Отдел "Ночная бабочка": снимите это немедленно

Мир, в котором мы живем, есть танец создателя. Танцоры приходят и уходят в мгновение ока, но танец продолжает жить. Я продолжаю танцевать…и танцевать…и танцевать, ведь существует только… танец. Майкл Джексон

Очень противно, когда тебе плохо, а тошнота — одно из величайших зол Вселенной. Она подкрадывается к горлу огромным комом, вызывает такие странные, неприятные ощущения. Остаётся лишь усталость, рваное дыхание и презрение к собственной слабости. Почти ненависть к собственному телу, ведь именно оно предаёт тебя в этот момент. Скарамучча откинул голову назад, с силой зажмуриваясь. Веки, казалось, болезненно щёлкнули. Больше не откроются, больше не дадут шанса узреть всю картину, которая развернулась перед ним всего мгновение назад. Скрипя зубами, чтобы отвлечься от омерзительных ощущений сухости и горечи во рту, он потянул руки вперёд. Закрыть тяжёлые шторы отвратительно красного оттенка было почти непосильной задачей. Хотя это было первостепенным заданием в списке дел, намеченном на сегодня. Точнее, на ночь этого тяжёлого «сегодня». Почти не чувствуя под дрожащими ногами твёрдую поверхность, Скарамучча с силой дёрнул руками. С характерным звуком, украшения на массивных шторах зазвенели, вызывая очередной приступ головной боли. И если бы тревожило только это. Резкий вдох позволил опустить плечи. Затяжной выдох — и оскал, совсем уж не напоминающий улыбку невинного юноши, только поддавшегося соблазну, наконец-то возвратился на место. Скарамучча зарычал. — Ты слишком медлительна, — получилось как-то тихо, едва не скуля. И так не вязалось с напускным озлобленным видом, что он из последних сил изображал. Если бы Люмин не испытывала удушающее чувство тошноты и некой жалости к себе, она бы смогла удивиться. Быть может, даже заинтересоваться замеченным зрелищем. Но язык распух и онемел настолько, что все попытки хоть как-то расшевелиться терпели крах в самом начале. Наверняка, попробуй она сказать что-то язвительное — это было бы похоже на попытку аксолотля заговорить на языке учёных Сумеру. То есть, треск, писк, хрип — не более. Смирившись с моментом своей слабости и совершенного предательства от, казалось бы, натренированного тела, Люмин медленно осела на кровать. Позволила шелковым простыням почти обнимать её разгорячённую кожу. Она чувствовала почти удушье, почти безумие в этой комнате для утех. Сжав тонкую, скользящую ткань между подрагивающими пальцами, она тихо пробормотала: — Действие этого чертового препарата закончится только через пару часов. Скарамучча стиснул зубы, даже сильнее, чем прежде. Послышался противный треск. Сломал один? — Я это прекрасно знаю, — он открыл глаза и повернул голову в её сторону. — И не вздумай приближаться ко мне, женщина. Я серьёзно. Это тело — не для тебя. Люмин поперхнулась горячим воздухом. Действие афродизиака действовало на них почти как дурман и самая чистая отрава. Из-за него поток маны в теле был нарушен. Она циркулировала хаотично и требовала высвобождения, срочной разрядки для тела, чьи силы опирались на сердце Бога. Даже если у одного — оно полученное желанием куклы. Даже если у другой — оно как бы было, но его как бы и не было. Она ведь просто носила муляж. Продолжая дышать так, словно каждый выдох — её последний, Люмин судорожно размышляла. Что сказать в ответ? Что она не думала об этом? Это была бы ложь. Думала, думает прямо сейчас, ведь её кожа по-прежнему горит от жадных прикосновений. Да они были фактически втиснуты друг друга перед дверью этого проклятого номера! Забыть такое… не просто. Особенно теперь. Сказать, что ей даже мысль о подобном противна? Жалкое оправдание. Ведь несколько минут назад хотелось большего. Конечно, это было порывом, навеянным всё той же отравой. Но это было. Было вопреки. Сказать, что она сама никогда бы подобного не позволила? Неплохо, но жизнь была такой странной, такой сложной. Однажды зарекаясь, будь готов нарушить обещание. Поэтому, последний вариант был неприемлем. Какой прок что-то обещать, если слова потом рассыплются в прах из-за своих никчёмных