Отдел "Ночная бабочка": снимите это немедленно

«Камнем неба» называют лазурит — минерал, имеющий темно-синий цвет с белыми, фиолетовыми или голубыми вкраплениями, что делает этот самоцвет похожим на небо. Этот полудрагоценный камень был известен еще 7000 лет назад, его использовали для создания украшений, инкрустации фасадов королевских дворцов и в магических целях. Считалось, что порошок из лазурита способен вывести из организма яд, так как этот синий самоцвет был неотъемлемым атрибутом королевского быта. Как и другие полудрагоценные камни, лазурит достаточно часто используется при создании недорогих ювелирных украшений. В связи с этим за лазурит иногда выдают окрашенные оксидом кобальта синтетические камни, халцедон, яшму или соладит. Отличить настоящий лазурит от подделки можно, смочив камень водой: настоящий минерал станет равномерно влажным, а вот на подделке жидкость местами соберется в маленькие капли. Специалисты полагают, что без яркого солнца лазурит не блестит, а искусственные камни чаще всего сохраняют блеск даже в темных помещениях. Некоторые специалисты по лечению камнями уверены, что лазурит положительно влияет на женское здоровье, способствует омоложению кожи.

Утро было тихое, а огромный, всегда кипящий жизнью город, оказался окутанным мраком с поволокой весеннего тумана и покрытый россыпью росы. В этот самый миг следует расслабиться, беззаботно откинуть голову на мягкую подушку и потянуть за край одеяла. Следует ворочаться у окна, следя за восходом солнца, тихонько посапывать и периодически зевать, потирая припухшие веки. Самое время было для того, чтобы нежиться в постели. Но у некоторых горожан были другие планы на этот счёт. Ненавидя себя, Люмин вспомнила события, произошедшие день назад, в закрытом лабиринте для взрослых игр.

***

Лабиринт «Сладкие следы на кончиках… воды» открывается в полночь и закрывается с рассветом. Всё, что происходит в нём, там и остаётся. Никаких вопросов, никаких ответов. Никакой одежды, только выданные парам костюмы. Построены несколько десятков секций с различными играми интимного характера, которые следует обязательно пройти, иначе зачарованные стены из цепких ветвей вас просто не пропустят. Люмин с опаской покосилась на управляющего. Тот качался и был готов стать листом, уносимым ветром. Цвет его лица тоже заставлял желать лучшего. Вся ситуация казалась всё абсурднее и абсурднее. — П-понимаете… Госпожа… Он сломался. — Простите? — Люмин ведь чувствовала неладное. — Сломался л-лабиринт. Последнее задание стало недоступным и теперь никто не может выйти — только зайти. — И? — Скарамучча брезгливо отбросил от себя предложенную форму одежды этого самого лабиринта. Подумывал сжечь, но не на людях, не так сразу. — Все наши сотрудники уже там. П-понимаете, задания и-интимного характера. А последнее почему-то недоступно. Пары заходят… — Но не выходят, — Люмин потёрла глаза пальцами. Начало подташнивать. И им ведь придётся зайти туда. Селестия и заговор богов казались куда более интересной темой, нежели вопрос о том, насколько мало будет на ней одежды. Но уже через три часа скитаний по лабиринту извращений Люмин пожалеет о своих словах. Им правда пришлось сделать это. Последнее задание.

Сделай то, о чём я тебя прошу. Я об этом совсем никому не скажу. Только ты и я — хранители этих тайн. У меня есть карта, ты знаешь дорогу в Рай. Путеводит лунная полоса. Сделай то, о чём я тебе сказал. Растворяюсь в звёздах, закрываю глаза. Я надеюсь, что ты будешь только за. Свою просьбу ставлю на пьедестал. Сделай то, о чём я тебе сказал. Проплывают белые облака. Будь моей на мгновение — навека.

