Мутная вода

Чанбин не знал, что сподвигло его согласиться на встречу. Была ли это рука совести, толкнувшая в спину за сказанные Ёнбоку слова, возможность убедиться, что они не ранили его слишком сильно, или эгоистичное желание вновь оказаться рядом. Но приближаясь к месту встречи, он чувствовал себя грёбаной русалочкой, потому что каждый шаг причинял ему почти ощутимую боль. Их последний разговор, сообщения, от которых мурашки шли по коже, а главное, трансляция, из-за которой Чанбин так и не смог нормально уснуть, делали своё дело. Ёнбок перестал быть для него чужим, но оставался загадкой, энигмой, которую хотелось разгадать и понять, что кроется за странными повадками, грустной улыбкой и глубиной тёмных глаз. Когда он пришёл к месту встречи, Ёнбок уже ждал его на тротуаре, держа в руках огромный пакет, доверху набитый сладостями, чуть поодаль от потока идущих по своим делам людей. Он снова был одет в тёплую куртку с капюшоном, а из кармана потёртых джинсов торчали новые ключи с брелоком в виде заклеенного пластырем сердца. — О, — услышав шаги за спиной, Ёнбок обернулся, — ты всё-таки пришёл. Чанбин не смог выцедить из себя даже банального «привет». Ёнбок выглядел уставшим; круги под глазами и непривычно бледная кожа придавали ему болезненный вид. Какой-то мужчина в чёрном костюме проходя мимо, врезался в него плечом, но даже не извинился. Проводив его хмурым взглядом, Чанбин застегнул серую олимпийку, засунул руки в карманы и осмотрел территорию здания, напротив которого они стояли. Персиковые стены постройки, выцветшие фигурки животных и потёртые качели посередине двора говорили о том, что это учреждение предназначалось для детей. — Это что, детский дом? Чанбин почувствовал себя так, будто собирается совершить кражу со взломом. Ёнбок, который уже отставил пакет и возился с кодовым замком на заборе, оглянулся и смерил взглядом расстояние между ними. — Да. Я же говорил, что хочу тебе кое-что показать, — сказал он, когда замок щёлкнул, и калитка со скрипом отворилась. — Не переживай, я предупредил, что могу быть не один. Они направились к зданию по узкой искуственной тропинке. Сыроватый после прошедшего дождя песок лип к белоснежным кроссовкам, отчего шагать становилось тяжелее. Когда они приблизились, Чанбин увидел поджидавшую их на крыльце женщину средних лет. — Здравствуй, Ёнбок, — её мягкий голос был полон теплоты. Парень улыбнулся ей и прибавил шагу, подпихивая пакет острыми коленями. — Здравствуйте, госпожа Сон, — он низко поклонился, отчего капюшон почти сполз на глаза, и сразу же обернулся к Чанбину, указывая на него рукой. — Это Чанбин-хён, я говорил вам про него. Обменявшись приветствиями, все трое вошли внутрь. Стены фойе были украшены неумело нарисованными бабочками и цветами, а воздух пах хлоркой и чем-то сладковатым. Наверное, таким был запах ненужности и одиночества. — Когда-нибудь директор меня убьёт за то, что я разрешаю носить им сладости, — женщина звонко хохотнула, указывая Ёнбоку на его ношу. — Балуешь ты их. — Да бросьте вы, — Ёнбок смущённо улыбнулся. — Всего лишь пара часов работы. — Вам повезло с другом, Чанбин, — обратилась к нему госпожа Сон. — Сейчас редко встретишь людей с таким добрым сердцем. Ёнбок, устав тащить пакет, прижимал его к груди обеими руками. На его покусанных губах блуждала блаженная улыбка, а из-под воротника куртки виднелся совсем свежий красноватый след от тонкого чокера, и у Чанбина от этого зрелища неприятно зажгло внутри. Госпожа Сон распрощалась с ними возле высоких лакированных дверей, за которыми слышались тонкие детские голоса. Когда двое посетителей вошли внутрь, гомон прекратился: дети на секунду замерли, как сурикаты, заметившие объектив фотографа, после чего небольшой спортивный зал потонул в оглушительном: — Ёнбок! Ёнбок пришёл! Едва успев стянуть с себя куртку, Ёнбок опустился на пол, и дети буквально налетели на него пёстрым ураганом, кидаясь на шею, цепляясь за плечи и рёбра, и смеялись так радостно, будто всю свою жизнь ждали только его. Он тоже смеялся, и его высокий, почти мальчишеский смех, заставлял сердце в груди Чанбина отбивать непривычно быстрые ритмы. Он стоял не шевелясь, глядя сверху вниз на то, как Ёнбок здоровается со всеми поимённо, спрашивает, хорошо ли они кушают, и что нового произошло здесь — в месте, где никогда