порывов, безумных желаний? И Люмин промолчала. Промолчала, закусывая распухший язык до крови. Эта боль была физически давящей на каждую клеточку кожи. Она заполонила всю комнату. Жжение усиливалось и, не придумав ничего лучше, Люмин стиснула ноги так, словно хотела, чтобы её коленки сломались друг о дружку. Она была бы даже благодарна. Быть может такая боль заглушила бы эту, омерзительную. Скармучча напрягся. Хотелось сказать что-то язвительное вновь. Это бы позволило отвлечься от дурных и совершенно неловких мыслей. От них бросало в дрожь более сильную, чем та, что уже пробрала до костей его тело. В этом был их миг единства — желание, которое не могло найти выхода и тупо билось о стену принципов, недопонимания и личных правил. Это был миг, когда оба возненавидели себя и человека рядом сильнее, чем прежде. Но оба совершенно точно не хотели понимать одного. Чем сильнее были их чувства взаимной неприязни, тем выше были недопонимания, ими же выстроенные в стену. Время быстротечно, когда тебе некуда спешить. И совершенно медлительно, когда хочется оказаться в нужном месте. Подальше от этой комнаты. Каждую секунду они отсчитывали, мысленно обругивая друг друга. Желая и не решаясь взглянуть в глаза. Лишь когда в дверь постучали, эта душная атмосфера была прервана. Поскольку именно Скарамучча был ближе к двери, он её и отворил, периодически тихо цедя на редкость циничные ругательства. — Бертран пойман и отдан в руки миллелитов. Иллюзорный клон, заранее созданный Странником, пришёл оповестить о завершении задания. К сожалению, Люмин не заметила, как забавно и практически комично приподнялись брови копии Скарамуччи, когда тот увидел развернувшуюся в номере картину. Очередная неловкость была удачливо упущена её нежеланием двигаться и осматриваться. Щелчок пальцев — и копии больше нет. Только ещё более недовольный и озлобленный сам Странник. — Этот день когда-нибудь закончится? — пробормотал он.

***

— Лучше бы этот день никогда не начинался, — загробным голосом проскрипело нечто, ранее напоминающее одного из Предвестников Фатуи. — Единственный раз, когда я с тобой солидарна, — Люмин устало потирала виски. Стараясь избавиться от похмельного состояния, они уже около часа сидели за дальним столиком на первом этаже Бисерного парома. Все попытки были тщетны, но бросить их — означало бы признать поражение. — Как я рад, что хоть иногда твоя голова работает в нужном направлении. — Ещё слово и сработают мои колени, — прорычала Люмин, лениво приоткрывая правый глаз. Борьба с самим собой не могла прекратиться. Примерно так думал каждый из них, медленно попивая специальное снадобье, избавляющее от последствий приёма ударной дозы афродизиака. — Они были бесполезны вчера, думаешь, от них будет прок сегодня? Казалось, Скарамучча стал ещё более невыносим, чем вчера вечером. Мягкими шагами, словно бабочка украшала каждым своим порханием цветы, к ним приближалась дама в розовом кимоно. Только подступив к столику, она поклонилась и быстро защебетала: — Ах, прошу прощение за ожидание, дорогие спасители. Меня зовут Юри, я заместитель управляющей. Меня прислали узнать детали завершения вашей миссии, также после бумажных формальностей я обязана выдать вашу оплату. — Избавьте меня от этого, — Скарамучча поморщился и обмяк на мягком кресле. Он закрыл глаза, всем видом призывая понять: он не собирается более ни с кем сотрудничать. Понимая, что объяснять придётся самой, Люмин вздохнула. — Преступником оказался некий Элиот Бертран, родом из Инадзумы. Приехал сюда несколько месяцев назад, скрываясь от указа Сегуна. Его изгнали из союза купцов из-за махинаций в отчётных книгах. Не придумав ничего лучше, он решил простым образом нажиться. Он не просто воровал вещи в номерах, госпожа Юри. Женщина удивлённо округлила глаза. Люмин покосилась на мирно дремлющего Скарамуччу, желая тому прикусить язык во сне и не выглядеть столь умиротворённо. — Бертран отправился сюда, зная, что данное место посещают не просто богатые люди, но и дети знатных родов, которые ищут запрещённых развлечений. Он воровал их вещи для того, чтобы запутать вас. На