Именно этого требовало задание. И к выводу они дошли не сразу, далеко не сразу. — Придётся пробовать. — Н-нет, — Люмин делает шаг назад и тут же шикает от лёгкой боли. Шипы на лозах у стены впились в тонкую кожу, оцарапывая ту. Бежать было некуда. Скарамучча вернулся глазами к её лицу. И они блестели, этот чёртов неподвластный ему блеск был таким заразительным, таким странным. А она всё думала. Всё пыталась понять. Убежать? Да некуда. И назад отступить было поздно. Он видел эти попытки. По-детски стыдливый румянец на её щеках превратился в алые пятна… ещё не позора, нет. Но уже совсем близко. Пальцем дотронься и проверь. И Скарамучча это сделает. Краснеешь? Он стиснул зубы, чувствуя противный хруст — уже как родной. Давай. Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю. Его холодная ладонь легла на её бедро, медленно задирая жалкое подобие платья, едва ли прикрывавшего девичье тельце. И пока Люмин шипела проклятия сквозь зубы, его ладонь уже двигалась выше, на внутреннюю сторону. Он не ласкал — он брал, требовал, упивался. По коже только с нажимом, вроде как забирая своё, но в то же время исследуя новое. Как самое интересное занятие в мире за последнее время. Создавалось впечатление, что языку стало тесно во рту, хотелось что-то сказать, но в голове уже давно было пусто, мыслей не осталось. Ему даже не приходилось наглеть. Он продолжал подниматься выше и выше, доводить себя до точки было почему-то приятно. Ведь Скарамучча знал, что у зажатой перед ним особы не было пути назад. И всё же, Люмин сопротивлялась, резко стиснула ноги, зажимая его ладонь в тисках своих бёдер в попытке прекратить. Сбежать. Опомниться. На стенах начали вырисовываться так называемые подсказки для тех самых заданий для желающих острых ощущений в Сумеру.

Я целую твои колени, А потом поднимаюсь выше… День встречает вечерние тени, И голубка воркует на крыше.

Рука двинуться не могла, но сам Скарамучча — очень даже. — Видела? — он сглотнул и махнул головой в сторону. — Поднимаюсь выше. И снова усмешка озарила его лицо. В какой-то момент Люмин показалось: она видела на нём румянец! Чуткий слух уловил сбившееся дыхание. И он хотел бы пошутить об этом, сказать что-то язвительно-резкое, пристыдить Люмин. Да вот только… Она опустила взгляд, уперевшись им в оттопырившиеся чёрные шорты. Показательно так, молча-язвительно. И случайно — случайно? — потёрлась бедром о его руку. Он поперхнулся. Зачем? Теперь из лёгких вырывались рваные выдохи. Скарамучча прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти. Такой себе вариант успокоиться, он знал это. Заведомо проиграл. А Люмин продолжала смотреть, словно могла властвовать и главенствовать. Она искренно так думала до первого движения между своих бёдер. Скарамучча не хотел продолжать, но и заканчивать уже не собирался. Пальцы застыли лишь на миг. А затем стали выводить узоры на обжигающей коже. И резко, совершенно бесцеремонно отодвинули мягкую ткань нижнего белья в сторону.

Когда на землю ночь ложится, И закрываю я глаза, Любовь мне начинает сниться Которую сказать нельзя… Когда два страждущих поэта Словами к телу прислонясь, Споют вдвоём свои куплеты, Поведают, что значит страсть. Прикосновенья словно рифмы, Рождают искушенный стих. Изгибы тел, как в море рифы, Слияние душ, ещё каких.

Сорваться иногда намного проще чем кажется. Скарамучча в последний раз посмотрел на светящуюся золотом подсказку. Медленно опустился перед ней на колени, развёл наконец тонкие ноги, сжимавшие его ладонь. И резко вдохнул, воздуха давно стало мало. Глазами он упивался в эту нервозность, в каждую клеточку её подрагивающего тела. Прикосновений было мало. И он больше не спрашивал. Просто придвинулся ближе, проводя губами между её бёдер, задевая мягкую ткань уже раздражающего белья. Оттянуть её зубами получилось не сразу — он даже прикусил тонкую кожицу пару раз. Очень легко, играя. И ненавидя себя внутри. Это было так странно — чувствовать. Делать это. Хотеть.