не происходит что-то новое. Соглашаясь на встречу, Чанбин ожидал чего угодно, но не этого. — Только не деритесь! — громко командовал Ёнбок, когда дети начали разворовывать пакет с едой. — Сону, оставь девочкам немного! Так, все выучили то движение, которое я показывал в прошлый раз? Тогда прекращайте есть и вставайте в ряд, а то у меня уже попа болит на полу сидеть! — Попа! — со смехом вторили дети и рассыпались по залу, даже не думая выстраиваться в организованную шеренгу. В зале было невыносимо жарко; стянув с себя олимпийку, Чанбин остался в одной футболке. Дети смотрели на него с любопытством; кое-как собрав их в кучу, Ёнбок жестом попросил его подойти ближе. — Дети, поздоровайтесь с Чанбином, — он обхватил его за руку, и мышцы под прохладной ладонью сократились от неожиданного прикосновения. Дети громко и хаотично закричали, на что Ёнбок весело фыркнул. — Не буду заставлять тебя возиться с ними, они страшно шумные, — шепнул он Чанбину, который всеми мыслями был сосредоточен не на детях, а на пальцах, что продолжали сжимать его плечо. — Просто подожди немного, ладно? Чанбин кивнул, как безмолвный болванчик: если у него и были вопросы, то слишком неуместные для подобной обстановки, поэтому он просто отошёл и уселся на узенькую лавочку в углу зала. Ёнбок же продолжил возиться с детьми, беззлобно прикрикивая на особо шаловливых и весело гогоча вместе с ними, пытался учить их какому-то танцу показывал движения грациозно и плавно, а малыши старались поспевать за ним в меру своих возможностей, потому что хотели, чтобы Ёнбок их похвалил. И он хвалил, подбадривал тех, у кого совсем ничего не получалось, улыбался им, как родным братьям и сестрам, а они беззубо улыбались ему в ответ. Это казалось удивительным, чарующим, потому что Ёнбок выглядел по-настоящему счастливым. Лишь спустя неполный час он устало осел на пол, требуя перерыва. Дети, напротив, только больше раззадорились и скакали вокруг него, как горные козы, требуя продолжения веселья. Одна из девочек оторвалась от группки своих друзей и несмело подошла к Чанбину, заложив руки за спину. Он абсолютно не умел обращаться с детьми и молча ждал, когда она что-нибудь скажет. И девчушка, вдохнув поглубже, сказала — так громко, что услышал, кажется, весь зал: — А почему ты такой толстый? У Чанбина запылали уши. Он беспомощно посмотрел на Ёнбока, который уже поднялся на ноги, скрипнув кроссовками по лакированным старым доскам, и спешно шагал к ним, тихо посмеиваясь. — Он не толстый, Сохён, — он взял девочку за руку и развернул к себе, присев перед ней на корточки. — Он большой и сильный. Все мальчики должны быть такими. — Ну, нет, — девочка недовольно надула губы. — Все мальчики должны быть такими, как Ёнбок! — Подрастёшь — поймёшь, — хохотнул Ёнбок, развернув Сохён за плечи, подтолкнул её в сторону товарищей и повернулся к Чанбину. — Извини, она это не со зла. — Ничего, — хрипловато ответил Чанбин, теребя край облегающей футболки. — Думаю, мне и правда пора на сушку. — Брось, ты в отличной форме, — Ёнбок смерил его взглядом, от которого стало совсем жарко. — У тебя идеальные грудные мышцы. Эти внезапные комплименты каждый раз выбивали Чанбина из колеи, поэтому он просто кивнул. Его грудные мышцы были не той темой, которую стоило развивать при детях. — Присоединишься к нам? — Ёнбок положил ладонь на его колено. — Можем полепить из пластилина. Кто-то из детей принёс рюкзачок, доверху набитый пластилином, и радостно напомнил всем, что «это тоже Ёнбок принёс». Щёки парня залились смущённым, радостным румянцем; рассадив детей полукругом, он потянул Чанбина за собой на пол и, сложив ноги по-турецки, радостно хлопнул себя по коленям. — Так, сегодня лепим зверей! Чанбин совершенно ничего не понимал в прикладном искусстве, но работа для него нашлась быстро: он с лёгкостью разминал твёрдые брикеты пластилина за считанные секунды, вызывая восторг у всех присутствующих. Они сидели так ещё долго: Ёнбок следил, чтобы никто из детей не поранился стеком или не съел случайно кусочек липкой массы, а Чанбин смотрел на него. Солнце, льющееся в узкие окна под потолком, то играло зайчиками на его футболке, то путалось в волосах, то вплеталось в изящные пальцы, потирающие чью-то ушибленную коленку, и Чанбин в который раз подумал о том, насколько этот мальчишка красив.