деле же — делал фото ваших гостей, ими же шантажировал их. Вещи были доказательствами, что он был здесь и всё видел лично. Благодаря фотокамере, купленной в Ли Юэ, он желал устроить здесь настоящий маленький бизнес. Юри нахмурилась, а затем осторожно прервала речь Люмин. — Простите, но как вы узнали о камере? Люмин вымучено улыбнулась. — Нам пришлось опросить нескольких гостей вчера за ужином. Мы прошлись по залу и поговорили со всеми, кто мог стать потенциальными жертвами — видели ли они что-то подозрительное, запомнилось ли им что-то сегодня. Многие рассказали, что им понравилось бесплатное фото на память от заведения, ведь оригинал фото они получали прямо в руки. Но, как я помню, подобных услуг на вашем пароме нет. Вы указывали, что цените конфиденциальность. — Всё верно, — Юри кивнула, сжав пальчиками пояс на кимоно. — Как же мы могли не заметить этого? Какой кошмар. Люмин снова пожала плечами. — Вы и не могли. Бертран делал фото фактически перед тем, как гости собирались покидать столики, чтобы увлечься танцами в закрытом зале, где приглушено освещение и официанты приходят лишь по требованию клиента. После опроса гостей мы отправили два иллюзорных клона. Первый — чтобы узнать, где преступник раздобыл камеру, второй — чтобы следить за коридором, ведущим в дальние комнаты отдыхающих. Понимая, что объяснения могут несправедливо долго растянуться, Скарамучча поджал губы. Не открывая глаз, он быстро и максимально холодно заговорил, пресекая любые попытки перебить его: — Отвечая на ваши вопросы заранее: этот идиот купил камеру в единственном магазинчике Ли Юэ, который имеет лицензию и сертификат. А также выдаёт камеры со знаком качества и гарантией. Для этого требуется контракт, а значит и данные Бартрана. Извращенец намеревался делать фото ночью, а значит камера должна быть дорогой и качественной — это прямая дорога в этот самый магазин. Продавец предоставил данные, которых хватило, чтобы опознать преступника на пароме даже ночью. — Н-но… — Юри всё же попыталась сказать ещё пару слов. Зря. Скарамучча оскалился и открыл глаза: — Отвечая на следующий вопрос: этот визгливый отброс прятался за вашим отвратительным деревом коричневого цвета в последнем коридоре нижнего этажа. Поймал его мой клон непосредственно во время преступления, — он едва не запнулся и прикусил язык. Вспоминать вчерашнюю ночь было несколько затруднительно. — Путём несложного и недолгого допроса Бертран во всём признался. Люмин шлёпнула себя по лбу, медленно оттягивая кожу вниз. Хрупкая на вид дама в кимоно боязливо тряслась и побледнела. — Не волнуйтесь, — мягко заговорила Люмин, стараясь придать атмосфере более радушные нотки. — Детали будут написаны в нашем отчёте, я уже всё подготовила. Могу ли я теперь увидеть управляющую? Всё же, передача преступника миллелитам была довольно сумбурной. О том, что два миллелита прибыли на паром на самом деле развлечься, но были по чистой случайности пойманы клоном Скарамуччи, вытащившим их буквально из-за стола… Люмин решила благородно промолчать. Двое несчастных наверняка сейчас склоняются перед начальством, проклиная Странника от чистого сердца. Им просто не повезло попасться клону на глаза. Люмин тоже не повезло. Но по-своему. Трое за столиком устало вздохнули. День должен был быть долгим. А сколько их будет ещё?

***

В её душе сегодня была осень. Люмин медленно потирала виски пальцами, чувствуя, как лицо превращается в сморщенную сливу больше, чем давно испорченные под засухой фрукты. Она даже без касаний ощущала эту сухость, стянутость. Грязь. Грязная… она действительно себя так ощущала. И далеко не из-за пыли на бледном лице. Мысли были отнюдь не радушно-радужными, волнительными, нет. Её мутило от предстоящего задания. Она ощущала опасность, что-то, что надломит её. Будет это нелепость или что-то опасное. Будет это что-то комичное или бесполезное. Всё равно. Надломит. Она точно знала, что произойдёт что-то из рамок вон выходящее. Разве могло быть иначе, когда каждая клеточка её тела противилась новому заданию? Люмин с тем же пустым выражением взглянула на смятый лист бумаги.

