Мутная вода

@islan_dd: что за педики? @wwweeerrtt: боже, тот, что помельче, такой горячий @wwweeerrtt: кто-нибудь знает, как его зовут? @ler143: души меня, большой дядя @alt_ctrl987: один из них мой бывший одногруппник лол @alt_ctrl987: @yonalixie @alt_ctrl987: а второй походу @spearb

***

В углу под низким потолком почти бесшумно работал телевизор. Пожилая глуховатая хозяйка заведения что-то бурчала себе под нос, щелкая стареньким калькулятором. Здесь, в затрапезной забегаловке на окраине Сеула, почти всегда было пусто: подавали только алкоголь и токпокки, и это место отлично подходило для того, чтобы обсудить последние новости в атмосфере тихого уединения. — И какого хера вы, черти драные, ничего мне не рассказали сразу? — громкий вопрос, заданный Джисоном, прозвучал как гром среди ясного неба, но был справедливым и весьма закономерным. — Я что тут, блять, третий лишний? Чан вздохнул и поправил тёмные очки на заклеенном носу: чем больше времени проходило с момента избиения, тем более устрашающими выглядели его синяки и темнеющие ссадины. Даже Джисон, когда увидел его в таком раскрасе — а Джисон избитого Чана видел в жизни не раз и не два — сначала не нашёл, что сказать, а это был тревожный сигнал. Чанбин, несмотря на отсутствие увечий, выглядел не намного лучше: опухший от недосыпа, отёкший и поникший, он первый занял место за столиком в дальнем углу и попросил владелицу принести чего-нибудь крепкого, понимая, что на этот раз низкоуглеводной газировкой ему не справиться. — И что мы должны были сказать? — фыркнул он, в очередной раз прикладываясь к маленькой белой рюмке. — «Представляешь, Джисон, у нас тут Чана избили за долги, меня выгнали из семьи, а ещё фотографии, где мы с Ёнбоком сосёмся, разлетелись по всему интернету», так что ли? — Да хотя бы так! — не переставал возмущаться Джисон. — Я, блять, даже о последнем узнал, как и все, из сети, а не из первых уст. Это нормально по-вашему? Чем больше статей они читали, тем хуже становилось. Тексты были жёлтыми, большинство из них не имело никакого отношения к действительности, а скорость их распространения поражала: Чанбин с ужасом смотрел на всплывающие посты с повторяющимися фотографиями и, что ещё хуже, видео поцелуя, под которыми чёрным по белому были написаны их имена. Ёнбока же сплетни не так пугали; конечно, повышенное внимание к собственной персоне вызывало у него тревогу, но к плевкам в спину он привык ещё в институтские времена. Тем не менее из дома он предпочёл пока что не выходить, ссылаясь на свою боязнь больших скоплений народу, которая после очевидно неудачной вылазки на концерт обострилась ещё сильнее. — Хватит орать, Джисон, — попросил Чанбин, потому что Хан вопил буквально ему на ухо. — Мы тебя для этого и позвали сюда, чтобы всё рассказать. — Спасибо, очень вовремя, — Джисон недовольно поджал губы. — Могли бы хотя бы сообщение мне написать, что Чанбин теперь бомж, а Чан опиздюлился, чтобы я знал, что не время слать смешные видео в общий чат. Пидарасы. Гнев Джисона был оправдан, поэтому возражений не возникло. Чан сидел понурый, не притрагиваясь ни к еде, ни к алкоголю, в то время как количество опустевших бутылок из-под соджу рядом с Чанбином стремительно увеличивалось. Чанбин терпеть не мог соджу; закидывая в себя каждую новую порцию, считал этот омерзительный вкус платой за постепенно накатывающий вакуум, вводящий его в состояние безразличия, потому что бесконечно думать о потерях минувших дней у него просто не оставалось сил. Чего стоили только мысли о том, что вся его семья, можно сказать, в прямом эфире наблюдала за тем, как общественность копается в его грязном белье. — Большой у тебя долг, хён? — закончив с возмущениями, Джисон перешёл к более предметным вопросам, но в ответ получил от Чана лишь унылый кивок. — Сами не справимся? — С вас я ничего не возьму, сам вляпался в это дерьмо, — твёрдо ответил Чан. — Попробую выставить студию на торги или продам всё по отдельности. Выкручусь. Жалко только, что всё это было зря. — Да уж, феерично ворваться в индустрию у нас не вышло, — хмыкнул Джисон. — Ну, хотя бы Бин преуспел: всего сутки прошли, а он уже знаменитость. — Ой, Сони, заткнись, а? — Чанбин поморщился, со стуком поставив рюмку на стол. — Можно подумать, я специально всё это устроил. — Ну, если ты так не хотел внимания общественности, не надо было прилюдно сосаться со своим возлюбленным, — Хан укоризненно пощёлкал палочками для еды у него прямо возле носа. — Я даже не понял, как это вышло, — даже несмотря на то, что Чан и Джисон всегда были в курсе его похождений, Чанбину было неловко обсуждать с ними сложившуюся ситуацию, в основном из-за призрачного чувства вины, которое продолжало его преследовать. — Сам же видел, всё произошло за секунду. — Ну, во-первых, может, для тебя там время остановилось, но это длилось нихуя не секунду, — заверил Джисон, роясь в своих токпокки. — Во-вторых, такие вещи случайно не делаются, потому что в данной конкретной ситуации это сильно смахивало на аутинг. Чанбин моргнул. Недостаток сна и алкоголь в крови давали о себе знать. — На что? — Это когда твою ориентацию раскрывают против твоей воли, — объяснил Джисон. — Раз ты говоришь, что это вышло спонтанно и ты не собирался сообщать всему свету о том, что ты — гей, значит, это был аутинг. — Слушай, я понимаю, к чему ты клонишь, но Ёнбок этого явно не планировал. — Ага, а ещё он у тебя самый лучший, невинный, наивный, святой и не такой, как все. Знаешь, Минхо был в зале и прекрасно видел твоего малыша, и он явно ждал, когда ты спустишься со сцены, чтобы тебя оседлать. И точно отдавал себе отчёт в своих действиях, поэтому и утащил тебя из зала сразу же — и не говори, что вы не ебались там по углам, дядюшку Джисона не обманешь. Я, конечно, рад, что у вас всё отлично и всё такое, но почему-то каждый раз, когда он проявляет инициативу, всё заканчивается хуёво. Я говорю тебе это, как твой друг, и мне, как твоему другу, кажется, что кто-то просто пытается заявлять на тебя свои права, и это, если честно, выглядит как какая-то совершенно нездоровая хуйня. Я же прав, Чани? Чан в ответ только пожал плечами, и Чанбин даже мысленно поблагодарил его за то, что тот не стал тыкать его носом в лужу. Он понимал, что Джисон, возможно, был частично прав: с одной стороны, Ёнбок таким образом проявлял чувства, показывал свою любовь и искреннее желание, но с другой, если отбросить элемент отчаянной романтики, его пылкость явно не стоила тех последствий, с которыми они столкнулись. — Хён, если ты думаешь, что мне ни разу не хотелось Минхо завалить там, где этого делать нельзя, ты ошибаешься, — уже спокойнее добавил Джисон, видя, что друг окончательно сник. — И я бы тоже с удовольствием засосал его после выступления, но сдержался, потому что от моих действий зависит не только моя судьба, но и судьба человека, которого я люблю. Это вопрос уважения и личных границ. Не всё в отношениях решается через секс. Внутри что-то неприятно ёкнуло. Джисон, несмотря на кажущуюся придурковатость, был тонким психологом и прекрасно умел подмечать детали. И если привычка Ёнбока выражать весь спектр эмоций через сексуальные взаимодействия была заметна даже окружающим, значит, у них действительно были проблемы. Но думать об этом сейчас, тем более обсуждать, не хотелось. — Давай закроем тему, Сони. И без этого тошно, то одно дерьмо, то другое. Мне уже кажется, что меня проклял кто-то. — Ну, тогда попробуй потрахаться на улице ещё раз, глядишь, расколдуешься. — Я просто убью тебя сейчас, и на этом всё закончится. — Слушай, ну, может, всё не так уж и плохо, — миролюбиво сказал Джисон и потрепал Чанбина по плечу. С каждой новой выпитой рюмкой его щёки становились всё розовее. — СМИ пошумят и переключатся, как только обосрётся какая-нибудь звезда более крупного масштаба. Это же шоу-бизнес, Бин, тут для того, чтобы быть на виду дольше трёх минут, надо очень постараться. А родители… Мои в итоге меня приняли, может, и твои успокоятся. Чанбин мог бы сказать, что сравнивать их семьи не совсем корректно, поскольку социальная пропасть между ними была соизмерима с Марианской впадиной, но всё же, для подобных высказываний он был недостаточно пьян. Вместо этого он угрюмо отправил в рот рисовую клецку. На вкус она была лишь немного лучше, чем соджу. Это место выбрал Чан, которому, в свою очередь, его порекомендовал Хван Хёнджин. Теперь Чанбин понял почему: здесь было дешево, невкусно и веяло драматизмом жизненной несправедливости. — Получается, мы всё? — спросил Джисон. — Совсем? — Получается, так, — подытожил Чанбин и снова выпил. — Понять бы теперь, как дальше жить. Лучшим решением всех его проблем было бы залечь на дно и не вылезать, пока шум не утихнет. Информация о том, где они жили, к счастью, не успела просочиться в медиа, поэтому шанс оставаться незамеченными был велик — никто не стал бы искать нашумевшую пару в клоповнике для нищих. Так что это было даже к лучшему. Наверное. — Минджон я уже сказал, что наши пути расходятся, — сказал Чан и поднял голову, хотя из-за глухих тёмных очков было непонятно, куда он смотрит. — Надо будет её как-нибудь отблагодарить за работу, но не знаю, как. — Отправь ей фотку Чанбина из зала, — предложил Джисон. — Можно даже распечатать и автограф поставить. Джисон стойко придерживался теории о том, что Минджон всё ещё сохла по Чанбину, но тот в это слабо верил или, по крайней мере, не хотел об этом думать. Он хорошо к ней относился, был рад, что она не держала зла на него, — но на этом всё. К тому же Ёнбок по-прежнему был скептически настроен в отношении неё, и новость о прекращении работы его только обрадовала бы. — Нахрена ей сдалась моя фотка? — усмехнулся Чанбин. — Порчу насылать? — Ага, ночами под одеялом. — Какой же ты мерзкий, Хан Джисон… Звякнул дверной колокольчик, и хотя звук был мягким и мелодичным, все трое вздрогнули, напрочь забыв из-за отсутствия других посетителей, что находятся в общественном месте. Сфокусировать взгляд было трудно, но Чанбин смог. Фигура вошедшего ярко контрастировала с обстановкой: щегольской