***

— Субин из них самый активный, — Ёнбок захлопнул калитку и застегнул куртку до самого подбородка. — Может носиться до тех пор, пока не начнёт засыпать на ходу. Обычно они спокойные, просто твоё появление для них — целое событие. В приют редко приходят новые люди. Перекинув олимпийку через руку, Чанбин посмотрел на часы. Время, на удивление, пролетело быстро. Он никак не ожидал, что проведёт воскресный день в компании шумных детдомовцев, но всё прошло на удивление неплохо. Отчасти, он чувствовал гордость за то, что пришёл: вряд ли этих детей часто баловали вниманием, а ещё ему нравилось, что Ёнбок улыбался. И хотелось, чтобы именно это выражение лица, а не тусклые глаза и трясущиеся от обиды губы, крепко отпечаталось в памяти. — И часто ты туда ходишь? — спросил Чанбин, глядя на облака, прилипшие к небу, подобно моткам сладкой ваты. — Когда есть деньги. Не люблю приходить с пустыми руками, — Ёнбок пошарил по карманам, проверяя, не забыл ли чего. — С ними особенно никто не нянчится, развлечений никаких, сладости — только по праздникам. Вот я и стараюсь помогать, чем могу. Леность воскресенья повисла в воздухе, тёплым ветром гоняя пыль по пустынным тротуарам. Они долго шли молча, думая каждый о своём, пока Ёнбок не заговорил снова: — Когда я в первый раз туда пришёл, их было ещё больше. Мы приехали с курсом на практику, и нам велели приготовить сладости им в подарок. Я тогда совсем не умел готовить, возился несколько часов, но получилось всё равно отвратительно, а они кушали так, будто ничего вкуснее в жизни не ели. Я только потом понял, что им не еда была важна, а внимание. А ведь почти у каждого из них есть родители — просто собственные дети резко стали им не нужны. И вот тогда я понял, что мы с ними сильно похожи. Они проходили мимо стеклянной витрины, и Чанбин невольно бросил взгляд на отражение в ней. Он увидел там себя — прямого и сильного — и парня, который снова горбился, как знак вопроса, скрыв своё невероятно красивое лицо под капюшоном куртки цвета болотной тины. — Знаешь, я думаю, что отец никогда меня не любил, — тихо заговорил он. — Считал, что я расту нежным, как девчонка. Я и на тхэквондо-то пошёл лишь потому что он хотел сделать из меня «настоящего мужчину», хотя даже не знал, что мне всегда нравились парни. Если бы знал, может, просто отказался бы от меня, и я бы остался в Австралии. Но когда они с мамой развелись, сестры остались с ней, а меня он привёз сюда. Пообещал ей, что всё будет хорошо. Если бы она знала, чем всё закончится, точно не отпустила бы меня с ним. Ёнбок залез на высокий бордюр и зашагал вперёд, шаркая тупоносыми кроссовками по шершавому камню. Чанбин молчаливым слушателем шёл рядом; он чувствовал себя мальчиком с серебряной ложкой во рту, который с детства ни в чём не знал отказа, всегда шёл по чётко проторенным дорожкам и практически не набивал синяков. Поэтому, впитывать исповедь, которую Ёнбок ему вверял, было тяжело. — Я почти не знал язык, не знал, как вообще здесь живут, — Ёнбок поднял лицо к небу и продолжал идти по бордюру, не глядя под ноги. — Отец пытался делать вид, что мы с ним не разлей вода, устроился на работу, покупал мне вещи, но почти не разговаривал со мной. Мне так хотелось почувствовать кого-то рядом, но