«Есть огромное количество странных вещей, которые делают все. Например, когда мы подходим к окну и смотрим, во что на улице одеты другие люди, чтобы понять, как нужно одеться нам. Но почему-то в этот момент никто не учитывает, что люди, которые сейчас ходят по улице, час назад делали то же самое. Получается, что люди, которые встают в пять утра, даже не осознают, какая на них лежит ответственность. Милашка, я знаю, что вам непросто. И каждый пройденный вперёд шаг даётся с большим трудом. Но… если взвешивать их все, разве можно добраться к концу пути вовремя? Будь смелее. Вот ваше второе задание. С Любовью, Лиза. И… Прости!»

Люмин скривилась. Она перечитывала эти строки уже третий раз, но они не становились более приятными. Скорее, наоборот. Осень — в душе человека. Как и весна, лето, любой сезон, любая погода. Люмин ощущала эту осень сегодня, как никогда прежде. Словно вот-вот разразится гром, да вздрогнут все её потаённые уголки подсознания. Она ощущала физическую неприязнь к этому заданию, даже не зная его сути. Пальцы странно покалывали всякий раз, когда Люмин прикасалась к листам бумаги. Очередной вздох растворился в мягких ветерках, расшатывающих колокольчики у открытого окна. И всякий раз, когда они колебались из стороны в сторону, Люмин вела отсчёт. Отсчёт к неизбежному. Как от этого ни прячься, оно тебя настигнет. Раздались торопливые шаги, что вызвало у неё едва заметную усмешку. Вот, настигло ведь. И даже быстрее, чем она представляла. Рядом с неожиданно одухотворённым и даже почему-то радостным Скарамуччей суетился щуплый на вид молодой человек. Хотя он и был выше Странника ростом, но казался таким хилым и слабым, словно его могло сдуть одним лишь взмахом чужого хаори. Его глаза суетливо перемещались от рук Люмин на её плечи. Почему-то в глаза прямо девушке смотреть он не желал. Тревожность усилилась. — Доброго дня, леди, меня зовут Дун Шэн, — щуплый брюнет вежливо поклонился. — Прощу прощения за то, что вам приходится решать наши проблемы. Мы благодарны вам за сотрудничество, вместе с вашим компаньоном вам придётся приложить… некоторые усилия. Заминка на последних словах была странной. Люмин напряглась ещё сильнее, увидев едва заметную улыбочку на лице Скарамуччи. Тот сиял слишком подозрительно. — Доброго дня, — сухо бросила Люмин, поджимая губы. — Полагаю, наши имена вам уже известны. С чем мы должны вам помочь? Варианты в голове носились от одного к другому. И ни один из них не мог быть девственно приличным. — Понимаете, наше заведение специализируется на удовлетворении некоторых потребностей клиентов, — молодой человек неожиданно покраснел и замялся, чем вызвал от Люмин ещё один недоверчивый взгляд. Скарамучча тихо поперхнулся, прикрыв рот ладонью. — Существует целая категория людей, которая хотела бы получать удовольствие непосредственно от встреч в публичных местах. Люмин побледнела, но перебивать не стала. Кивка было достаточно, но не понимания, нет. — Речь идет о понятии «чикан» (chikan), получившем распространение в последние несколько лет, — так называются мужчины среднего возраста, предпочитающие щупать незнакомок на фестивалях, публичных мероприятиях, на спектаклях или во время танцевальных вечеров в чайных домах. Масштаб бедствия поражает каждый город Тейвата: для любителей снимаются десятки фильмов, разрабатываются различные игры и выпускаются соответствующие комиксы. Люмин почувствовала, как под её пальцами трещит маленький карандаш. Ощущение было довольно успокаивающим. Дун Шэн, судя по его покрасневшему