костюм-тройка, лакированный портфель в руке, мягкие волосы волнами и мягкие же черты лица буквально кричали о том, что он не был завсегдатаем этого заведения. Он вежливо поклонился хозяйке, обвёл цепким взглядом помещение и остановился на неуклюже замершей троице в самом углу. Почему-то он направился прямо к ним. Чанбин, словно в замедленной съёмке, наблюдал, как этот чересчур самоуверенный на первый взгляд тип молча занял последнее свободное место за их столом, отодвинул к краю выпивку и закуски, положил на стол свой блестящий портфель, щёлкнул замком и изящным движением вытащил папку с какими-то бумагами. — Меня зовут Кан Ёсан, — бархатистым, низким голосом произнёс незнакомец, откинув со лба вьющуюся прядь. — И я хочу стать вашим продюсером. Чанбин и Джисон непонимающе моргнули. Чану пришлось приспустить очки, чтобы получше изучить пришельца, продемонстрировав миру темнеющие синяки под глазами. — Продюсером? — Именно. — С чего бы это? — Чан не пил этим вечером, а потому соображал быстрее, чем его нетрезвые младшие товарищи. — И как вы вообще нас нашли? — Профессиональный нюх привёл меня по вашему следу, — ответил Кан, протягивая ему папку. — Ознакомьтесь. Чан скептически принял бумаги из чужой наманикюренной руки, снял очки и, нахмурившись, открыл первую страницу. — Типа реально продюсер? — запоздало спросил Джисон, выйдя из ступора. — Типа реально да, — Кан почти брезгливо осмотрел остатки остывшей еды перед собой и постучал костяшками пальцев по столешнице, привлекая внимание хозяйки. — Госпожа, можно, пожалуйста, ещё бутылку соджу и чего-нибудь горячего на закуску? — Музыкальный, я надеюсь? — уточнил Хан. Пьяный, он имел привычку цепляться с разговорами ко всем подряд, а сейчас жертва сама пришла к нему прямо в руки. — В порно сниматься не пойду, даже не просите, это вон, к Чанбину. Получив локтем в ребро, Джисон охнул и заткнулся. Чанбин, внешне не проявлявший никакого интереса к этой спонтанной и почти сюрреалистической беседе, осушил очередную рюмку и неминуемо столкнулся с продюсером взглядом. От него пахло дорогим парфюмом, брендовый костюм сидел как влитой, а холодный пафос, с которым он нёс себя, не мог не раздражать. Как и то, что на его фоне они сейчас выглядели как три бродячих пса, хотя в сущности были ничем не хуже его. Чувство падения по социальной лестнице посетило Чанбина впервые в жизни и оказалось очень болезненным. — Кажется, господин Кан нас с кем-то перепутал, — он попытался налить себе ещё, но бутылки раз за разом оказывались пустыми. — Мы не ищем продюсера. — Поверьте, господин Со, вас сложно с кем-либо перепутать, — Кан сдержанно улыбнулся, ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо, но не заискивающе. — И не спешите отказываться, не выслушав моё предложение. Чанбин посмотрел на Чана. Грубый скептицизм исчез с его лица, а на смену ему пришло недоумение. — Это шутка какая-то? — спросил он, покосившись на продюсера, который в этот момент с улыбкой принимал от хозяйки поднос с заказом. — Вы — представитель YJP? В сфере шоу-бизнеса, или по крайней мере среди тех, кто хоть немного интересовался музыкальной индустрией, YJP была одной из самых известных продюсерских компаний. Из-под их крыла выходили известнейшие музыкальные проекты, и получить предложение от рекрутера было мечтой для многих начинающих артистов. Поэтому, услышав знакомую аббревиатуру, Чанбин насторожился: в то, что подобный гигант индустрии заинтересовался ими, верилось с трудом. — Дочернего лейбла, — поправил Ёсан, моментально развеяв все домыслы, налил себе два пальца соджу и изящным движением пригубил, даже не поморщившись. — Наше подразделение целиком и полностью подчиняется головному офису. Я пришёл сюда, разумеется, после предварительного согласования вашей кандидатуры с вышестоящим начальством. Мы крайне заинтересованы в работе с вами, поэтому я и пришёл с предложением. — Что там, Чан? — спросил Джисон, вытягивая шею, чтобы заглянуть в бумаги, но соскользнул локтем с края стола и зашипел от боли. — Деньги? Много? — Много, — Чан мрачнел на глазах. — А ещё записи, ротации, покрытие расходов и полная творческая свобода. В чём подвох? — Подвоха нет, — Кан снова улыбнулся одними уголками губ. — Причина, по которой я заинтересован в вас, проста: мне нужны личности. Талантливых артистов много, способных — ещё больше, но тех, кто способен притянуть к себе внимание, единицы. — Хорошо стелите, господин Кан, — усмехнулся Чанбин, подпиравший щёку рукой. Холёный образ продюсера плавно плыл у него перед глазами. — Вы вообще видели новости? Если под «притянуть внимание» вы имеете в виду скандал, в который я вляпался, вы либо псих, либо мошенник. Он бесцеремонно потянулся за новой бутылкой, заказанной продюсером, но Ёсан вежливо отвёл его руку. — Позвольте за вами поухаживать, — сказал он, щедро наливая соджу в чистую рюмку, пододвинул её к Чанбину и сел вполоборота к нему, оставив Чана продолжать читать бумаги, а Джисона — потирать пострадавший локоть. — Разумеется, видел. И понимаю, что сейчас вы находитесь в затруднительном положении, но, поверьте, я умею с этим работать и знаю, как обратить общественное мнение в вашу пользу. Чанбин кивнул, но в этом движении не было ни капли искренности. Он совершенно не верил сладким речам этого натасканного засранца и тем более не собирался заключать с ним какие-то контракты. — Короче, спасибо вам за внимание, господин продюсер, — прервал всеобщее молчание Джисон, — но мы уже всё решили за минуту до вашего прихода, так что… — Нам предлагают большие деньги, — вдруг тихо сказал Чан, поднимая взгляд от бумаг. — Реально большие, сам глянь. Он передал папку Джисону и указал пальцем на нужное место: тот вряд ли бы быстро нашёл, где нужно читать. Джисон так долго и внимательно вчитывался в текст, что Чанбин даже занервничал: если их обоих заинтересовали цифры, значит, там было что-то… — Разумеется, не просто так, — поправил Ёсан. — Это своеобразный гарант нашей совместной работы, единоразовая выплата в качестве аванса. Деньги вы получите сразу после подписания контракта, — ответил Кан. — Считайте это моим личным жестом доброй воли, знаком доверия и серьёзности моих намерений. В дальнейшем вам будет причитаться значительный процент с продаж и прослушиваний. Любое использование ваших имён или участие в каких-либо мероприятиях будет справедливо оплачено. — Пока всё это звучит как попытка выставить нас идиотами, господин Кан, — растягивая слова, сказал Чанбин. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, слышали об этом? — Можете перечитать ещё раз — в моём предложении нет никакого текста под звёздочкой, — пожал плечами продюсер. — Если мы дойдём до подписания контракта, можете взять с собой проверенного юриста или кого-то ещё, кто подтвердит чистоту и прозрачность моего предложения. Повторю: я просто верю в ваш успех. — Спасибо за доверие, но… — Я согласен, — выпалил Хан и тут же испуганно уставился на Чанбина, прекрасно зная, что ему за это будет. — Хан! — громко шикнул Чанбин, гневно сверля его взглядом. — Что, Хан? — вскинулся Джисон. — Я выступать хочу. Предлагают хорошие деньги. Разве не к этому мы стремились, когда пытались попасть на этот сраный фестиваль? — Когда мы пытались попасть на этот сраный фестиваль, обо мне не писали всякую хуйню на каждом углу! — И кто в этом виноват? — спросил Джисон, тоже повышая голос. — Я? Или, может, Чан? Теперь нам на паперть идти? Или вернуться к Паку с протянутой рукой? Всё из-за того, что у тебя хуй в штанах не держится? Кан многозначительно кашлянул. — Пожалуй, я вас оставлю, — произнёс он, защёлкивая пустой портфель. — Моё предложение в силе до завтрашнего вечера, поэтому, пожалуйста, подумайте как следует и внимательно ознакомьтесь с ним. Контактный номер можете найти на последней странице; я буду ждать вашего звонка. Он удалился так же стремительно, как и пришёл, задержавшись на входе, чтобы расплатиться с хозяйкой. Чанбин, тяжело пыхтя, налил себе ещё соджу, хотя эта гадость уже не лезла: наверное, в этом была определённая доля самобичевания. — Я понимаю твои чувства, Бин, — сказал вдруг Чан, рассматривая свои сложенные на столе руки, — но я согласен с Джисоном. Если тебе захотелось экстрима, то мы тут ни при чём. Я слишком много потерял, чтобы теперь сдаться. — Ты согласился сдаться минут двадцать назад. — Чанбин чувствовал себя загнанным в угол, хотя разговаривал с двумя своими самыми близкими друзьями, и это чувство оскорбляло его куда больше, чем мнение случайных идиотов из интернета. — А теперь не хочу, — Чан решительно встретил его свирепый взгляд. — Мне всегда хотелось быть музыкантом: десять лет назад, пять, год — всё это время и до сих пор хочется. Но только так, чтобы со мной были вы двое. Поэтому, если ты откажешься, ничего не будет. Я хочу двигаться дальше только втроём. — То есть тебя вообще не смущает скандал, из-за которого даже моя семья теперь не хочет со мной общаться? — Смущает, — прямо ответил Чан. — Как и мой огромный долг. И то, что Сони тоже остался ни с чем. Мы все в дерьме, Бин, и, раз уж мы друзья, выкарабкиваться мы тоже должны вместе, особенно учитывая, что нам предлагают помощь. Ты так не думаешь? Чанбин небрежно плеснул себе ещё и выпил, опустошив бутылку, что заказал продюсер. Мысли путались. Возможно, всё это было предательством с его стороны, но он был сыт по горло неверными решениями и их последствиями. — Не о чем думать, мой ответ — нет. — Он попытался встать, но алкоголь в крови напомнил о себе, и он едва не перевернул стол, пытаясь устоять на ногах. — Соджу закончился, надо сходить взять… — Мне кажется, тебе уже хватит, хён, — Хан потянул его за руку, заставляя сесть обратно. — Чан-хён, вызовешь такси? Джисон и сам выпил достаточно, но понял, когда пришло время остановиться; Чанбин же перешагнул все допустимые пределы. Пока они собирались и продвигались к выходу, игнорируя его попытки остаться и продолжить пить, хозяйка молча наблюдала из-за своей стойки, а когда Чан подошёл, чтобы расплатиться, сообщила, что «приятный господин в пиджаке» оплатил счёт за всех.