Сантиметр за сантиметром. Пылкой страстью опять томим. Как с лимона сдираешь цедру. В венах кровь, как огонь горит. Страстный пламень. На сердце лава. Жажда снова, — один глоток. И смакуя, мы чувства плавим. И с ума сводит кожи шелк.

И он снова провёл языком по чувствительным местам, уже не осторожничая, придвигаясь всем телом поближе. Жадничая и желая ещё. Скарамучча ощутил, как Люмин медленно поддалась ему, откинулась назад. И начала вращать бёдрами. По-прежнему стыдливо и желая сбежать — ненавидя это задание и себя саму. Что ж, он был солидарен. Её саму он тоже ненавидел. Он провёл языком по влажной кожице и дрогнул. Но это… это ведь другое, что-то интересное. И она застонала. Так тихо и осторожно, сквозь зубы. Люмин понимала, что поддаётся пропасти, падает в неё — бесконечно катится вниз. И что там дальше… значения не имело. Она просто будет презирать себя позже, немного погодя. И это задание, которое отобрало остатки самообладания. Запоздало они осознали, что были под действием какого-то распыляемого цветами дурмана. И Люмин застонала вновь, чувствуя более резкое движение языка.

Ночь коварная, продолжается И сольются два тела вновь. Жар любви, от огня всё плавится. Запах плоти гоняет кровь. В диком танце, сгорев в объятиях. Ощутив этот бурный поток. И напившись нектаром счастья. Вот он, воздуха свежий глоток. Закипела кровь. Наваждение. Поцелуи и стоны вновь. И дыхание. И движения. Страсть в любви, — это та же любовь.

С последним вскриком, Скарамучча остановился, тяжело задышав. Медленно встал, облизнув губы. И позволил себе забыть всё, что сейчас произошло. Проклятые двери лабиринта наконец-то открылись.

Лишь двое одиночек, забредших в сад насущный, Ощутить смогут запретный плод, в грехи вас ведущих. Двери откроются тем, кто на коленях не будет нем. Иногда так случается, что чужие мечты дважды сбываются.

***

— Мы не будем видеться, — Люмин с усилием подняла голову к небу. Скарамучча черкнул носком по пыльной дороге и проскрипел: — Мы не будем разговаривать. Она не имела сил на усмешки. Несколько дней им пришлось сюда добираться. Пыль скопилась даже в горле — мутило уже от всего. — Не будем передавать срочных сообщений. Он резко выдохнул, нехотя соглашаясь с ней. Раздражала — утомила. Люто до кончиков пальцев вызывала какую-то странную дрожь по уставшему телу. Он хотел вымыться. Снять с себя «это». Мерзость. — Не будем менять планы до самого последнего выдоха свободы. — Мы встретимся здесь через два дня. — И не будем спрашивать, что произошло за последующие с этого момента часы. Люмин кивнула. Скарамучча сузил глаза в ответ, слишком уж тихой она была в последнее время. Это что-то вроде прощания? И этого хватило? Он усмехнулся, глядя на её медленно покачивающуюся, удаляющуюся спину. Да, этого хватило. У них было всего два свободных перед следующей миссией дня. И хотелось… дышать. Но об этом он пожалеет позже.