лицу, был едва в состоянии говорить. И как его только взяли на роль сопровождающего? — Чтобы поубавить пыл, было решено создать целую сеть заведений, ориентированных именно на мужчин-чикан. Клуб Train Cafe, стилизованный под чайный дом и дом кисэн одновременно, предлагает клиентам 15-минутные танцы группе людей в большом зале. Чувствуя, как силы покидают её, Люмин обмякла на маленьком пуфе. Улыбка Скарамуччи стала шире, что заставляло сердце трепыхаться так, будто оно само желает сбежать. — В ходе так называемого танца любой желающий может трогать работниц, одетых в повседневные наряды, или, что особенно популярно, в школьную форму благородных дев из Ли Юэ. Формально заведение не нарушает правила, потому что посетители не имеют права склонять девушек к интимным утехам. Люмин подавилась водой, которой как раз решила утолить неожиданно образовавшуюся жажду. Вода имела другие планы и стала комом в горле. Закашлявшись, она забарабанила кулачком по груди. — И что же вы хотите от нас? — Нарядишься школьницей, — Скарамучча стукнул ладонями о стол, резко наклонившись вперёд. И при этом не переставал улыбаться. — Будешь ловить грабителя, танцуя в зале. Придется немного поистрепаться, женщина. Как жаль, как жаль. Судя по широкой, до безумия широкой улыбке… жаль ему не было. Совсем. Даже на мизерную, крошечную и микроскопическую грамму. — А грабитель здесь причём? — прохрипела Люмин. — Ах, — театрально вскинув ладонь вверх, Скарамучча нахмурился. — Видишь ли, среди любителей пощипать и потрогать наряженных девиц появился тот, кто не только их ощупывает во время танца, но ещё и обдирает до ниточки. — Пусть не носят ценных вещей на такие мероприятия, — Люмин скрестила руки на груди. — Оставляют их в гардеробной. Что за надуманная проблема? Скарамучча, наигранно играя бровями, мягко поинтересовался: — Даже если это нижнее бельё? Грабят работниц клуба. Не глупи, женщина. Что у них красть-то, кроме как одежду? Люмин прикусила язык, негромко клацнув зубами. А ведь и правда. Что ещё красть? «Только остатки моего достоинства» — мрачно подумала она. — Зачем вообще красть нижнее бельё? Закатив глаза, Скарамучча скривился. — А зачем было красть вещи на Бисерном пароме? На всё есть причина. Люмин почувствовала, как в глазах темнеет. Ей правда придётся наряжаться школьницей? Её бросило в дрожь. И ведь права она была с самого начала! Права. Второе задание — совершенно не лучше первого. — А что будешь делать ты, если наряжаться придётся мне? Заискивающая улыбка вновь вернулась на необычно довольное лицо Странника. — А это самое прекрасное. Я буду смотреть. — Смотреть? — Сначала на то, как танцующие ощупают друг друга по полной культурной программе этого клуба. А затем на тебя. Ей хотелось сказать многое. Настолько многое, но в слух сорвалось лишь жалкое: — На меня? — Как ты танцуешь среди остальных, рано или поздно и тебя ограбят, — теперь ей стала понятна причина этой безграничной радости на лице Скарамуччи. Тот решил добавить: — Но лучше поздно, конечно. — Умереть хочешь? — Не сегодня, — смеясь, Скарамучча медленно развернулся и махнул рукой. — Поторопись, тебе ещё надо выучить танец. Ну и приодеться. Этот наряд никуда не годится. Грохнув кулаком по столу, Люмин ничуть не сожалела, что напугала до смерти Дун Шэна. Не сожалела она и о том, что стол сломался на двое. Что попала в такую ситуацию. Что не сказала чего-то острого в ответ. Сожалела лишь о том, что в костюме школьницы будет лишь она. — Проклятый Скарамучча, — прошипела она. — Ты ещё поплатишься.

