому пошутил про флейту, но Чан с серьезным лицом сказал, что и на флейте умеет. Ян засмущался от такого ответа и быстренько отвел глаза, как и сейчас, когда на втором наматываемом по гостиной круге он ловит взгляд Чана и видит, как тот с нежной улыбкой на лице следит за его движениями. Сам Бан перед ним еще в полицейской форме, и это заставляет Чонина сглотнуть и почувствовать нервные уколы по всему телу. Нравится.       — Ты руки вымыл, недоразумение? — Чан смеется и показывает на дверь ванной, активно намекая на посещение этой комнаты. — Иди быстрее, полотенце первое у двери, а я пока чай заварю и ужин разогрею. Кимчитиге будешь?       При мысли о горячем бульоне и остром, согревающем вкусе у Чонина рот наполняется слюной и он почти бежит мыть руки. Только вот по пути ноги разъезжаются на линолеуме, а на смех Чана он отвечает ворчанием и сведенными бровями, хотя Бан и бросается помочь устоять на ногах.       — Я сам, — Чонин бурчит и вздергивает вверх нос. — Не ребенок!       После этого он показывает Бану язык и заскакивает в ванную, стараясь как можно быстрее разобраться с вопросами гигиены, чтобы с равнодушно-спокойным видом выйти и тут же протяжно проурчать животом, когда будет садиться за стол перед дымящимся супом.       Чан посмеивается, но никак не комментирует это, просто пододвигая миску с кимчи поближе и перекладывая несколько кусочков мяса из своей тарелки в тарелку Яна. На удивленный взгляд заливисто смеется и с хитрой улыбкой пожимает плечами:       — Растущий организм, тебе нужнее! — Чан продолжает смеяться, а Чонин сопит и злобно прожигает дыру в Бане. — Что, не ожидал, что шутки про возраст работают в обе стороны, да?       Чан продолжает над ним подтрунивать, Чонин же растерянно пропускает несколько словесных атак, потому что на какое-то время выпадает из реальности, осознавая, что в такой ситуации он находится почти что впервые.       — Знаешь, это очень непривычно, — Чонин мешает палочками овощи и хмурит брови, а затем еще раз обводит залитую желтым светом квартиру взглядом. На немой вопрос Чана кивает и продолжает. — Ужинать вместе с кем-то... Это... Приятно. Мне нравится. Спасибо, что пустил к себе.       — Хоть каждый день, — Чан нащупывает под столом холодные пальцы Яна и крепко сжимает их в своей ладони. — Я серьезно, Ян. Хоть каждый день. Мне бы хотелось, чтобы у тебя было место, в котором тебе тепло и хорошо. А не заброшенная недостройка хер пойми где. Ну серьезно... Тебе там мёдом намазано что ли? Чудо, что ты еще не нарвался там на каких-нибудь отморозков.       — Ну почему не нарвался... — Чонин с кривой усмешкой окидывает Бана взглядом, намекая, что одного он там точно нашел, но всё равно отвечает на пожатие ладони и переплетает пальцы с Чаном. — Спасибо, Чан. Мне здесь действительно хорошо. А кровати у вас тут мягкие? Где я спать буду?       — Сейчас и узнаешь. И кровать у меня одна, будешь спать со мной, — Чан спокойно отвечает и, проигнорировав вытянувшееся лицо, начинает убирать со стола.       — Что, так сразу? Уже в постель меня зовешь? — Чонин хитро улыбается, но под столом смыкает дрожащие пальцы в крепкий замок.       — Нет, сразу не зову. Тебе еще в душ сходить надо, мне тоже. А время видел? Спать пора, — Чан скрещивает руки на груди и с усмешкой наблюдает за хлопающим глазами Чонином. — Чего ты, Нин-и? Пойдем, я дам тебе одежду, чтобы переодеться, и полотенце.       — И что? И мы прям спать будем? — Чонин дергается от милой формы своего имени, еще не успев его переварить и распробовать, и плетется за Чаном по квартире, замирая на пороге спальни.       — Спать точно будем, — Чан опять усмехается и кидает в него мягкое полотенце, которое приятно пахнет кондиционером. Свежий и чистый запах тут же щекочет нос, из-за чего Чонин чихает. Бан опять закусывает губу, стараясь скрыть улыбку, и провожает Яна до самой ванной, будто боится, что тот сбежит. Чонин на эту мысль хмыкает и, вильнув бедрами, закрывает перед чужим носом дверь, медленно сползая на пол, как только пальцы разжимают ручку. Всё тело дрожит, а мысли в одну секунду сбиваются в кучу, а в следующую — разбегаются по разным углам. Чонина потряхивает от всего происходящего, и в первую очередь — от ощущения дома. Ян всхлипывает и оборачивает руки вокруг коленей, стараясь вытереть о штанины набегающие слезы. Он очень счастлив в эту секунду, особенно зная, что Чан за дверью, и стоит позвать, как тут же можно будет попросить о безопасных объятиях. От чувства защищенности кружит голову. Но Чонин собирает себя в кучку и загружает в душ, быстро выполняя все необходимое: вода теплая, мыло душистое, полотенцем вытирается тщательно и даже пальцем, используемым вместо щетки, старается натереть пастой зубы. Чтобы Чану с ним приятнее целоваться было. С тяжелым дыханием натягивает на себя предложенную одежду и теряет все запасы отложенного кислорода — одежда Чана, и пахнет Чаном, и ощущается, как прикосновения Чана. Чонин клянется, что утащит эту футболку домой. Ему ведь теперь это можно, да?       Он сам себе кивает в зеркале и поправляет на плечах темную огромную футболку и выходит из ванной.       — О, ты всё? — Чан сидит на диване с телефоном и смотрит на него поверх экрана. В глазах сверкает яркая молния, но тут же исчезает за милым прищуром. — Тогда моя очередь. Можешь сам выбрать половину, на которой будешь спать, зарядку для телефона тоже в комнате найдешь.       Чан подмигивает и закрывает за собой дверь ванной, оставляя Яна стоять в одной чановой футболке и боксерах, которые этой самой футболкой прикрыты, а вот острые коленки и босые ступни — нет. И Чонин разочарованно вздыхает, потому что Чан даже никак не отреагировал на это.       Чонин аккуратно ступает в сторону спальни и с легкой дрожью переступает ее порог, воровато осматриваясь вокруг. Спальня небольшая, как и вся квартира, с рабочим местом, шкафом и большой кроватью посередине, а сверху на стене неоновая лампа, приветливо отливающая нежно-фиолетовым оттенком. Кажется, такая лампа и в такой комнате могла бы избавить Чонина от кошмаров. Но он мотает головой, стараясь не думать об этом, и с осторожностью опускается на краешек кровати, чувствуя упругий материал ягодицами. Чонин вновь смотрит в сторону ванной и прислушивается, но вода продолжает активно литься, поэтому он быстрым движением перекатывается по всей кровати, тут же оказываясь на другой стороне и оценивая ощущения. Кажется, что все одинаковое, поэтому Чонин зарывается носом в подушки, придирчиво вдыхая запахи. Одна из них пахнет сладко-терпким парфюмом Чана сильнее, поэтому Ян выбирает левую сторону, ту, на которой, кажется, Чан спит чаще. Ему хочется, чтобы этот запах впитался в его кожу, стал барьером и щитом получше, чем острые слова и юбки.       Чонин прикрывает глаза и старается еще сильнее зарыться в мягкую подушку, а пальцами плутает по одеялу, пытаясь прочувствовать кровать Чана. Внизу живота приятно тянет от мысли, что он и Бан проведут ночь вместе, хотя бы в одной постели. Не дойдя пальцами до середины постели, Ян резко вскакивает и широко открывает глаза, а затем тут же их хитро щурит — вспоминает недавний разговор про одну вещь, о которой он просил полицейского.       Легким движением Чонин соскальзывает с кровати и на цыпочках пробирается мимо ванной в прихожую, всё время прислушиваясь к шелесту воды в душе, Чонин со всей строгостью осматривает одежду Чана, осторожно и едва касаясь дотрагивается до кобуры с пистолетом и подпрыгивает на месте, когда находит то, что искал, и пальцами хватает негромко побрякивающий металл. Так же тихо возвращается в спальню, крепко сжимая наручники в руке, и запрыгивает на кровать.       