***

— Забирай, — было первым, что Чан сказал Ёнбоку, когда тот, открыв дверь, непонимающе уставился на них троих: воняющих перегаром, вымокших под внезапно начавшимся ливнем и почему-то грязных — по крайней мере, у Джисона было испачкано лицо, а вся левая половина тела была мокрой и пахла бензином. — Что… Чанбин, к счастью, не успел дойти до того состояния, когда уже не мог бы стоять на ногах, но Чан с Джисоном всё равно решили проводить его до дверей и передать возлюбленному лично в руки, сняв с себя всякую ответственность. — Пусть выспится, — инструктировал Чан, пока Чанбин разувался, прислонившись к бетонной стене в коридоре, — и с утра лучше дай ему аспирин или что-то такое, ему всегда очень плохо, если перепьёт. — Я… ладно, — растерянно пробормотал Ёнбок, наблюдая за тем, как Чанбин по стенке направился в сторону ванной. — Спасибо. Джисон тоже хотел что-то сказать, но Чан выпихнул его из квартиры, скомкано попрощавшись. Чанбин за это время успел достичь ванной, остановиться у раковины и пустить воду, спинным мозгом чувствуя, как за каждым его движением следят: пристально и напряжённо. Мерзкая, грязная вода цвета ржавчины ужасно пахла, и даже прикасаться к ней было противно. — Зачем ты так напился? — спросил Ёнбок где-то за спиной, и Чанбин даже сейчас мог представить себе выражение его лица: непонимающее и разочарованное. — Считаешь, у меня нет повода? — глухо спросил он и, задержав дыхание, ополоснул лицо. — Я никогда тебя таким не видел раньше, — помолчав немного, Ёнбок сделал шаг вперёд и остановился в паре метров от него. Чанбин знал, что Ёнбок не любил пьяных и относился к нетрезвым людям с опаской, но сейчас его настороженность раздражала. — Теперь увидел, — Чанбин выключил воду и опёрся руками о края раковины. — Что ты хочешь услышать? Я напился, потому что мне дерьмово. Устраивает? Он поднял глаза и посмотрел в треснувшее зеркало. Ёнбок в отражении смотрел на него с обидой. — Ты сказал, что хочешь обсудить с Крисом и Джисоном, что вы будете делать дальше. Я не знал, что ты будешь пить. — А если бы знал, что бы сделал? — Попытался бы помочь. — Не помог бы, — резко ответил Чанбин и снова посмотрел в зеркало. — Если, конечно, у тебя нет волшебного способа вернуть мне карьеру, семью и репутацию. Или ты действительно считал, что, подрочив мне при Чане, решил все мои проблемы? «Это вопрос уважения и личных границ. Не всё в отношениях решается через секс». Если бы Чанбин был трезв, он бы понял, что перегнул. Даже с такого расстояния он видел, как дрогнули чужие губы. — Я хотел, чтобы тебе было легче, — сказал Ёнбок тихо. — Я сделал всё, что мог. Я понимаю, что тебе тяжело, и всё это началось из-за меня: и то, что от тебя отказалась семья, и то, что пишут про нас в интернете, — всё из-за меня. Но я уже ничего не могу изменить. — Знаешь, в чём разница? Про тебя пишут, что ты сосался с музыкантом из приличной семьи, а про меня — что я сосался с бывшим вебкамщиком, — Чанбин снова включил кран, из которого с жуткими, плюющимися звуками пошла ещё более грязная вода. — Поэтому не делай вид, что понимаешь меня, понял? Нихуя ты не понимаешь. — Я знаю, что ты так не считаешь, и утром пожалеешь о том, что сказал, — голос Ёнбока дрожал, как свет перегорающей лампочки над ними. — Пока что я жалею только о том, что встретил тебя. Он злился, беспредельно злился и едва задумывался над тем, что говорит, не считая это важным. Если Ёнбок хочет помочь, значит, пусть терпит и слушает, отвечает за всё, отвечает за всех или идёт к чёрту. Но Ёнбок не ответил. Чанбин, чувствуя накатывающую тошноту, подставил голову под ржавую струю. Вода, несмотря на вонь, приятно холодила горячую голову. Когда он выпрямился, Ёнбок в отражении позади него уже исчез.

***

Утро встретило Чанбина страшной мигренью, тошнотой, стаканом воды и таблеткой аспирина возле кровати. Аккуратно, чтобы не тревожить больную голову, он сел на постели; комната по-прежнему была завалена бесформенной массой вещей, которые они так и не разобрали, а в воздухе висел стойкий запах перегара. Ёнбока в комнате не было, и внутри что-то тревожно сжалось. Во рту стояла невыносимая горечь, Чанбин всё ещё был одет и чувствовал себя до омерзения липким. Закинув в себя таблетку, он жадно выпил всю воду из стакана и с тяжёлым вздохом сел на краю кровати, пытаясь собраться. Он практически ничего не помнил: какие-то обрывки сцен, как его тащат в такси, из такси, как он смотрит в своё мятое отражение в мутном зеркале… «Пока что я жалею только о том, что встретил тебя». Чанбин вслух подумал о том, какой же он идиот. То, что он сказал, могло нанести непоправимый вред. Возможно, вчера это не казалось чем-то страшным, но сегодня ему предстояло расхлёбывать всё, за каждую выпитую накануне рюмку, за каждое необдуманное слово. Тихо проклиная себя, Чанбин спустился с постели, игнорируя головокружение, и направился на кухню с надеждой, что Ёнбок там, просто сидит в наушниках и занимается своими делами, как обычно, стараясь не нарушить его покой своим присутствием. Так и оказалось. Ёнбок, усевшись с ногами на табурете, слушал музыку и с невозмутимым лицом смотрел что-то в телефоне. Заметив чужое присутствие в дверях, он нажал паузу и спустил наушники на шею. — Доброе утро, — фраза, произнесённая без привычной теплоты, несмотря на улыбку, ощущалась как пощёчина. — Завтрака не будет, у нас нет еды. Чанбина в данный момент меньше всего волновало, что он будет есть: одна лишь мысль о пище усиливала тошноту, а он и вовсе не заслуживал никаких завтраков, равно как и стакана воды с таблеткой, заботливо оставленных возле кровати. — Слушай, малыш, — хрипло начал он, — то, что я вчера наговорил… Ты же знаешь, что… — Не надо, — перебил Ёнбок спокойно, без капли обиды или агрессии в голосе, и от этого становилось только хуже. — Я знаю, что пьяные люди говорят вещи, о которых потом сожалеют. — Прости, — выдохнул Чанбин, чувствуя себя абсолютно жалким. — Я простил, — Ёнбок пожал плечами, и, заметив, что ответ Чанбина его не убедил, добавил: — Всё в порядке, правда. Отец тоже поливал меня грязью только когда был пьян. Я привык. Чанбин был готов провалиться сквозь землю от стыда: меньше всего на свете он хотел, чтобы Ёнбок проводил параллели между ним и своим отцом, но сам сделал всё, чтобы это случилось. Чёрт бы побрал Джисона, который своими замашками семейного психолога накрутил его до такой степени, что он не придумал ничего лучше, чем обвинить парня во всём происходящем, зная, что тот не был виноват больше, чем он сам. — Мне нужно в игру, — Ёнбок встал с места и одёрнул вытянутую старую майку, которая была ему ниже колен. — Ждал, когда ты проснёшься, чтобы не разбудить. — Может, сходим куда-нибудь? — спросил Чанбин, понимая, что положительного ответа не получит. Ёнбок прошёл мимо него, подчёркнуто не касаясь его, несмотря на узость дверного проёма, и он, как побитый верный пёс, поплёлся следом. — Я сейчас пойду в зал, а потом… — Я буду занят весь день, — сказал Ёнбок, усевшись за компьютер и снова натянул наушники на голову, что означало безапелляционное окончание разговора. — В другой раз, хорошо? Чанбин не был дураком и прекрасно понимал, что его деликатно просили исчезнуть из поля зрения. И он мог бы до бесконечности слоняться по комнате, пытаясь привлечь к себе внимание, вывести на разговор, чтобы в очередной раз извиниться, но решил, что нужно оставить Ёнбока в покое. Ему явно было лучше побыть одному, чем в компании воняющего перегаром, страшно помятого и жутко провинившегося бойфренда.