***

Танец — это что-то внутри. Оно или есть, или его нет. Если человек способен любить — этого достаточно, остальное придёт само. Техника — это то, что прилагается, но её нужно прилагать к чему-то. А если душа слабая, простая как арифметическая задачка, какой танец она может создать?.. Хмурясь, Люмин пыталась понять, что ей сейчас показали. Подготовительный инструктаж проходил в небольшом танцевальном зале, где проходили все занятия персонала закрытого клуба. Сейчас здесь было лишь трое человек. И одного из них Люмин видеть желала меньше всего. Но тот вёл себя достаточно тихо и неожиданно сдержанно. За последние несколько часов она не услышала от бывшего Предвестника Фатуи ни слова. Он выражался взглядами. Ещё как выражался. Расправив плечи, Люмин уставилась на инструктора Хуссени, которого ей представили, как мастера своего дела. Высокий молодой мужчина был одет не в кимоно, что сразу же удивило её. Странный наряд едва прикрывал самое главное. Множество металлических нитей, узлы и стяжки на бедрах безумно смущали. — Это костюм из Фонтейна, — пояснил рыжеволосый мужчина, ласково улыбаясь. Эта улыбка была способна обжечь. Люмин сразу же это почувствовала, слегка краснея. — Не отвлекайтесь, моя леди, — он поклонился, продолжая посылать заискивающие улыбки. В его глазах виднелись смешинки, но в них не было злобы. Лишь странные искорки интереса. — Танцы — это не то, о чем стоит думать! Это способ самовыражения, который у вас никто никогда не сможет отнять, — продолжил Хуссени. — Поэтому, не зацикливайтесь только на движениях, показанных мною ранее. — П-простите, — щёки заалели ещё сильнее и Люмин опустила взгляд. — Теперь о прикосновениях. Кожа, — заостряя на этом внимание, молодой мужчина взмахнул рукой и едва ощутимо провёл тонкими пальцами по предплечью девушки. — Вы должны прикасаться к ней так, будто она составляет смысл вашей жизни, отпускать её так, будто вырываете сердце из груди, притягивать назад так, словно хотите признаться в любви прямо сейчас, здесь — в танцевальном зале порочного клуба, и заканчивать танец так, будто ваша жизнь закончилась вместе с ним. Спину неистово жгло. Люмин дёрнулась, словно сбрасывая с себя наваждения. От чужого взгляда это было или же от неистового стыда и напряжения — она уже не знала. — Это кажется чем-то невыполнимым, — Люмин прикрыла глаза, давая себе перевести дух. — Я понимаю, — вновь осторожное прикосновение к рукам пронзило её вместе с нотками волнения и предвкушения. — Но останавливаться нельзя. Вам надо прочувствовать. Чтобы клиенты потянулись к новой танцовщице, то есть к вам, придётся изобразить невинность и интерес одновременно. — Сложно сделать то, чего никогда не испытывал. Хуссени удивлённо округлил глаза. — Моя леди, неужели вы никогда не испытывали волнения первой страсти? Растеряв волнение и робость, Люмин тут же ощетинилась. У неё были отношения. Были, очень давно. Не от мира сего. И завершились там же. — Никогда, — призналась она, задирая подбородок. Почему-то этот факт уязвлял её достоинство. Отношения без страсти, как лучшее блюдо без вкуса. Такой грех. — Вы состояли в отношениях? — после некоторого молчания поинтересовался Хуссени. Люмин кивнула. Задетая гордость немного притупила свой гнев под мягким, но пытливым взглядом. — Но первой страсти не было? — Не было, — хмыкнув, на её губах заиграла едва заметная полуулыбка. И было в этом моменте всё — от прощания со своим прошлым, до признания всех ошибок в нём. Люмин было немного стыдно, но она не сожалела. — Что ж, кажется я потревожил нечто личное, — Хуссени закашлялся. — Простите за это. Но мне важно вас немного подготовить к этому вечеру, объяснить не только основы вашего танца, но и то, как вам придётся себя вести. — Понимаю, не уверена, что смогу изобразить то, что вы описывали. Но я постараюсь представить это, — Люмин вымученно улыбнулась. И совершенно забыла о том, что за ними всё это время наблюдали. А зря.