Металл интересно холодит кожу, но быстро нагревается под настойчивыми ощупываниями и рассматриваниями. Чонин крутит наручники в руках, пробует механизм, но не защелкивает до конца. Ян крутит головой по сторонам и параллельно составляет план, прикидывая, как бы так всё обставить эффектнее и эротичнее. В голове Чонина это очередной надежный, как швейцарские часы, план. Как всегда. Подумав, что приковать себя к настольной лампе, — затея довольно идиотская, Чонин решает приковать себя к себе, то есть защелкнуть наручники вокруг собственных запястий. Идея кажется в этот раз блестящей, поэтому Ян молниеносно приступает к ее исполнению и щелкает замочком, с интересом окидывая сведенные вместе запястья. Знакомое тянущее чувство внизу живота опять возвращается, а бедра покрывают мурашки. Чонин пытается придумать, как бы ему устроиться на кровати, ложится на спину, сгибая ноги в коленях, так, чтобы первое, что увидел Бан, были бы его сведенные вместе руки, сложенные между разведенных ног и покоящиеся прямо на черных боксерах.       Какое-то время Яну кажется, что это идеальная сексуально-провокационная поза, и он расслабляется, разводя ноги ещё шире, но потом звук падающей воды прекращается и щелкает замок ванной... У Чонина перехватывает дыхание, и он дергается, тут же забывая про свою позу и усаживаясь на круглую задницу, а ноги вместе сводит, вот только сомкнутые наручниками руки подводят, и он теряет равновесие, поэтому входящий в комнату Бан застает картину падения Чонина на бок и мямленье в одеяло.       Чонин ворочается и несколько раз старается оттолкнуться от кровати, с кряхтением и громким "блядство" всё же принимает ровное сидячее положение и смотрит на Чана. На поджимающего губы и держащегося за дверной косяк Чана, которого разве что не пополам сворачивает от смеха.       — И что ты удумал? — Бан выпрямляется, но слова его прерываются вылетающими смешками.       — Соблазнить тебя, — Чонин запястья подносит к лицу и поправляет выбившиеся пряди, а бровь выгибает, всем видом демонстрируя не пошатнувшуюся гордость.       — И как, получается? — Чан зеркалит поднятую бровь и опять поджимает губы.       — Это ты мне скажи, — Чонин быстро осваивается и уже подползает к краю кровати, опять опуская руки вниз, туда, где кончается футболка, и встает на колени перед Баном. А еще взглядом вперивается в мокрые кубики пресса и одно-единственное полотенце, обмотанное вокруг бедер. Чонину хочется проверить, насколько крепко обмотал его Бан, и он уже тянется запястьями с побрякивающими наручниками вперед...       — Ну, так... — Чан делает шаг ближе, а затем ещё и наклоняет голову, придирчиво рассматривая парня перед собой. У Чонина от этого взгляда задница поджимается: и от страха, и от напряжения, повисшего в комнате. — Ты, конечно, мальчик красивый, молодец. Умный...       Чан подходит ещё ближе и поддевает пальцем подбородок Яна, вынуждая слегка прогнуться в спине. Чонин чувствует, как дрожь бежит по позвоночнику, и прикрывает глаза.       — Но прежде чем брать чужие вещи, тебе бы стоило спрашивать разрешение, — Чан проводит пальцем по подбородку, слегка царапая ногтем кожу, и резко отпускает Яна, из-за чего тот вновь чуть не теряет равновесие. — Тем более если это полицейские вещи, Ян.       — Офицер накажет меня? — Чонин опускает ресницы и делает голос приглушенно-томным, старается унять дрожь, хотя колени предательски свести хочется. Узел внизу скрутился окончательно, и возбуждение начинает разливаться по всему телу.       — Нет, офицер пойдет вызывать спасательную бригаду или искать скрепки, — Чонин распахивает глаза в недоумении и успевает застать, как Бан проводит языком по губам и толкается им в щеку, ухмыляясь и скрещивая руки на груди. — Ты взял старые наручники, от которых у меня, кажется, нет ключей. И я в душе не представляю, как тебя из них вытаскивать, Ян.       — Но... Но... Ой, — Чонин плюхается на пятки и исподлобья смотрит на продолжающего улыбаться Чана. — Но они же лежали у тебя рядом с пистолетом! Как это у тебя ключа нет?! Как это вообще возможно, Бан?!       — От того, что они лежали у меня рядом с пистолетом, они не стали менее чужими для тебя вещами, Нин-и, которые трогать нельзя, — Чан понижает голос и добавляет в него строгости, которая ушлой змеей продолжает ползти по венам Яна, лишь сильнее разгоняя не только страх, но и уже сильно неуместное возбуждение. — Они старые и сломанные — механизм заедает, а я все забываю отнести их и списать. Опять собирался сделать это сегодня и положил на тумбочку, чтобы не забыть. Но вот забыл. А ты... Ну, готовься провести ночь в наручниках, если сейчас не получится снять. Хрен тебе кто-то из моих ребят попрется сюда ради заевшего замка.       — Но а как же... Как же... Я?.. — Чонин вскидывает сцепленные запястья вверх, демонстрируя Чану во всей красе последствия своих гениальных идей. — Что делать, хен? Я...       Чан продолжает с усмешкой смотреть на Яна, который растерянно оглядывается по сторонам, ерзает на уже смятой кровати и умоляюще заглядывает в глаза, пытаясь подползти всё ближе. Чан незаметно вздрагивает от этого зрелища, но разворачивается и уходит из спальни.       — Хен? — писклявый крик прилетает Бану в рельефную спину.       Чонин чувствует, как вместо возбуждения внутри скручивается комок паники и слез. Он брянчит запястьями, пытается разорвать наручники, скребет замок, но кроме тянущей боли в связках не получает ничего. Ян смотрит на свои руки и кусает губы.       — Хен! — ещё одна попытка не приносит результатов: Чан так и не возвращается в спальню. — Мне страшно, Чан...       Последние слова Чонин почти шепчет, но Чан реагирует на них и тут же оказывается рядом, аккуратно проводит рукой по волосам, зачесывая персиковые пряди назад, и целует в лоб, а затем опускается перед Яном на колени.       — Не бойся, Нин-и, я попробую открыть их проволокой. Всё будет хорошо, Чонин, — Чан вставляет тонкую проволоку в замок и аккуратно поворачивает из стороны в сторону. — Всё будет хорошо, мой хороший. Не бойся.       Чан долго ворочает проволокой и ковыряется в замке, периодически матерясь громко, отчего Чонин жмурится, как перед ударом, и нетерпеливо дергает запястьями.       — Чонин? — строгий голос приказывает замереть. — Я тебе что говорил про движения и твое поведение?       — Не выебываться и сидеть тихо, — Чонин закатывает глаза, опять старается спрятать непрошенную дрожь подальше, но назло всё равно еще раз шевелит запястьями, из-за чего получает легкий шлепок по открытому бедру. — Ай, понял. Понял, офицер! Я буду хорошим мальчиком!       — Говорят, что хорошие мальчики попадают в рай... — Чан сам себе криво усмехается, но продолжает аккуратно давить на замок. — А с плохими мальчиками ты сам словно в раю.       — Что? — Чонин не успевает как следует вникнуть в брошенные слова, потому что раздается спасительный щелчок и наручники спадают с его запястий. — Ай!       На тонкой коже выступают красные полосы, которые Ян по очереди пытается размять, но Чан останавливает его ладони и сам касается поврежденной кожи.       — Так лучше? — большими пальцами Чан растирает запястья и аккуратно надавливает, стараясь мягко разогнать кровь.       — М... Ну... Айщ... — Чонин кривится, когда Чан сильнее надавливает, и старается вырвать руку.       — Извини... — Чан останавливается и долго смотрит на непроходящую красноту. — А так?       Бан тянет руки к себе и сам подается вперед, касаясь чужих рук своими губами. Один мягкий поцелуй на красных следах сменяет другой, Чан целует по кругу, чередуя сухие и горячие прикосновения губ с влажными следами на коже, в результате которых остаются холодящие и мокрые отпечатки слюны.       Чонин неверяще смотрит на Чана, устроившегося на полу, между его разведенных бедер и выцеловывающего его запястья медленными, тягучими поцелуями. Набедренное полотенце раздражающей кромкой продолжает тесно сидеть на бедрах, и Чонин сверлит его взглядом. Бан перехватывает его взгляд и хмыкает, не отрывая запястья от своих губ.       — Лучше, Нин-и? — Чан прикладывает ладонь Яна к своей щеке и накрывает ее собственной ладонью, медленно ведя по гладковыбритой коже к покрасневшим губам, чтобы опять оставить долгий поцелуй на проходящем следе от наручников.       — Не... Не... Не уверен, — Чонин прокашливается и пытается навесить на лицо неудовлетворенное выражение, хотя у самого дрожат колени и руки, и вообще всё тело.       Опять кривая ухмылка, и Чан поднимается с пола, уже нависая над Яном и опираясь на кровать по бокам от Чонина. Бан приближается к самому лицу и останавливается у самых губ.       — А так? — горячий выдох прямо в губы, из-за чего Чонин проводит по ним языком.       — Всё еще не очень, — Чонин пожимает плечами и закатывает глаза, но вместо закатывания он жмурится, потому что Чан накрывает его губы своими, заваливая на кровать и мокро целуя.       — Мне повторить вопрос? — Бан полностью нависает над Яном, накрывая его собой, и у Чонина ощущение, что он спрятан от всего мира, да и весь мир сведен до одного человека, от которого не хочется уходить, убегать, прятаться. Перед которым хочется открыться, а еще попросить этого самого человека остаться.       — Не надо, офицер. Так в самый раз, — Чонин укладывает руки на голые плечи и водит по рельефу мышц, пробуя чужую кожу, привыкая и запоминая каждый оттенок ощущений. — Продолжай, пожалуйста, хен.       — Останови меня в любой момент, если что-то будет не так. Хорошо? — Чан вновь сводит брови и с самым серьезным выражением лица смотрит в карие, с огненными нотками лисьи глаза.       — Не буду, — Чонин нетерпеливо надавливает подушечками пальцев на предплечья и выгибается в спине, выпрашивая поцелуи.       — Я серьезно, Чонин, — Чан сам дотрагивается до тонких ключиц и пытается вернуть внимание Яна. — Если тебе некомфортно, ты сразу говоришь. Хорошо?       — Хорошо, офицер. Обещаю, — дождавшись последних слов, Чан почти падает на Чонина, но за несколько миллиметров до столкновения он напрягает руки, удерживая себя от заваливания на Яна всем телом, и наконец-то накрывает покусанные губы поцелуями.       Громкий стон Чонина растекается по всей комнате, а его хозяин обвивает Чана всем телом, вжимаясь и стараясь впечатать в себя. Чонин пытается перехватить инициативу, но получает вибрирующий рык в самые губы и предупреждающий укус в шею, из-за чего обмякает и просто следует за полными и мягкими губами, которые ощущаются везде. Чан целует жадно, много, забираясь языком сквозь очередной стон Яна и обжигая каждым своим выдохом, потому что они так близко друг с другом, что кислорода на двоих должно не хватать. Но хватает, и Ян опять позволяет глубоко поцеловать себя.       Когда Чонин начинает мелко дрожать и закатывать глаза от интенсивности прикосновений, а стоны становятся громче, движения резче, то Бан отстраняется от него и опускается немного ниже, позволяя Чонину более ярко прочувствовать вес своего тела. Чан соприкасается голой грудью со все еще скрытой футболкой грудью Яна и взглядом спрашивает разрешения устранить эту несправедливость. Чонин реагирует молниеносно и сразу же задирает руки, помогая стащить с себя мешающую одежду.       