***

[9:00 Неизвестный номер] Прошу прощения за навязчивость Понимаю, что вчера вы, возможно, были не в состоянии вести конструктивный деловой разговор, поэтому осмелюсь предпринять ещё одну попытку предложить сотрудничество вам лично. Если вы по-прежнему категорически не хотите продолжать диалог, просто проигнорируйте это письмо. Но если у вас есть какие-то вопросы или вы пересмотрели своё решение, я бы хотел попросить вас о встрече. Сегодня. Я подъеду в любое удобное для вас место и время, но вы должны быть один. Этот разговор не для посторонних ушей. С уважением и искренним желанием помочь, Кан Ёсан

[9:09 Чанбин]

Я еду в фитнес-зал в Йоксаме. Не знаю, чего вы от меня хотите, но если хотите — валяйте, приходите.

[9:09 Неизвестный номер] Буду через пятнадцать минут.

***

Чанбин специально выбрал круглосуточный спортзал, где даже в час пик редко толпились люди, и не прогадал: зал был пуст, за исключением одного человека. Кан Ёсан уже ожидал его, сидя на тренажёре, одетый в спортивную одежду, с подобранными в хвост волнистыми волосами и бутылкой воды в руке. Он выглядел так, будто действительно что-то смыслит в упражнениях. Утром Чанбин даже не вспомнил об этом хлыще, который пытался навязать им с парнями какой-то крайне выгодный контракт, и, получив сообщение от Кана, не сразу понял, кто ему пишет. Вспомнив, недолго думая, согласился: он смутно догадывался, почему стал объектом пристального внимания продюсера, но услышать подтверждение своей версии из его уст было бы куда интереснее. — Вы выбрали крайне странное место для встречи, господин Со, — сказал Кан вместо приветствия, когда Чанбин, подойдя, демонстративно закинул полотенце на соседний тренажёр и навесил на штангу столько блинов, сколько мог бы поднять без риска опозориться. — Вы хотели мне что-то сказать, — произнёс он с максимально беспристрастным видом, усаживаясь, разминая запястья и подчёркнуто не глядя на собеседника, — а у меня не так уж много времени, чтобы выделять его исключительно для вас. Честно говоря, времени у него было предостаточно, и он просто набивал себе цену, хотя, по правде говоря, не знал, зачем это делает и чего ждёт от этой встречи. Скорее всего, он просто использовал её как способ отвлечься от мыслей о том, где был и что делал Ёнбок. К тому же, его слегка интриговало, какими молитвами Кан Ёсан собирался склонить его к заключению контракта. — Сколько планируете поднять, восемьдесят? — поинтересовался Ёсан, но Чанбин лишь усмехнулся и покачал головой. — Нет-нет, я в такие игры не играю, — перебил Чанбин, криво улыбаясь. — Не пытайтесь наладить со мной дружеские отношения, господин Кан. Если пришли по делу — говорите по делу. Ёсан не ответил и потянулся к спортивной сумке у своих ног. — В ней тоже контракты носите? — поинтересовался Чанбин, мысленно ругая себя за почти подростковую задиристость. — Чего вы хотите, господин Со? — резко спросил Ёсан, перестав копаться в сумке и облокотившись локтями на колени, пристально глядя Чанбину в лицо. — Мне казалось, это вы чего-то от меня хотите, — хмыкнул Чанбин, выдержав взгляд. Такие фокусы с гляделками на него не действовали. — Я спрашиваю не об этом. Для чего вы начали писать музыку, бросили престижную работу и пошли на тот фестиваль, где выступали в основном подростки, желающие заявить о себе? Для чего это вам было нужно? — Явно не для участия в вашем импровизированном сеансе психотерапии, господин Кан, — ответил Чанбин, лёжа на спине и обхватив пальцами гриф. — Если вы так много обо мне знаете, то знаете и то, что я финансист, а значит, верю только фактам и сухим данным. Поэтому говорите прямо, что вы хотите предложить, или не мешайте мне заниматься. — Хорошо. Я бы хотел предложить вам эксклюзивный контракт. Чанбин сделал несколько подходов на грудь и выпрямился. — С чего бы? — Я достаточно давно работаю в этой индустрии и знаю, что здесь огромное значение имеет персонаж — то, как люди видят вас со стороны. Вы, сами того не желая, вызвали ажиотаж вокруг себя. Люди говорят о вас, интересуются вами. — Их интерес меня не интересует. — И очень зря, — спокойно парировал Ёсан. — Вы просто не знаете, что с этим делать, а я знаю, как обернуть ситуацию в вашу пользу. Разумеется, какое-то время это будет сопряжено с определёнными нюансами. Вам придётся придерживаться некой, скажем так, согласованной линии поведения, но в рамках разумного, конечно. Чанбин сардонически усмехнулся. Только этого ему для полного счастья и не хватало: участвовать в реалити-шоу с самим собой в главной роли. — Вы же понимаете, что я на это не подпишусь? — Конечно, я допускаю такую возможность, поэтому, прекрасно осознавая все неудобства, которые вам придётся терпеть, я хочу предложить вам несколько иную сумму. — Даже так, — Чанбин снова вернулся к тренажёрам, гадая, удастся ли ему нащупать тот самый подводный камень, или Кан Ёсан действительно был человеком идеи, а ещё лучше — слова. — И какую же? — Двадцать тысяч сразу. Что касается дальнейшей работы, в договоре ваших друзей я обещал двадцать процентов совокупного дохода, но вам готов предложить тридцать пять. Чанбин вернул штангу на стойку и внимательно посмотрел на Кана. Судя по выражению лица, тот ни капли не шутил. И даже без конкретных вводных было ясно, что речь шла об очень больших деньгах. Это звучало грязно — но вместе с тем, очень притягательно. — И за это мне придётся изображать активиста, выступающего за свободу любви и самовыражения? — уточнил Чанбин, осознавая, что почти добровольно лезет в капкан. — А вы против? — миролюбиво спросил Ёсан. Чанбин нахмурился. — Я не собираюсь на этом играть. Я музыкант, а не клоун. — А я музыкальный продюсер. И считаю, что личность артиста для слушателей иногда бывает даже важнее музыки, которую он создаёт. Для ваших друзей я тоже подготовил определённую стратегию продвижения, но о ваших «особых условиях» они знать не должны. Думаю, вы понимаете, почему. «Мне всегда хотелось быть музыкантом: десять лет назад, пять лет назад, год — всё это время и до сих пор. Но только так, чтобы со мной были вы двое. Поэтому, если ты откажешься, ничего не будет. Я хочу двигаться дальше только втроём.» — Вы же понимаете, как это выглядит? Мы, прежде всего, группа и всегда были на равных, — на этих словах внутри что-то неприятно заклокотало, словно он пытался напомнить об этом не Ёсану, а самому себе. — А сейчас вы предлагаете мне сумму, значительно превосходящую ту, которую предложили им, за их спиной. — Я не вынимаю эти деньги из их карманов, чтобы отдать их вам. Работа над музыкой — это далеко не всё. Социальный имидж и потенциальный интерес публики тоже имеют огромное значение. Моя задача — не дать этому интересу превратиться в травлю, а ваша — оставаться собой. Тогда случайный инцидент превратится в историю личности, и люди полюбят вас и вашу музыку. Мир меняется, индустрия любит смелых. Главное — не дать ей поглотить вас у подножия лестницы на пресловутый Олимп. — Красиво говорите, господин Кан. Вы хотя бы наши песни слушали? — без особой надежды спросил Чанбин, понимая, что философия и идеология Кана шли вразрез с его собственными, и всё же в его словах было зерно здравого смысла. — Скажем так, ознакомился, — снова улыбнулся Кан. — Я могу продать что угодно, главное, чтобы вы всё делали честно. Я не буду вмешиваться в процесс, вам предоставляется свобода творчества, ограниченная лишь некоторыми рамками цензуры. Но не будем забегать вперёд. Я могу рассказывать бесконечно, но лучше вам ознакомиться со всем по порядку, внимательно и вдумчиво. Кан всё-таки полез в свою сумку и достал оттуда папку, аналогичную той, которой размахивал вчера. Чанбин несколько секунд смотрел на его протянутую руку, колеблясь. — Это ни к чему вас не обязывает, — уточнил Кан, заметив, что его потенциальный протеже по-прежнему сомневается. — Но я хотел бы получить ваш ответ сегодня вечером. Не поймите меня неправильно, господин Со, но мне бы хотелось работать на условиях взаимного интереса. Я уже сделал шаг навстречу, чтобы попытаться уговорить вас ещё раз. И, думаю, не ошибусь, если предположу, что предложенные мною деньги вызвали у вас интерес. Кан был абсолютно прав, вызвали. Особенно теперь, когда Чанбин остался без работы, семьи и перспектив. Конечно же, он не остался ни с чем, но ему, привыкшему жить в абсолютном достатке и защищённости, было непривычно, и, что скрывать, страшно в своём нынешнем положении. — Позвоню вечером, — ответил он, убеждая себя в том, что согласие ознакомиться с договором — это ещё не ответ, и стараясь не думать о том, каким человеком станет, если всё-таки согласится.