девчонки меня никогда не привлекали, а парни, которые мне нравились, оказывались гетеро. Некоторые из них просто занимались со мной сексом из любопытства и снова возвращались к своим девушкам. Никто и никогда не оставался со мной. Женщина с ребёнком, проходящая мимо них, ошарашенно покосилась в его сторону: Ёнбок даже не пытался контролировать тон и громкость своего голоса, выпаливая слова так, будто они обжигали рот. Он говорил неразборчиво и быстро, вырывая из груди всё, что причиняло ему боль, чтобы показать Чанбину — вот, смотри, дотронься до того, что сидит внутри меня. — Короче, меня всегда считали странным, забитым гиком, и никто даже не пытался узнать меня получше. Если ко мне кто-то и подкатывал, то просто чтобы потрахаться и забыть об этом на следующий же день. Когда папа, наконец, узнал, что я гей, он выгнал меня из дома. У меня совсем не было денег, так что я переехал к знакомому парню. Он неплохо ко мне относился, и всё, что от меня требовалось — это спать с ним. Не думаю, что я и ему нравился, но это было выгодно нам обоим. Ему — секс по первому запросу, мне — крыша над головой. Он же и предложил мне попробовать себя в вебкаме, но мне не хотелось показывать себя людям таким, какой я есть. И я подумал: если те, в кого я влюблялся, выбирали женщин, почему бы мне не стать одной из них? Так и появилась Ёна, а вместе с ней — деньги и внимание, которого мне так не хватало. Только вот направлено оно было не на меня, а на неё. А я, наверное, просто хотел, чтобы меня хоть кто-нибудь полюбил. На последних словах его голос дрогнул. Он впервые за весь монолог повернулся к Чанбину и посмотрел на него с какой-то особенно мрачной грустью. — Теперь ты думаешь, что я псих, да? — Нет, — наружу просилось куда больше слов, чем это простое отрицание, но Чанбин ужасно боялся сболтнуть лишнего. — Но я не знаю, что сказать. — Никто не знает, — Ёнбок кивнул сам себе и, спрыгнув со сходящего на нет бордюра, направился в сторону дороги. — Я, если честно, никому об этом не рассказывал, потому что никто не интересовался. Отец спился и только трясёт с меня деньги, чтобы мама и сёстры ни о чем не узнали. Они думают, что у меня все хорошо, звонят редко, потому что мы сильно отдалились за эти годы. Я даже ни разу не был дома с тех пор, как отец меня притащил сюда, а больше у меня никого нет. Одногруппники меня избегают. Даже приходя к детям, я понимаю, что навсегда останусь для них просто парнем по имени Ёнбок, который приносит сладости. Они никогда не узнают, кто я такой, пройдёт несколько лет — и они забудут обо мне, потому что никто не захочет вспоминать время, проведённое в детском доме. Чанбин и не заметил, как они дошли до набережной, а ведь от детского дома до неё было добрых пару километров. Ёнбок облокотился на выкрашенные в чёрный перила и посмотрел вдаль. Чанбин встал рядом, сложив локти на ограждении; вода под ними с тихим шорохом билась о бетон, белой пеной оседая на его бугристой поверхности. — Вот так я и жил всё это время, — вздохнул Ёнбок, подставляя лицо тёплому ветру. — Убивал время в играх, готовил, выходил в эфиры, питался объедками внимания, которое было предназначено не мне. Но потом я встретил тебя. Ты поговорил со мной. И был первым, кто увидел в Ёне меня.