***

— Одного хочу — напиться, — Люмин царапнула ремешком дорожной сумки грязную кожу на тонких руках. Паймон, медленно ковылявшая позади, едва не брякнулась на ближайший земляной насып, разрыхлённый маленькими сурками. И была абсолютно солидарна со своей путницей. Они только встретились, сколько же времени прошло! Одного хотелось. Напиться. Забыться от всех дел, невзгод и печалей. Думать только о себе и попивать бокал чего-нибудь крепкого у себя на террасе. Проходя мимо только-только просыпающейся толпы и готовящейся отправиться на работу, Люмин скривилась. Она глядела сквозь россыпь тумана, тянувшегося от моря, и думала о чём-то своём. Своё, впрочем, не отпускало. Когда кто-то только встаёт, она идёт домой с затяжной миссии. Ах эта проклятая Селестией миссия! И её спутник. Он был буквально везде, почти что глубоко под её кожей. Начало лета всегда было украшением для Тейвата. Едва отгремел праздник весенних ветров в Мондштадте, как фестиваль Такаяма в Ли Юэ объявил о своём скором начале. Они кочевали из Сумеру прямо сюда, ведь задание могло быть и не одно. Намёки Лизы и Яэ Мико были более чем красноречивы. Люмин провела чуть подрагивающими пальцами по калитке, ведущей в постоялый дворик, и устало усмехнулась. Быть может, в этот раз ей самой удастся забыться? Она и не осознавала, как сильно этого хотелось. — Надеюсь, сегодня тебя здесь и не будет, — прошептала Люмин, шлёпая ногами в рваных ботинках. — Открывай скорее, спать будем до самого вечера! — провозгласила Паймон, подкидывая сумку к входной двери. Люмин улыбнулась. Кое-что было неизменно. Весенняя, уже почти летняя прохлада больше не заставляла кожу покрываться мурашками — теплое дыхание мира, неспешное и ленивое умиротворяло, подгоняло на покой. Стоит лишь встать, высунуться в окошко, и тотчас поймешь: вот она начинается, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро чего-то нового. Правда, Люмин его проспала. Но был ещё вечер. И он обещал быть не менее томным, ведь предстояло ещё встретить Кавеха. Ну… и не только его.

***

Чаще всего, когда день близился к концу, а вечер уже протягивал свои руки и зазывал в объятия мира и покоя, становилось легко на душе от проделанной за столько часов хорошей работы. Достойной работы. Работы, заслуживающей почтения и уважительного поклона с блеском признания в чужих глазах. Однако в этот раз, глядя на связанное тело извращенца в чёрном плаще, который так благородно скрывал повязку-слоник на причинном месте, девушка сильно сомневалась, что день можно было считать удачным. А если уж быть до конца честной, то весь месяц и подавно. Один из жизненных принципов Кэ Цин гласит: «Пережитое нами вчера — наша сила сегодня». Но поимка извращенца первого в конце марта повлекла за собой охоту на извращенца второго. Затем последовала и третья, и пятая работа. Наконец, сейчас она сидела на краю рикши и лениво размахивала ногами. Пойманный преступник кряхтел, пыхтел и стенал. Но повозку тащил усердно, периодически издавая возмутительные и неловкие звуки. — Да замолчи ты уже наконец, — пробормотала Кэ Цин, так и не поворачивая голову. Вспоминать обнажённое тело небритого грубияна, потрясшего её до самой глубины души, было, мягко сказать, неприятно. Причём потряс-то он, собственно, самым важным. Увы, важное было не таким и большим, да и рассмотреть удалось что-то с трудом… Зато сколько же там было волос! Первым, что она ощутила, это было странное чувство зависти. Ведь ни одна девушка не сможет отрастить такую копну. Даже на голове. Даже если мазать маслом, есть лотосы и купаться в жасмине. Вздрогнув от ужасающих воспоминаний, Кэ Цин потёрла свои руки. Хотелось отмыться от этого позора. — Перевелись уже разбойники на тростниковых островах, — она нервно сглотнула, разглядывая мощеную дорогу. До города оставалось совсем немного и душа требовала расплаты. Забытия. С террасы Юйцзин открывался неизменный пейзаж. Раньше, чтобы разработать план об улучшении жалования рабочих, она два месяца проработала вместе с ними. Трудно представить, как эта наделённая властью девушка в Разломе толкала вагонетки, помогала в южном порту трамбовать землю, и в мелких харчевнях разносила еду. Помимо работы она также собирала доказательства, чтобы разоблачить одного властного самодура, который издевался над рабочими. Когда его арестовали, он не понимал, где допустил оплошность. В зале допросов он увидел неотразимую девушку в роскошных одеждах. «Мы… Мы уже где-то виделись, не так ли?». Его слова тут же показались глупыми даже ему. Особенно после того, как следующим образом представил её миллетит: «Перед тобой Нефритовое Равновесие Цисин Ли Юэ. Знай своё место!». И правда, как так можно? Очередной громкий стон, вызванный пробуждением на стоге колючего сена, был особенно громким. Вспоминая разоблачение властного самодура, девушка поняла одно: его грубость показались ей цветочками, в сравнении с тем, что трепыхалось на ветру возле рикши. — Если заказчик не даст за тебя достаточное количество моры, я продам тебя Бэй Доу, — пообещала Цин. — Так и знай. У въезда в Ли Юэ висела огромная вывеска с цветочным баннером, напоминающая о скором празднике цветения. Она заинтересованно склонила голову. Намечалось кое-что интересное.