***

[14:12 Чанни-хён] Бин, я надеюсь, ты жив после вчерашнего. Если ты в состоянии, можешь, пожалуйста, забрать сегодня на студии один из мониторов и завезти ко мне? Какой-то парнишка хочет его купить, но ехать до студии ему далеко.

***

Если честно, Чанбин не понимал всех этих кофейных извращений и предпочитал чашку крепчайшего эспрессо любым альтернативам. Но девушка-бариста так настойчиво и пристально смотрела на него своими оленьими глазами, что он взял то, что предложили, и втиснулся за самый маленький столик в углу кофейни, чтобы спокойно почитать договор. Он чувствовал себя как слон в посудной лавке; на маршруте от спортзала до студии, куда он направлялся, не было приличных заведений, возле которых можно было бы припарковаться, а в этом крошечном кафе, как назло, было очень людно. Вероятность, что его узнают, была крайне мала, и всё же перестраховаться стоило. Спрятавшись за папкой, Чанбин втянул через трубочку приторный кофейный напиток с какой-то липкой чёрной субстанцией на дне и углубился в текст. Конечно, можно было спокойно ознакомиться с договором дома, но возвращаться туда не хотелось. Там не было Ёнбока, а других причин находиться в этой халупе он для себя не находил, и, выбирая между людной кафешкой и этим мрачным подземельем, он без раздумий остановился бы на первом варианте. Чанбин уже битых двадцать минут провёл за чтением, но никак не мог сосредоточиться: мысли о Ёнбоке не давали ему полноценно воспринимать написанное. Однако одно было ясно: Кан не врал и на бумаге имел в виду то же самое, что и на словах — большой процент прибыли и очень выгодные условия сотрудничества. Они должны были писать музыку, согласовывать её с компанией и выпускать материал в рамках заранее утверждённого расписания релизов, а также участвовать в различных мероприятиях — от интервью до благотворительных акций. Ничего порочащего честь и достоинство — и это настораживало больше всего, потому что в данный момент Кан выглядел как ангел, спустившийся с небес и призванный решить все их проблемы. Чанбин в Фортуну не верил — не теперь, когда она уже довольно давно стояла к нему задом, поэтому предложение Ёсана требовало тщательного обдумывания. Желание посоветоваться с парнями одолевало как никогда раньше, и невозможность сделать это только усугубляла ситуацию. Чанбин понимал, что все эти «индивидуальные предложения» попахивали чем-то нехорошим, как и любая непрозрачная деятельность, а тут, помимо всего прочего, стоял вопрос его многолетней дружбы. Цифры, которые он себе насчитал в голове, намекали, что дружбой можно было бы и поступиться, а Чан с Джисоном всё равно без денег не останутся, но от этих мыслей становилось только хуже. Чанбин подумал о Минджон; что она, наверное, порадовалась бы за них, узнав, что они нашли себе «настоящего» продюсера. Не то чтобы он уже согласился, но… Кофе, в итоге, был отвратительным, и, добравшись до дна стакана, Чанбин почти впал в сахарную кому. Поблагодарив баристу на выходе, он вежливо улыбнулся ей, и то, как она на него посмотрела, вызвало в нём противное, щекочущее ощущение, что она узнала его — и с этим ему, в случае согласия с договором, пришлось бы мириться день за днём. Времени на обдумывание оставалось всё меньше; всю дорогу до студии Чанбин провёл в тяжёлых раздумьях, но в какой-то момент они потеряли конкретную форму, превратившись в одну большую, как чёрная дыра, тревогу. Хотелось бросить всё, найти Ёнбока, схватить его в охапку и увезти куда подальше, заблокировав все номера и исчезнув с радаров. Жаль, что всё работало не так, и принятые решения влияли не только на него, создавая ещё большее давление — и всё это замыкалось, отчего он чувствовал себя змеёй, кусающей себя за хвост. Ему бы очень не помешал совет, как быть дальше, но получить его было не от кого: все, с кем он привык считаться, либо отвернулись от него, либо не должны были ничего знать. Это было тяжело. Заходить в помещение студии тоже оказалось тяжелее, чем он думал: оборудование, которое раньше даже остыть не успевало между рабочими сессиями, уже покрылось тонким слоем пыли. Бездумно проведя пальцем по одному из комбоусилителей, Чанбин остановился посреди комнаты, выискивая взглядом нужный монитор, и услышал, как где-то в отдалении что-то рухнуло. Он отлично знал этот звук и, вздохнув, вышел в коридор. Дверь в танцевальный класс Хван Хёнджина была приоткрыта, когда он только пришёл, но сейчас она была распахнута настежь, то ли из-за сквозняка, то ли из-за склонности Хвана к эффектному драматизму. По крайней мере, валяющийся посреди комнаты Хёнджин выглядел так, будто специально рассчитал, в какой точке ему надо валяться, чтобы Чанбин его точно заметил. Им столько раз приходилось выгонять его из студии, когда он был пьян, чтобы не мешал работать, что проще было бы оставить его в покое: нетрезвый Хван, словно маленький ребёнок, переставал буянить, когда на него не обращали внимания. Но сейчас он лежал, растянувшись, как звезда, и молча смотрел в потолок. — Ты опять? — скорее для проформы спросил Чанбин, пересёк узкий коридор между комнатами и встал в дверях. — Нажрался так, что встать не можешь? — Я не пил, — голос Хвана звучал неожиданно твёрдо. — Подняться помоги. Чанбин не шелохнулся. Хёнджин вздохнул. — Пожалуйста. Подойдя ближе, Чанбин взялся за вытянутую руку: она была сухой и очень холодной. На худом длинном пальце красовался большой перстень с чёрным камнем; в остальном Хёнджин был одет обычно: в футболку и спортивные штаны. Видимо, он не был в ресурсе для своих привычных воздушных одеяний. Он не встал — сел, как солдатик, вытянув ноги вперёд, сначала одну, потом — аккуратнее — другую, болезненно морщась. Спиртным от него не пахло. — Нога, — объяснил он, хоть Чанбин и не спрашивал. — Совсем всё хреново, нужна операция, но сделать её могут только в Америке. Слова сочувствия тут были бы излишними: Хван, при всей своей склонности к драме, вряд ли хотел, чтобы его жалели. Это было понятно и по тому, как обособленно он держался, и по тому, как дистанцировался от своих бывших фанатов. Иногда он, конечно, вёл себя как капризный засранец, но кое в чём Чанбин ему безоговорочно проигрывал: Хван был до неприличия свободолюбив и самостоятелен. Не считая моментов, когда его пьяного нужно было сопровождать до такси, но этой чести всегда удостаивался Чан. — Слышал, вам контракт предложили? — спросил вдруг Хван, застав Чанбина врасплох: тот никак не ожидал, что новость дойдёт до него так быстро, ведь Чан, как правило, был не из болтливых. — Вроде того, — ответил Чанбин. Смотреть на Хёнджина сверху вниз было как-то неловко, и он со вздохом опустился на пол напротив. — Но есть нюансы. — И какие же? — отстранённо спросил Хван, потирая больную ногу. У Чанбина сложилось бы впечатление, что тот спрашивает из вежливости, если бы Хёнджин по натуре был хоть сколько-нибудь вежливым человеком. — Ты видел, что про меня в интернете пишут? — Как это мешает подписаться на лейбл? — Долго объяснять. — Я не тороплюсь. Чанбин вздохнул. — Я не хочу всего этого, понимаешь? Всё это внимание к моей личной жизни, шумиха — это всё не про меня. Я просто хотел быть музыкантом, а в итоге всё испортил. Семья от меня отказалась, в сети сплошное дерьмо, работы у меня нет — и всё из-за одной глупой ошибки. Хёнджин что-то пробормотал одними губами, почесывая ногу под кромкой носка, но вслух ничего не сказал. Сквозь небольшое, заляпанное окно студии в комнату едва проникал солнечный свет. Танцевальный кабинет был пустым, скучным и серым, но Чанбин знал, что буквально за стеной находилась ещё одна комната — захламлённая и яркая, отражающая внутренний мир Хвана куда лучше, чем помещение, в котором они сидели. — Как ты так живёшь? — почти бездумно ляпнул Чанбин, даже не понимая толком, что имел в виду. Хёнджин тоже не понял и меланхолично взглянул на него. — Как «так»? Чанбин понимал, что лезет туда, куда не стоило, но, возможно, услышав мысли Хвана, он смог бы разобраться в своих чувствах. Ему нужно было услышать хоть кого-то, чтобы не сойти с ума от собственных метаний. — Без денег. Без нормального