***

Задание было простым — привлечь внимание, отдаться танцу, но не в чужие руки. Быть здесь и сейчас, как в последний раз. А затем точно угадать момент, когда с жадных касаний кто-то перейдёт эту самую странную черту приличия закрытого клуба на окраинах Ли Юэ и подступи к Сумеру. Люмин снова бегло осмотрела свой наряд — маленькое платье, словно водой струящееся по телу. Оно едва доходило до середины бёдер. Бельё пришлось надевать под стать — незаметное, но максимально закрытое. Ей нравилось, что в образе не было пресной вульгарности и откровенности. Но претило от факта того, что она изображала школьницу. Этот момент не укладывался ни в какие рамки понимания происходящего. — Танцевать, — прошептала Люмин, сжимая кулачки. — Ты будешь только танцевать. Утешать себя стало почти ритуалом перед каждым заданием. А теперь — особенно. Она стояла за плотной ширмой и никак не могла сделать шаг в неизвестность. Ведь выйдя в этот зал, что она увидит? На кого наткнётся? Кто будет касаться её своими руками? Кто будет… желать? Это казалось таким омерзительным. Удушающим. Панически страшным. Она задыхалась, прижимая кулачки к тяжело вздымающейся груди. Это совсем не успокаивало, но она продолжала это делать. Люмин хотела уцепиться хотя бы за какую-то соломинку, которая бы ей хоть как-то помогла удержать рассудок в покое. Признаться, что задание слишком интимное — она не могла, это было равносильно тому, чтобы признать личную слабость. Отказаться — она тоже не могла, ведь до этого Скарамучча переступил через себя, значит должна и она. Придумать альтернативу — значит выдать свои страхи. Лучше было бы с ними бороться, даже если это будет не уверенно и изящно, как бы ей хотелось. Но надо было. Резко выдохнув, она распахнула глаза. Опустила руки. — Моя леди, — проговорил только подошедший Хуссени, — вы выглядите великолепно! Я буду наблюдать за вами, не беспокойтесь. — Но этого мало, чтобы поймать преступника, — прошептала Люмин и нервно усмехнулась. Верно, этого мало. Было бы так просто, его бы уже поймали. — Вам пора выходить, — и ширма с тихим шорохом скользнула в сторону. Волнение было вокруг, пронзило весь зал в полумраке. Здесь и правда едва ли было что видно. Только общие очертания людей, желающих поддаться различным запретным ощущениям. Она сделала свой первый шаг, веря, что сможет побороть страх. Люмин расправила плечи и представила, что здесь никого нет. Ей хочется быть привлекательной для себя и этой ласкающей кожу музыки. А дальше… пустота. Ни больших и маленьких свечей на столиках в самих углах, ни шуршания блестящих платьев, ни галстуков лживых школьниц. Не было высокого потолка над её дрожащим телом, не было и давящих разрисованных золотом стен. Была лишь она и музыка, её борьба с неуверенностью. Со страстью. Кто-то стал за её спиной практически сразу, стоило оказаться в самом центре зала. Смотреть было запрещено, поэтому Люмин лишь вздрогнула, но не обернулась. Началась новая музыка, взывающая двигаться более жадно, более смело. Люмин сделала шаг назад, позволив незнакомцу прижаться к её телу, ощутить аромат лотос кальпалата, исходящего от её волос. И пылкий аромат лотоса нилотпала, крадущегося нитями по слегка завитым светлым локонам. Она была пропитана неприступностью и свежестью. Музыка продолжилась, они стали танцевать, и поначалу всё шло ровно. Шагая по кругу, они не смотрели друг другу в глаза. Спина Люмин по-прежнему едва прижималась к чужому животу. От тела рядом исходило невыносимое тепло, становилось неловко. Но она продолжила. В танце ты тот, кем хочешь быть в эту минуту. Именно так говорил Хуссени. И Люмин представила, что этот так. Она не та – и незнакомец не тот. Это хорошо работало, прекрасно и очень ровно. Ровно до того момента, как человек позади неё не прикоснулся к её обнаженной коже, такой мягкой и нежной на ощупь, такой белой. Люмин сразу ощутила, как какая-то лавина из жара окатила её, вздымая каждый волосок на её подрагивающем теле. А внизу живота поднялась новая мощная волна волнения. И даже сам воздух вокруг словно горел огнём. Дышать стало тяжело, но двигаться было важнее. Люмин сделала шаг назад, прижимаясь к незнакомцу сильнее. Так, как надо, так, как учили. Так неправильно. И лишь теперь незнакомец едва ощутимо провёл пальцами по её спине, двигаясь к шее. Это движение заставило Люмин прогнуться. Однако было одно «но». Выгибая спину, она случайно потёрлась ягодицами о достоинство незнакомца. Его живот и её спина более не прикасались, однако