***

Похороны — это последняя почесть смертных. А служителей ритуального бюро «Ваншэн» можно назвать мастерами последнего штриха в книге жизни человека. Традиционные похороны состоят из многих частей: бдение пред гробом, захоронение, установка мемориальной доски… Все эти области подчиняются строгим правилам. Неважно, богат человек или беден, благороден или нет — всем должны быть устроены подобающие похороны. Это и есть сервис, который предоставляет своим клиентам бюро «Ваншэн». Управляющий такого почтенного заведения обязан быть эрудированным и обстоятельным. Но в семьдесят седьмом поколении эта обязанность легла на плечи молодой девушки — Ху Тао. В Ли Юэ у неё есть определённая репутация, и когда о ней заходит речь — тут уж двумя словами не обходится. Все хвалят её ум и сообразительность, но опасаются её чудачеств. Ведь иногда они переходят все границы. В три года она, стоя на руках, прочла всю домашнюю библиотеку. В шесть лет прогуливала школу, чтобы забраться в гроб и безмятежно там поспать. В восемь лет она стала постоянно сидеть в бюро и изучать правила похорон. Как ни крути, а Ху Тао и «сдержанность» — вещи несовместимые. В десять лет Ху Тао первый раз самостоятельно подготовила и провела похороны. А сегодня, в двадцать с лишним лет, девушка лениво перебирала чёрные ленты, дремля около такой же мрачной кассы. Она покручивала мягкую ткань, пропуская ту сквозь пальцы, периодически взмахивая головой. Настойчивые лучи солнца пробивались сквозь деревянные задвижки на окнах, от чего девушка вспомнила, что был где-то в чулане один неиспользованный гроб. С хорошей крышкой. Безо всяких просветов. Перед глазами так и стояло трагичное, почти мертвецки-бледное лицо её управляющего, который едва отошёл после предыдущего раза. Найти владелицу похоронного бюро в розовом гробу с котятами было уже слишком. Особенно спящую там с плюшевым медведем. «Век воли не видать!» — подумал советник и схватился за голову, причитая о своей судьбе. Вероятно, второго подобного происшествия он просто не переживёт, а потом дремать приходилось у кассы. Клиентов, судя по всему, не предвиделось. Да и если они где-то и есть, то сами, своим ходом, к ней дойти уже не смогут. Живые мертвецы — это по другому бюро. — Позолоти ручку, красавица, — томный женский голос где-то у самого уха медленно выдёргивал из сладкой дремы. — А, что? — спохватилась Ху Тао. — Заказ на двоих? Я мигом! Сонно потирая глаза, брюнетка осмотрелась. На её щеке висел чек, с отпечатанным шрифтом к её коже. — И что ты мигом? — девушка перед ней закатила глаза. — Гроб на вынос дашь? Просыпайся, балда! Молодая девушка со светлой кожей, бледно-зелеными глазами и длинными чёрными волосами, собранными в два хвоста, посмотрела на неё насмешливым взглядом. Мона Мегистус постучала ладонью по деревянной поверхности столика из тёмного дуба. — Ну и бу на тебя, — Ху Тао сорвала со щеки старый чек. — Я надеялась, что это новый клиент. Мона сузила глаза, рассматривая подругу. — Я могу им стать. Клянусь, могу очень быстро, если мы сейчас же не уйдём отсюда подальше. — Почему? — Фестиваль Такаяма начинается. Ху Тао замерла, теряя остатки дремы на своих плечах. Её лицо скинуло с лица привычную беззаботность, сменяя ту на раздражение. Праздник весны, любви и забавы елозил душу неприятными ощущениями каждый раз. Из года в год. — Я совсем забыла о нём, — прошептала Ху Тао, вставая с тёплого местечка. Кости ломило неимоверно. Мона усмехнулась. — Конечно, возиться с гробами куда интереснее, чем гадать на суженного. — А зачем на него гадать? — удивилась брюнетка. — Что б был. — Лучше бы его не было, — Ху Тао отмахнулась. — Так у тебя его и так нет. Но погадать надо, — Мона покачала головой со знающим видом. Если уж одна из самых талантливых астрологов принялась искать смысл в любовных гаданиях на празднике встречающего лето фестиваля… то дело было нечистое. Очень нечистое. Ху Тао с лукавым прищуром взглянула на подругу. — Не выпить ли мне часом ты сейчас предлагаешь? Скрываться смысла не было, да и время для того, чтобы выловить торговца и получить заветную скидку «для своих» стремительно истекало. — Выпить, — призналась Мона. — Люмин обещала заехать. Повод!