жилья. Совсем один. — Я не один, — поправил Хёнджин. Чанбин почти приготовился услышать от него откровение по поводу Чана, но тот, как всегда, оказался более экстравагантен. — У меня есть я, мои картины. Ученицы, которые, надеюсь, не умерли там от старости, пока я был в запое. Я слушаю хорошую музыку, достаю раритетные пластинки на помойках и барахолках. В целом меня всё устраивает. — Почему тогда ты пьёшь? Хёнджин задумался, хотя Чанбин был уверен, что ответ у него должен быть давно готов. Вопрос, почему они сидели вот так, вдвоём, на полу, как секретничающие подростки, повис в пыльном воздухе и там же растворился. — Ну, я хотел быть танцором, — ответил Хван, глядя в потолок спустя полминуты раздумий. — С самого детства. И когда получил травму, всё рухнуло. Конечно, я научился с этим жить, картины меня спасают, и есть много вещей, которые мне нравятся. Деньги, дорогое имущество и прочее мирское к ним не относятся. Если бы хотел разбогатеть — пошёл бы в моделинг или ещё куда-нибудь, но мне это просто не нужно. Но когда я вспоминаю, что у меня отняли самое главное — я начинаю пить. Потому что танцы были моей самой большой любовью, а любовь — это единственное, что имеет смысл. — Я боюсь, — сказал Чанбин, удивляясь, насколько легко вырвалось это признание. — Я, чёрт возьми, всю жизнь прожил, ничего не боясь, а теперь мне страшно. С одной стороны, мне предложили хорошие деньги и перспективы, и я буду идиотом, если не соглашусь, но если соглашусь — добровольно стану цирковой обезьянкой, в которую будут тыкать пальцем. — Тогда лучше откажись, — посоветовал Хёнджин, потягиваясь, будто разговор жутко его утомил. — Устройся на нелюбимую взрослую работу вместо того, чтобы заниматься своим любимым делом, и жди, когда всплывёт информация о том, что ты — злостный гей или чего ты там ещё боишься. Однако выбор у тебя, на самом деле, невелик: терпеть плевки и быть известным, но богатым геем, или терпеть плевки и быть известным, но бедным геем. Дело, конечно, твоё, но я бы выбрал первое. Под потолком висела нетронутая паутина. Наверняка где-то там прятался паук, плетя новые кружева. Ёнбок имел привычку выпускать их за окно, в то время как Чанбин предпочитал менее гуманные методы. Ёнбок был более чувствительным, чем он, и почти так же, как возвышенный Хёнджин, верил в святую силу любви. Деньги его не волновали; он спокойно относился к тому, что ему приходится жить практически в подвале, к отсутствию перспектив и планов. Главное для него было — не остаться одному. Однако Чанбин не был аскетом: он не довольствовался малым и не верил в рай в шалаше. Деньги всегда подпитывали его уверенность в себе, и даже девушки, которые ему нравились, в основном привлекались возможностью проводить время с обеспеченным мужчиной на хорошей машине, а внешность была лишь бонусом. Но теперь, когда он нашёл настоящую любовь, он не мог предложить ей ничего, кроме обещаний и злых слов, вызванных чувством неудовлетворённости собой. Хотя Ёнбок ничего не просил, он, безусловно, заслуживал большего. Подписав контракт, Чанбин смог бы заниматься тем, что любил и умел лучше всего, и дать ему почти всё, если потребуется — положить весь мир к его ногам, ведь, как сказал Хван Хёнджин: «Любовь — это единственное, что имеет смысл». — Я бы всё отдал, чтобы танцевать снова, но, увы, у меня нет хуевой кучи денег, чтобы мне вытащили сраную спицу из ноги, — вздохнул Хёнджин, не дождавшись ответа на свой долгий спич. — А ты всё ещё можешь писать свою музыку и ещё и бабло грести лопатой, вот и вся разница. И если ты правда хочешь и дальше писать свой рэп — не будь ссыклом, Со Чанбин, ставь свой крестик в конце договора и не еби мозги. Несмотря на свои странности, Хёнджин был умным парнем и, в отличие от многих, не имел привычки искать виноватых. Кроме того, он был единственным, кто не акцентировал внимание на том, что произошло в клубе — возможно, потому что тогда был смертельно пьян, но Чанбин всё равно был ему за это благодарен. Когда он встал с пола, Хван, казалось, не заметил этого, погружённый в свои мысли. — Спасибо, Хёнджин. — Не пытайся быть милым, большой, крутой, накачанный парень, это тебе не идёт, — сказал Хёнджин, скривившись и вальяжно завалившись на спину, вновь раскинув руки, как долгопалая морская звезда. — Просто помни: всё пустое, кроме любви. Любовь побеждает всё. Всё, что делается не ради любви — неважно, к кому или чему, — дерьма собачьего не стоит. Понял? Чанбин усмехнулся и, ничего больше не говоря, направился к выходу. Закрывая дверь, он услышал за спиной надрывное: — Любовь! Ради любви убивали драконов и воздвигали замки, сжигали мосты и строили города! «Любовь не терпит сожалений. А кто в любви познал урон, и громко стонет, жалок он. Бранит любовь слепец презренный…» И всё-таки, Хёнджин был больше странным, чем умным. Полный решимости, Чанбин вернулся на студию, быстро оттащил монитор в машину и, привалившись к крылу, с колотящимся от волнения сердцем достал телефон. Первые гудки длились вечность, но, к счастью, Кан, кажется, ждал звонка и взял трубку очень быстро. — Я согласен, — на выдохе сказал Чанбин вместо приветствия. — Но у меня есть условия. — Быстро же вы, — сказал Кан, при этом даже не пытаясь звучать удивлённо. — Я слушаю. — Вы не трогаете моих родных, — Чанбин говорил быстро и твёрдо, чтобы не дать Кану найти в его словах ни единой лазейки. — Никаких упоминаний в прессе, вопросов и интервью. То, что будет происходить со мной, их не касается. — Хорошо, — после короткой паузы ответил Ёсан. — Дальше? — Ёнбока вы тоже не трогаете. — Вы же понимаете, что это невозможно? — сразу же вклинился Кан, и Чанбин понял, что озвучил этот пункт не зря: цирковой обезьянкой в плане Ёсана явно был не он один. — Даже мне с моим великим продюсерским талантом не удастся выжать что-то из вашей истории без участия второй стороны. — Он не будет участвовать во всём этом лично, присутствовать как плюс-один, давать интервью и так далее, — гнул своё Чанбин. — Делайте, что хотите, но любое упоминание о нём должно быть согласовано со мной. Контакт с ним вы также будете поддерживать через меня. Любое его участие в чём бы то ни было будет осуществляться только с его личного согласия. На этот раз молчание длилось дольше. — На этом всё? — сухо поинтересовался Ёсан. — На данный момент, да, — сказал Чанбин, садясь в машину и лихорадочно думая о том, что мог упустить. Даже малейшая оплошность могла привести к катастрофе. — Только если вы не надумаете добавить в мой контракт текст под звёздочкой. — Уверяю вас, что всё будет максимально прозрачно, — Кан был явно недоволен, но у него не было выбора. Разве что отказаться от своей кампании, но такой исход его явно не устроил бы. — Я подготовлю контракт с учётом ваших условий и вышлю текст вам на согласование, после свяжусь с вашими друзьями. На подписании должны присутствовать все трое, чтобы ваш особый статус не вызвал подозрений. Дополнительное соглашение мы подпишем с вами отдельно. И попрошу быть оперативнее, господин Со, я не зря обозначил крайним сроком принятия решения сегодняшний вечер. У нас будет много работы. — Дайте мне время до завтра, — уже менее сурово попросил Чанбин, сжимая пальцами руль. — Сегодня мне нужно кое-что решить. А завтра я буду готов подписать бумаги.

***

[19:22 Джисон] Нихуя себе струя Со Чанбин, ты согласился???

[19:25 Чанбин]

Типа того.

[19:25 Чанни-хён] Бин, почему? [19:25 Джисон] Дай угадаю, Кан тебе что-то предложил? Регулярные поставки бананового протеина?

[19:25 Чанбин]

Миллион долларов и личный борт.

[19:22 Джисон] Блять, тоже надо было попросить чего-нибудь [19:25 Чанни-хён] Ладно, неважно. [19:26 Джисон] Я так рад, что сейчас обоссусь

[19:26 Чанбин]

Обоссышься, когда Грэмми выиграем

[19:26 Джисон] Ясен хуй, я это даже в прямом эфире могу устроить [19:26 Чанни-хён] Завтра в десять утра нам нужно быть в офисе компании, но давайте встретимся заранее и ещё раз всё обговорим. Я хочу, чтобы всем было комфортно, и чтобы мы оставались прежде всего той группой, которой были всегда. И спасибо вам. Правда, парни, спасибо.