кое-что ниже… Простите, архонты, ещё как. Это было слишком тесно. Тихонько вскрикнув, Люмин сделала полушаг вперёд, как бы пытаясь отстраниться, но не сбавляя ритма танца. Незнакомец был быстрее. Она почувствовала, как его пальцы легли к ней на талию, а левая рука взяла её ладонь в свою лишь для того, чтобы их подушечки пальцев соприкоснулись. Он мягко притянул её к себе. Расстояние между их телами снова было столь ничтожным, что Люмин стало немного дискомфортно, причём, не столько от самого физического контакта, сколько от осознания того, что со стороны это точно выглядело извращением. Проклятая школьная форма! От более мрачных мыслей отвлекал запах вишен и чего-то горького. Это было приятно, ненавязчиво. Впрочем, как и движения мужчины позади неё. Он касался её рук, он проводил пальцами по плечам, по талии. Едва ли позволяя опускаться ниже — нет, это было почему-то для него под запретом. Однако позже Люмин подавилась воздухом — незнакомец подул на её шею. Смахнул прядки золотистых локонов в сторону, как бы забавляясь, как бы играя. Она слышала смех, который утонул в насыщенной музыке, затопившей всё помещение вокруг. Это не было противно. Что-то в этих прикосновениях было ей смутно знакомым, но не естественным. Вспоминая движения, показанные сегодня Хуссени, Люмин откинула голову назад, утыкаясь в грудь мужчины. Его руки тут же скользнули к краю её рубашки на животе. Он дотянулся к единственному оголённому участку кожи — маленькому вырезу возле пупка. Очертил эту дорожку так плавно, словно так и было задумано. А затем убрал руки на талию, дразня и играя. И это снова не было противно. Скорее, смущающе-волнительно. До оскомины дерзко, до смешного интимного. Школьная форма сводила Люмин с ума, она не хотела о ней помнить. А незнакомец явно хотел снять. Тело больше не хотело танцевать, оно хотело выплеснуть напряжение. Пришлось двигаться быстрее, резче. Музыка нарастала, как бы намекая на продолжение. И оно было во всей смущающей красе — тесное, удушающее и смелое. Мужские руки коснулись её бёдер. Наконец-то, скоро конец песни. От этого даже становилось немного страшно. Люмин пыталась понять, это тот самый извращенец, искусно раздевающий девушек? Слишком ловок, довольно быстр и силён. Горячая ладонь задрала край её маленького платья, медленно к её белью хотели прикоснуться. Она это сразу поняла. Но вместо грубого шлепка по ягодицам или болезненного щипка… последовал смех. Музыка замерла, и весь мир тоже словно замер. — Ч-что… — просипела Люмин, пытаясь отдышаться. — Что это? Это называется волнение первой страсти, — мягкий смех вновь скользнул прямо по её шее. Этот голос не узнать было невозможно. Дёрнувшись, что обожжённая, Люмин задрожала. Перед ней было не видение, нет. Совсем не оно. Тяжело дыша, сжимая кулаки, словно желая немного успокоиться, и при этом широко улыбаясь. Перед ней стоял Скарамучча в маске одного из клиентов. Непозволительно близко и непозволительно нахально. — Какого… — Люмин подняла руки, натягивая черную рубашку на мужской груди. Пуговицы затрещали от неистового натиска. Вышло так, что она встряхнула спутника, случайно притянув оного к себе ещё ближе. Их мокрые лбы столкнулись — Ты должен был ловить преступника! — смущение быстро уступало место злости. А он лишь продолжал улыбаться, поднимая руки вверх, словно сдаётся. — Уже. Лежит в приёмной около часа. Это было быстро. — Так какого ж я здесь, я… — Люмин продолжала трясти бывшего Предвестника за грудки. — Какого архонта я здесь делала?! — Ты танцевала, стерва, — улыбка стала немного жесткой. — Танцевала для меня. Ты ведь говорила, что не знала, что такое страсть. Ну как, я помог, помог ведь? Удар последовал раньше, чем Люмин осознала происходящее. От всей души замахиваясь по лицу своего незадачливого напарника, Люмин осознала две вещи: она была безоговорочно, бесконечно и точно зла на безумца. Всей душой презирала его надменное и зазнавшееся лицо. Но совершенно точно его не ненавидела. Просто не могла. Почувствовав себя полной дурочкой, она засмеялась, выплёскивая всё наболевшее за последнее время. Рука болезненно заныла. Сплёвывая кровь на пол, Скарамучча прекратил улыбаться. — Женщина, не забывайся, — оскалившись, бывший предвестник легко вправил челюсть на место. Сделал шаг вперёд, даже коснулся своей рукой девичьей шеи, медленно сжимая пальцы. А затем, словно передумав злиться, улыбнулся вновь, притягивая чужое лицо к своему: — Но в тебе есть огонь. Какая-то стена между ними дала трещину.