Чан сыто улыбается и опять накрывает Яна собой, прикасаясь губами к шее. У Чонина дыхание сбивается, когда он чувствует, как Чан мучительно медленно приближается к его вене на шее, касается кожи губами и задерживает прикосновение, не отстраняясь, а продолжая поцелуй. Чан опаляет своим дыханием шею, но губ не убирает, даже кожу не всасывает, а лишь нежно касается, вынуждая Чонина метаться по кровати. Одно медленное прикосновение-поцелуй сменяет другое. Чонин стискивает челюсть и с силой жмурится, стараясь сдержать рвущиеся стоны, потому что каждое касание — огонь, юркой дорожкой пробегающий по всему телу и сводящий мышцы. С каждым поцелуем напряжение в паху всё нарастает, а когда за своим стоном он слышит прерывистый выдох Чана, который ощущается мокрой кожей не только по всей шее, но и по всему телу, то его член дергается, из-за чего и Ян нетерпеливо выгибается в спине, а руками зарывается в волосы Бана, заставляя поцеловать сильнее, вгрызться в шею до красных засосов. Чонину так хорошо ощущать прикосновения Чана на себе. Хочется оставить их навсегда.       — Пожалуйста, офицер, — Чонин дергает бедрами вперед, а одной рукой пытается стянуть с Чана полотенце. Он уже ненавидит это полотенце.       Но Бан просьбы не исполняет, а отстраняется и наклоняет голову, смеющимся взглядом скользит по раскрасневшемуся лицу младшего.       — Пожалуйста, хен, — Чонин исправляется и предпринимает еще одну попытку стянуть полотенце. — Ну, пожалуйста!       Последний слог Чонин выкрикивает, потому что Чан вместо полотенца прикасается к пульсирующему возбуждению Яна и довольно сильно сжимает его сквозь мокрые боксеры.       — Блять! — слова тонут в стонах, которые срываются с губ особенно громко, когда Бан просовывает руку под белье и размазывает по всей длине скопившуюся смазку. Чонина трясет и выгибает, а Чан позволяет оставлять на себе метки и довольно мычит, когда младший засасывает его ключицы и сам накрывает губы, постанывая из-за того, что рука на члене ускоряется в своих движениях.       — Смазка, хен, — Чонин закатывает глаза и выдыхает в губы, старается найти кислород между словами, но у него это почти не получается, из-за чего выдохи становятся только тяжелее, а пальцы царапают простынь. — Растяни меня. Пожалуйста.       — Хороший мальчик, самый, — Чан отстраняется, и у Чонина на секунду мир останавливается, потому что у Чана не похотью застланы глаза, а бесконечной нежностью. Каким-то тонким трепетом, осторожностью, которые Ян чувствует в каждом движении. Чан его хвалит, но это не звучит порнушно-пошло, это звучит нежно, мягко, бережно. И горячо. Конечно, это звучит горячо, и Чонина подкидывает на кровати опять. Ощущения бьют по всем рецепторам и нервным окончаниям, заставляя надеяться, что дальше будет только больше прикосновений, поцелуев, ласки...       Чан тянется к тумбочке и достает из верхнего ящика смазку и презерватив, умелым движением раскрывает тюбик и выдавливает на свои пальцы, растирая и разогревая субстанцию.       Чонин своевольно стягивает боксеры, не оставляя Бану возможности и дальше мучить его, и с хитрым прищуром смотрит на смазку и презервативы.       — Всех гостей таким набором встречаешь? Универсальный он? Давно там лежит? — Чонин усмехается, но пальцы нервно сжимают простынь, а коленки сводятся отнюдь не от возбуждения: собственная нагота и уязвимость слишком остро стали ощущаться.       — Лежит с тех пор, как ты согласился на сегодняшнее свидание, — Чан внимательно следит за эмоциями на чужом лице, умело сдерживая собственные волны возбуждения. Чонин тоже следит за ним и смягчается, бросая любопытный взгляд на вздыбившееся полотенце. — И нет, только тебя. Тебя одного так встречаю и планирую встречать ближайшее бесконечное будущее. Идет?       