***

Монитор, который Чан хотел продать, они решили оставить, и теперь он лежал поперёк салона машины, занимая всё свободное пространство. Возвращаясь домой, Чанбин чувствовал себя паршиво. Слова благодарности Чана то и дело всплывали у него в голове, и приглушить внутренний голос, который говорил, что он, Со Чанбин, — паршивец и, по сути, предатель, никак не удавалось. И пускай он всего-навсего скрыл от друзей незначительную деталь в виде значительной разницы в гонорарах, ощущал он себя самой настоящей грёбанной крысой. Но всё, что он теперь мог сделать, — это попытаться хоть как-то себя оправдать. Во-первых, он осознавал, в какую лужу дерьма вляпался со своей публичной любовной историей, и та часть его души, которая была мелочной и алчной, считала, что он вполне заслуживал за это моральной компенсации. Но больше всего его пугала нестабильность, и хотя Чанбин никогда не считал себя меркантильным или зацикленным на материальном, сейчас, лишившись практически всего, он понял, что заблуждался. Во-вторых, у него был Ёнбок: неприспособленный, безработный и абсолютно беспомощный Ёнбок, который не требовал никаких материальных благ, а, скорее, наоборот, всячески отказывался от дорогих подарков и любой другой формы финансовой поддержки. Но Чанбин не хотел для него такой жизни, как сейчас. «Просто помни: всё пустое, кроме любви. Любовь побеждает всё. Всё, что делается не ради любви — неважно, к кому или чему, — дерьма собачьего не стоит. Понял?» Мысли об этом помогли хотя бы на время заглушить противное, едкое чувство вины, и в квартиру Чанбин заходил уже, приказав себе оставить размышления о собственной чести за порогом, потому что впереди его ждал очень серьёзный разговор. Он знал, что Ёнбок был дома и по-прежнему играл в свои игры. Он застал его, кажется, даже в той же позе; только пустая банка рамёна на столе подсказывала, что парень хотя бы единожды покидал своё место. В квартире уже было темно, и лишь свет от монитора освещал чужое лицо. Он был сосредоточен на игре и, как всегда, не сразу заметил, что Чанбин вошёл. Тот дал о себе знать лёгким прикосновением к его плечу; вскинув голову, Ёнбок сжато улыбнулся и кивнул на экран, намекая на то, что по-прежнему занят. Чанбину не оставалось ничего, кроме как сесть на край кровати и ждать, в чём пришёл: в худи, которое напялил на себя разгорячённым после тренировки, и спортивных штанах. Он уже и так провёл половину дня в бессмысленном ожидании, слоняясь по городу и ловя на себе косые взгляды прохожих — поэтому мог подождать ещё немного. Во рту стояла странная железистая горечь, словно он прокусил себе язык. И, казалось, прошла целая вечность, пока Ёнбок не вздохнул и не снял наушники. — Я всё заруинил, — обречённо объявил он. — Весь день как сам не свой, тиммейты меня чуть не закопали… — Ёнбок, нам надо поговорить. Чанбину, конечно, было жаль, что у его любимого не задалась игра, но у них были проблемы и поважнее. Однако Ёнбок, по всей видимости, так не считал и обернулся, вопросительно вздёрнув брови. — А что такое? Если ты снова про вчерашнее, то я же говорил: я не обижаюсь. — Подойди, пожалуйста, и сядь. Ёнбок, подумав секунду, послушался, залез на постель с ногами, уселся, скрестив их, и принялся ждать. Чанбин молчал. Пальцы его дрожали; он переплёл их в замок, потом разжал, будто от прикосновения жгло. Ёнбок терпеливо ждал, почти не моргая, лишь слегка склонив голову набок, словно пытался уловить суть ещё несказанного. — Прости меня, — начал Чанбин с самого очевидного, но Ёнбок покачал головой. — Пожалуйста, давай не будем возвращаться к этому, Чанбин. Мне было очень плохо вчера, и… — Поэтому я и прошу прощения, — Ёнбок был упрям, но Чанбин был упрямее, а ещё, возможно, малодушно хотел знать наверняка, что всё в порядке прежде, чем идти дальше. — И прошу тебя запомнить раз и навсегда: несмотря на всё, что произошло в моей жизни за последнее время, ты — лучшее, что в ней есть. Просто потому что я тебя люблю. Ёнбок поджал губы, но ничего не сказал, а Чанбин не нашёл, что ещё можно добавить. Он знал, что Ёнбок тоже его любит: тот говорил и показывал это намного чаще, чем он. Наверное, вопрос был исчерпан. — Мне предложили контракт, — сказал Чанбин, глядя на свои мозолистые ладони. — Нам троим. Очень крупный лейбл. — Но ты же не хотел продолжать? — после короткой паузы спросил Ёнбок. — Вы с Крисом обсуждали это и, вроде бы, всё решили? — Контракт очень выгодный, — избегая прямого ответа на вопрос, сказал Чанбин. — Я понимаю, но после того, как наши фотографии просочились в сеть, ты же вообще хотел залечь и не вылезать, пока всё не утихнет, разве нет? — У нас нет денег, — Чанбин посмотрел на него почти виновато, будто его хоть раз попрекали его в этом. — Родители наверняка выпишут меня из наследства. Всё, что у меня есть, — подержанная крашеная машина и пара банковских счетов, но этого мало, чтобы жить нормально. — Ты же знаешь, что я с тобой не из-за денег, — почти с упрёком сказал Ёнбок. — Мне хорошо и так. — А мне — нет, — твёрдо ответил Чанбин. — Я не хочу так жить. Я хочу быть уверенным в том, что рядом со мной ты в безопасности и ни в чём не будешь нуждаться. Не будешь жить в этой плесневелой конуре и питаться лапшой быстрого приготовления. Ты заслуживаешь большего. Ради того чтобы обеспечить тебе это, я готов потерпеть. — Я не просил тебя ни о чём таком, — тихо сказал Ёнбок, глядя на свои скрещенные ноги. — Мне не нужно, чтобы ты жертвовал собой ради меня. Особенно если ты сам потом будешь ненавидеть всё, что делаешь. — Это не жертва, — Чанбин покачал головой. — Это… выбор. Может, не лучший. Может, даже неправильный. Но единственный, который я сейчас вижу. Из-за того что мы с тобой оказались в центре внимания, продюсер согласен платить мне больше, чем парням. Они не в курсе, но, в конце концов, я всё ещё буду писать музыку вместе с ними, так что всё не так уж плохо. Ему всё ещё было мучительно стыдно, но он всё же надеялся: если бы Чан и Джисон узнали, то поняли бы, почему он поступил именно так. Ёнбок опустил взгляд, и Чанбин мог только гадать, о чём он думал в этот момент. В комнате стало совсем темно, и только свет монитора позволял им видеть лица друг друга. — Нас ведь наверняка будут обсуждать, — сказал Ёнбок. Его пальцы медленно поглаживали ткань покрывала под собой — едва заметное, почти бессознательное движение. — Я сегодня в каждом перерыве только и делал, что читал комментарии. Там разное пишут. — Тебя это беспокоит? — Нет, не очень, — Ёнбок пожал плечами. — Просто все эти слухи… я-то привык, но тебе будет тяжело. — Мне всё равно, до тех пор, пока ты рядом. — А твоя семья? — Ты — моя семья. Ёнбок не ответил. Только смотрел — долго, серьёзно, почти с болью, и что-то в этом взгляде стянуло Чанбину грудь. Он знал этот взгляд. Знал, к чему он ведёт. И в следующий миг, когда Ёнбок наклонился вперёд и поцеловал его, он сразу ответил. Потянулся ближе, одной рукой обхватил его за шею, сжал чуть крепче, целуя глубоко и медленно, не торопясь. Потому что Чан, Джисон и Кан Ёсан могли подождать, а Ёнбок — нет. Потому что сейчас Чанбин хотел только одного — целовать его. Возможно, Джисон был прав, и они действительно делали это чаще, чем дышали, но, в конце концов, это касалось только их двоих. Пальцы Ёнбока сжались на его худи, медленно, почти лениво потянули вверх. В комнате было всё так же темно, только свет от монитора отбрасывал на стены синие отблески, и их тени — длинные, неровные — словно тянулись друг к другу. Отстранившись, Чанбин помог снять с себя верх — медленно, неторопливо, и, отбросив вещь в сторону, вернулся к поцелуям, стягивая футболку с чужого тела. Ёнбок чуть приподнялся на коленях, касаясь его лба своим, ладони лежали на плечах, тёплые и мягкие. Чанбин чувствовал себя на своём месте — и всё это меркло по сравнению со всеми словами, которые он слышал сегодня, и мыслями, которые одолевали его весь минувший день. — Ложись. Ёнбок сразу же повиновался, откинувшись назад и опираясь на локти. Чанбин навис над ним, целуя выступающие ключицы и оставляя влажные следы на коже. Он спустился ниже, прижался к груди, ощущая, как под кожей гулко отзывается сердце. Экран монитора погас, оставив их в полной темноте. Чужое отрывистое дыхание звучало теперь ещё отчётливее. Чанбин знал эти звуки наизусть; он знал, что каждый вдох, каждый выдох — о нём. Ему нравилось, как под его ладонями дрожит тело Ёнбока, как он выгибается навстречу, как пальцы сжимаются у него на спине, оставляя едва ощутимые следы. — Как ты хочешь? — выдохнул Ёнбок и гулко сглотнул от нехватки воздуха. — Хочешь трахнуть меня? Давай, я готов… Чанбин не был идиотом и прекрасно помнил, что сейчас это невозможно. Осознание того, что Ёнбок не против, даже несмотря на своё состояние, буквально сносило крышу — и всё же на этот вечер у него были другие планы. Поэтому, не ответив, он скользнул губами ниже, целуя крепкий пресс, мазнул по впадинке пупка и, раздвинув коленом чужие ноги, устроился между ними, чувствуя на себе чужой взгляд. — Чанбин, что ты… — Ёнбок задохнулся будто бы от одной только мысли, пришедшей ему в голову, — что ты хочешь сделать?