***

— Что это за гадость? — Чанбин скривился и посмотрел на стаканчик с изображением горошка на стикере. — Хрен его знает, — Джисон с отвращением высунул язык наружу. — Кажется, матча-латте на соевом молоке. Мы с Минхо со вчерашнего дня веганы, сыроеды и всё такое. Не знаю, что ему в башку стукнуло, но о сочном «Веллингтоне» теперь можно забыть. — Но я-то не веган, зачем ты мне его купил? — Я не смогу смотреть, как ты наслаждаешься чудесным ароматным кофе с потрясающим свежим коровьим молочком. Так что будь другом и поддержи меня. Чанбин дал напитку ещё один шанс, но в итоге отправил его в урну рядом со скамейкой, на которой они сидели. Сгущались сумерки; улицы опустели, и даже редкие прохожие, выгуливающие собак, или велосипедисты, проносящиеся мимо, не нарушали тягучую вечернюю тишину. — Зачем позвал-то, хён? Чанбин вздохнул и наклонился вперёд, упираясь сложенными локтями в колени. Начинать говорить было трудно. Раньше он рассказывал Джисону буквально обо всём. Чан шутил, что они как подружки-сплетницы: не скрывали друг от друга даже то, что стоило бы скрыть. Джисон был осведомлён обо всех похождениях Чанбина; Чанбин, в свою очередь, знал, какого цвета у Минхо трусы, и какой бритвой он пользуется. Их дружба строилась на абсолютном доверии и уверенности в том, что друг всё поймёт. Но сейчас Чанбин не мог доверять даже самому себе. И начал издалека, чтобы дать себе время разобраться в собственных чувствах до того, как дойдёт до главной темы разговора. — Я переспал с Минджон. — Это же хорошо, — глаза Джисона с азартом вспыхнули. Он поставил свой стаканчик на асфальт и придвинулся поближе в надежде на подробности. — Ты, вроде бы, этого и хотел? — Хотел, — безрадостно усмехнулся Чанбин, ни разу не чувствуя себя победителем, — но дело не в этом. — А в чём? Ты был настолько ужасен, что она не хочет тебя больше видеть? Вы расстались? — Нет. Всё было бы намного проще, будь оно действительно так. — Тогда давай объясняй, — Джисон мотнул головой, пытаясь подобраться к сути. — Что страшного в том, что ты потрахался с девочкой, за которой несколько месяцев бегал? — Когда ты позвонил из клуба, я был у неё. — Хорошо. — Я приехал, забрал Ёнбока, отвёз к себе. — Ладно, дальше? — А потом мы с ним поцеловались. Чанбин прикрыл лицо руками, потому что словами через рот это звучало ужасно, а Джисон тем временем замер, как олень в свете фар. — Блять, что? — пожалуй, эта фраза лучше любой другой символизировала последние несколько недель жизни Чанбина. Он кое-как нашёл в себе силы посмотреть на Джисона: тот сидел, широко раскрыв рот. — Хён, ты серьёзно? — Я не знаю, как так вышло, — огрызнулся Чанбин, потому что друг выглядел слишком удивлённым, и это очень смущало. — Он был пьяным, а я чертовски устал с ним возиться. Всё получилось спонтанно и… Он застонал и зажмурил глаза, откинувшись на спинку скамейки. — Так, ладно, — Джисон попытался рассуждать здраво, — а он-то как к этому отнёсся? — Он ничего не вспомнил. — А ты? — Что? — Ты бы повторил? — Джисон! — Ну что «Джисон»? — он устало выдохнул. — Давай без дураков, Бини, я же видел, в каком состоянии ты залетел тогда в клуб. Как принц, у которого дракон прекрасную принцессу спиздил. — Да нихрена подобного, — отрезал Чанбин. — я был абсолютно спокоен. — Не-а, ты был злой, как чёрт. Даже Минхо это заметил. Чанбин проглотил все нелестные эпитеты в адрес сметливого Минхо, которые вертелись на языке, и сделал глубокий вдох. — Я не знаю, что за хрень со мной происходит, Сони, — негромко сказал он, не прекращая разглядывать свои мозолистые руки. — Я не хочу лезть во всё это, не хочу бросать Минджон. Мы с ней с тех пор даже не виделись, и я не знаю, как смотреть ей в глаза после этого. — Господи, хён, ты всего лишь один раз пососался с парнем. Это не преступление. Тем более, ты же не под венец Минджон затащил, а в постель. — Она сказала, что любит меня. — А, — Джисон отвернулся, вглядываясь в темноту ночного парка. — Это всё усложняет. Они очень долго ничего не говорили. Если даже всеведущему Хан Джисону было нечего сказать, значит, ситуация была патовая. — Если тебя это так тяготит — признайся ей, — серьёзно произнёс он спустя долгую минуту тишины. — Скажи, что бесы попутали, и такого больше не повторится. То, как Джисон пытался выгородить Чанбина перед ним же самим, говорило о многом. Даже в те моменты, когда он сам себя презирал, друг оставался на его стороне. И Чанбин ещё долго мог ходить вокруг да около, говоря о том, как тяжело ему бросать бедную девочку, признавшуюся ему в чувствах, но ведь проблема крылась далеко не в этом. — Я уже думал об этом, Сони, и не раз, — Чанбин посмотрел на чёрное небо над головой. — Но, если я скажу ей, что мы с ним просто поцеловались — это будет ложью, понимаешь? Где-то далеко стрекотали цикады и приглушённо кричали парковые утки. На телефон Джисона пришло сообщение; мельком взглянув на экран, он погасил его, не ответив. Чанбин был уверен, что сообщение прислал Минхо. — Тебе страшно, хён? — тихо спросил Джисон. — Мне тоже было страшно. Я ведь не знал, как Минхо отреагирует на моё признание в том, что он для меня не просто друг. И я тоже боялся к нему подойти — я и сейчас, если честно, боюсь иногда — но, блять, я его слишком сильно любил, чтобы молчать. Ли Минхо был странным. Чанбин никогда не понимал, что Хан в нём нашёл: чудаковатый кошатник с проблемами в общении, балансирующий на грани карьериста и похуиста. Когда Чанбин говорил о том, что тесновато, должно быть, Джисону в одной квартире с Минхо, его кошками и тараканами, не обидчивый, вроде, Джисон, сильно расстраивался. Его «нихуя ты не понимаешь, Бин», Чанбин списывал на слепую влюблённость в красавчика-юриста, которая должна была неизбежно потухнуть, как только друг начнёт замечать его странности. Но теперь Чанбин всё понял. Потому что любые странности меркнут, когда человек, который тебе небезразличен, по-настоящему открывает тебе свою душу. — Ты ведь влюблён в него, да? — прямо спросил Джисон.