Чониново "идет" тонет в поцелуе и шипении, когда Чан касается смазанными пальцами кольца мышц и опять начинает дразнить, водя по кругу и сводя с ума. Чонин сам пытается насадиться, даже порывается сам себя растянуть, но Чан аккуратно надавливает на сфинктер и погружает один палец внутрь, а Чонин протяжно и довольно стонет на всю квартиру. Чан уверен, что есть вероятность, что и на весь этаж.       На втором пальце Чонин своевольно подмахивает бедрами и старается насадиться глубже, целует остервенело и оставляет яркие засосы, совсем не жалея кожу Чана, а на третьем упорными пальцами лезет ко всё еще крепко прицепившемуся к чужим бедрам полотенцу.       — Сними, хен! — Чонин кусает свои губы и стискивает волосы Чана в кулак на особо глубоком движении пальцев. — Блять, Чан! Молю!       Чан лишь хмыкает, проходясь пальцами по простате и наблюдая за дернувшимся членом, но не возражает, когда Чонин сам дотягивается и срывает белый кусок ткани, с ненавистью отшвыривая его к двери.       Чонин вторит этому хмыку, но его сменяет очередной протяжный стон. Чан раскатывает презерватив и подставляет смазанную головку к раскрывающемуся входу. Аккуратно надавливает, раздвигая стенки, но почти сразу же останавливается, чем вызывает разочарованный стон и сжигающий на месте взгляд.       — Если ты не хочешь меня трахнуть, то так и скажи, и я пойду в душ. Я больше не могу, хен, — Чонин дергается от прошибающей его волны возбуждения. — Блять!       — Чонин, ты уверен? Я точно могу? — голос у Чана низкий, поломанный, весь пропитан сдерживаемым рычанием. Чонин слышит его и удивленно распахивает глаза, понимая причины, по которым Чан заделался в садисты и все время медлит: Бан тоже боится, боится навредить, боится причинить боль, боится, что Чонин пожалеет о своих решениях. Чан дает ему каждый раз возможность остановиться, шагнуть назад.       — Я уверен, Чан, — Чонин тяжело сглатывает и гладит Чана по мокрой и вздымающейся груди. — Я уверен, очень хочу тебя и доверяю тебе. Пожалуйста, покажи мне, как заниматься любовью, хен.       Чонин прикрывает глаза и расслабляется, когда чувствует, как член полностью входит в него, заполняя и растягивая стенки. Чан шумно выдыхает и накрывает Яна вновь своим телом, зацеловывая каждый доступный сантиметр кожи и втягивая в жаркие поцелуи. Старший двигается медленно, аккуратно, а Чонин больше не противится, наслаждаясь каждым глубоким толчком и постанывая, когда член задевает простату, а Чан облизывает его губы.       Когда Чан ускоряется, водя по возбуждению Яна собственной рукой и порыкивая в приоткрытые губы, то Чонина ломает, и он с тихим стоном кончает, пытаясь еще сильнее заглушить звуки поцелуем. Сжимающиеся, горячие стенки и блестящий взгляд со счастливой улыбкой заставляют Чана следом провалиться в оргазм, с контрастным громким рыком захватив губы младшего.       Спустя десяток тяжелых выдохов и вдохов Чан скатывается с Чонина, стягивает презерватив и быстро вытирает их обоих, чтобы уже через несколько минут нацепить на Чонина обратно футболку и закутать в одеяло и собственные объятия. Они не говорят друг другу ни слова, только продолжают гладить и жаться ближе, опять сплетаясь всеми конечностями. Почти проваливаясь в собственный сон, Чан слышит от уткнувшегося в его шею Яна совсем тихое, но такое теплое и пряное "спасибо", выдохом оседающее на коже и остающееся там навсегда.       — Мой, — Чан шепчет в темноту и стискивает Чонина, еще сильнее прижимая к себе, отгоняя весь темный мир как можно дальше. Этот мальчик его, и сам Бан только для него.