~

— НИ РАЗУ? — так громко спросил Джисон, что Чанбин, выбирающий ему рубашку для встречи с родителями, нервно осмотрелся. К счастью, в бутике, куда они пришли, не было никого, кроме пары покупателей на противоположном конце магазина и тактично смотрящего в сторону консультанта за стойкой. — Джисон, мы припёрлись сюда рубашку тебе выбирать или о сексе рассуждать? — шёпотом спросил Чанбин, возвращая вешалку на стойку. Он так и не понял, каким образом Джисон умудрился раскрутить его на разговор о предпочтениях в постели, а когда разговор зашёл об оральном сексе, невольно дал понять, что в качестве принимающей стороны не был никогда, и сильно об этом пожалел. — То есть вы уже столько времени вместе, и ты никогда ему не сосал? — почти разочарованно спросил Джисон. — Ни разочку? Ни на полшишечки? — Выйди ещё на улицу об этом поори, Джисон, честное слово, — проворчал Чанбин, двигаясь между стеллажами вглубь магазина, — какого хуя тебя вообще это волнует? — Такого, что твой мальчик, по-видимому, очень несчастен. Чанбин резко остановился, обернулся и хмуро посмотрел на него, но Джисон, как всегда, не поддался и с невозмутимым видом облокотился о стойку. — Чего? Неужели тебе не хочется, сделать ему приятно? — Я делаю ему приятно, — Чанбин чувствовал, что краснеет: всё это было не вовремя, не к месту и слишком уж откровенно, — но другими способами. — Ага, думаешь, твой волшебный хуй — это всё, чего он желает? Спешу тебя заверить, что с вероятностью девяносто девять процентов это не так. — Возможно, — с нажимом сказал Чанбин, отворачиваясь и демонстрируя миру свои пунцовые уши, — если бы он хотел, то попросил бы сам? — Возможно, — с той же интонацией ответил Джисон, и у Чанбина возникло трудно преодолимое желание начать с ним драку прямо посреди магазина, — он просто боится, что ты ему откажешь? Он тебя вообще часто о чём-то просит, или ты просто сам делаешь, что вздумается? Чанбин промолчал, громко гремя вешалками, выудил из ряда вещей одну и с силой всучил Джисону. — Вот. Отлично подойдёт. — Блять, жабо? — Джисон посмотрел на него мученически. — Ноль из десяти, Со Чанбин, мы не в семнадцатом веке. Чанбин усмехнулся, забрал у него рубашку и вернул на место. — Слушай, — начал он, поняв, что Джисон от него не отвяжется, не получив объяснений, — я никогда об этом не думал, но это как-то… неправильно, что ли? — Всё ясно, — фыркнул Джисон. — Раньше ты был могучим гетеро, а теперь стал неприступным активом. Хён, ты уже спишь с парнем, назад дороги нет. Не думаешь, что это как-то немного, ну, эгоистично? Чанбин и правда никогда не думал об этом. Ему казалось, что пока Ёнбок ни о чём таком не просит, всё в порядке, но Джисон наверняка знал, о чём говорит. — Правда, хён, не будь засранцем, — уже не так напористо сказал Джисон, подойдя на шаг ближе, чтобы, так и быть, не дать половине магазина возможность услышать их диалог. — Прояви инициативу. То, что он пассив, — а это, кстати, большой вопрос, учитывая, что у него и выбора-то нет, — вообще не значит, что он не хотел бы, чтобы ему сделали минет. Это нормально и абсолютно не стыдно, сам кайфанешь, когда увидишь, как ему хорошо, это я тебе гарантирую. В конце концов, это ещё один способ показать, как ты его любишь и хочешь. Почему бы просто не попробовать?

~

Чанбин много раз думал об этом, но ни разу — всерьёз. И хотя было немного боязно, он не мог найти другого способа выразить свои чувства сполна — так, как никогда прежде. Поэтому он спустился ниже, целуя самый низ живота, косые мышцы, взялся за край домашних шорт, стягивая их, и упёрся взглядом в подрагивающий от напряжения член с небольшой побагровевшей головкой. Чанбин поднял глаза. Ёнбок смотрел на него, и в этом взгляде было больше, чем просто страсть или физическое желание. Там была искренность — обнажённая, ничем не прикрытая, настоящая; Ёнбок дышал неровно, пальцы судорожно сжимали простыню, но он не отводил взгляда, будто только это и могло удержать его в реальности. Чанбин коснулся губами бледной кожи — осторожно, почти благоговейно, провёл языком чуть ниже, готовясь. Ёнбок дёрнулся от возбуждения, от избытка чувств — будто тело не справлялось с тем, что бушевало в нём. Он был хрупким и сильным одновременно, уязвимым до предела — и этим, как и всегда, безмерно красивым. Того, что весь мир может быть против них, Чанбин уже не боялся. Он боялся одного: остаться против всего мира без него. Когда он наконец взял в рот, осторожно, почти трепетно, Ёнбок выдохнул его имя — и Чанбин почувствовал, как внутри что-то болезненно и сладко сжалось. Дав себе секунду, чтобы привыкнуть, он неуверенно обхватил губами головку, чувствуя солоноватый привкус, и начал медленно опускаться — не от отвращения или сомнений, а от страха ошибиться, сделать неловко, слишком резко, не так, как нужно. Но тихие всхлипы сверху давали ему понять, что он всё делает правильно, и то, как Ёнбок извивался в удовольствии, действительно возбуждало; чужая рука нашла его волосы, сжалась — не требовательно, просто чтобы не потеряться в нахлынувших чувствах, а Чанбин продолжал — нежно, терпеливо, не торопясь, крепко держа судорожно сжимающиеся худые бёдра. Он не думал о том, как это должно выглядеть, не сравнивал, не вспоминал о своих страхах — он просто чувствовал: тепло кожи, дрожь под пальцами, сбивчивое дыхание, что раз за разом срывалось с чужих губ; чувствовал, как всё тело под ним натягивается, как струна, и понимал, что Ёнбок не продержится долго. — Чанбин, иди ко мне, прошу, — цепляясь за чужие плечи, надрывно попросил он. Чанбин подчинился, одним сильным движением подтянувшись к нему, и Ёнбок моментально нашёл его губы, впиваясь влажным, кусачим поцелуем, едва не плача — всё такой же чувствительный, как и прежде. Чанбин чувствовал его вкус на своих губах и крепко сжимал его бока, вдавливая в себя, чувствуя, как чужая рука быстро нащупывает его член, освобождая, и прижимает к своему, сжимая их в кулаке. — Я не боюсь, — жарко выдохнул Ёнбок, быстро, хаотично двигая рукой, — пока ты рядом со мной, Чанбин, я не боюсь ничего. Мне ничего больше не нужно, и так будет всегда, потому что ты мой, слышишь? Чанбин слышал, но едва осознавал; он толкался в чужой кулак и старался держать вес, уткнувшись лбом в острое плечо. — Ты мой, — шептал Ёнбок, как сумасшедший, коротко дёргая бёдрами под весом чужого тела. — Теперь все это знают, все видели. Я не могу без тебя, не хочу без тебя, пусть пишут, говорят… ты даже не представляешь, что я могу сделать, Чанбин, и если хоть одна тварь… я никому тебя не отдам… никогда. Чанбин почувствовал, как короткие, неровные ногти впились в его спину, оставляя как никогда болезненные отметины, саднящие от пота, и прогнулся в пояснице, кончая, чувствуя, как Ёнбок под ним задрожал и обмяк, громко застонав. В комнате по-прежнему было темно. Воздух стоял густой, тёплый, с примесью пота, чужого дыхания и чего-то сладко-кислого, почти тягучего, бьющего в нос. — Только мой, — шептал Ёнбок снова и снова, почти беззвучно, губами у самой шеи. Чанбин уже не был уверен, слышит ли это на самом деле или слова лишь запоздалым эхом отдаются в его голове. Спина пульсировала болью, но он не двигался. Ёнбок дышал ему в висок — тяжело, прерывисто. Внутри что-то тихо скреблось, глухо и настойчиво: слишком много было слов, слишком много силы, слишком много металла в некогда ласковом голосе. Чанбин не испугался, но впервые подумал не о том, как удержать любовь, — а о том, как не захлебнуться в ней. — Поцелуй меня, — попросил Ёнбок, и он, будто выныривая из собственных мыслей, медленно повернул голову, встретившись с чужими губами. Они были тёплыми, чуть дрожащими, и на них отчётливо ощущался вкус крови. «Я говорю тебе это как твой друг, и мне, как твоему другу, кажется, что кто-то просто пытается заявлять на тебя свои права, и это, если честно, выглядит как какая-то совершенно нездоровая хуйня.»