~

«Ты поговорил со мной. И был первым, кто увидел в Ёне меня». Чанбин молча следил взглядом за судном, проплывающим вдоль набережной, а сердце колотилось, как в припадке, норовя выскочить из груди. Ему по-прежнему было нечего сказать, но пальцы, сжимающие перила, говорили за него. И хорошо, что взгляд Ёнбока, как и его собственный, был прикован к горизонту: Чанбин даже представить не мог, насколько растерянным он сейчас выглядел со стороны. — Ты слушал меня, — говорил Ёнбок. — Приходил каждый раз, когда мне нужна была помощь. Не отвернулся даже когда узнал, кто я такой. Возможно, из жалости, но мне и этого было достаточно. Даже когда после случая в баре ты накричал на меня, сказал, что я ненормальный, я видел, что тебе не всё равно. Ты сказал, что я плохой человек — и, наверное, ты прав, человек из меня никудышный. Я как целлофановый пакет: вроде бы полезный, но незаметный и по большому счёту никому не нужный. Когда на мне нет макияжа, я почти не смотрю на себя в зеркало, потому что вижу в нём только пустоту. Я щупаю пульс, но не чувствую его, слушаю собственное дыхание — и не слышу. Иногда мне кажется, что я давно уже умер. Он на полшага отошёл от перил, заставив Чанбина сделать то же самое. Они стояли совсем близко, лицом к лицу, и смотрели друг на друга долгую секунду, пока Ёнбок не взял его руку в свою. Ощутив лёд его пальцев на своей коже, Чанбин не отстранился. — Но, смотри, — Ёнбок закрыл глаза и прислонил его ладонь к своей бледной шее, окольцованной тонким следом от чокера. — Когда ты рядом, он бьётся сильнее. Чанбин почувствовал под своими пальцами сильный, ритмичный пульс. Казалось, что время вокруг остановилось, исчисляясь лишь его ударами, пробивающимися сквозь кожу, бегущими по пальцам к самому сердцу. Он бессознательно коснулся большим пальцем веснушчатой щеки; Ёнбок, улыбнувшись, прильнул к его ладони. Чанбин никогда не ощущал ничего интимнее и прекраснее этого. Этот парень был на каком-то другом, совершенно ином уровне чувственности. — Ты спасаешь меня, Чанбин, — тихо произнёс Ёнбок. — Спасибо.

~

— Да, Джисон, — выдохнул Чанбин, глядя на мерцающие звёзды у них над головой. — Думаю, да. Он не стал говорить, что практически сбежал после того, как Ёнбок рассказал ему свою историю и дал прикоснуться к своему внутреннему миру. Нахлынувших эмоций оказалось слишком много, они вылились разом, компенсируя томительные годы ожидания, только на этот раз обошлось без пресловутых бабочек и пожаров во внутренностях. Лёгкую, как весенний ветерок, влюблённость подавляли смущение, тревога и стыд. Тем вечером Ёнбок снова пожелал ему доброй ночи. Чанбина с немыслимой силой тянуло к нему, но он не хотел никаких интриг за спиной у Минджон. Переменных в сложившемся уравнении становилось слишком много.