***

Пока молодые девушки на краю моря у берегов Ли Юэ нашёптывали милые гадания с жеманными улыбками на светлых лицах, астролог цинично считала мору и перекидывала монеты между пальцами. Может, и её судьба где-то бродит. Да только чувство было такое, будто бродит она, судьба эта подлая, окольными путями, переодевшись в женщину и драпая через границу в Сумеру, брезгливо поджав хвост. Кто бы ни был тот счастливчик, которому она достанется, смелости ему понадобится изрядно. — Одобрено, — Ху Тао стукнула по столу холодной ладонью. — Начнём сейчас же. Но не здесь… — А где? — Неподалёку Люмин остановиться же должна была. Пить без Люмин, только пришедшей с миссии… да и на время… Себе дороже. Пошли! Не имея источника средств на исследовательские работы, астролог Мона постоянно прозябала у черты бедности. Однажды, чтобы сэкономить на еде, она целый месяц питалась одними грибами. Если бы не случайная материальная помощь Кэ Цин, ей бы пришлось ещё бы хуже. — А еда будет? — спросила она, следуя к выходу. Ху Тао издала тихий смешок, но всё же кивнула. Помнится, у Люмин в Чайнике безмятежности даже было два скрытых холодильника с тройным замком и погреб, о котором Паймон рассказывать было запрещено под угрозой смерти. — У Люмин Паймон живёт. У них всегда есть еда! — она выдохнула. Вообще-то у Моны есть кое-какие сбережения. Даже если она останется без дохода, то всё равно сможет ограничить траты на съестное. Вся мора уходила на благородный выкуп аппаратуры для исследований. Мона посмотрела на цветочный закат, кривя тонкие губы. — Ладно уж, может я и бедная, но выпивка у меня всегда есть. Шевелись, Ху Тао, гадания сами себе суженного не нарисуют. Бутылки не откроются. Забытие было близко, а вот где была Люмин?

***

— Не возражаешь, если я закурю? — аль-Хайтам, взмахнул серым плащом, доставая из сумки чёрную пачку. Усталый взгляд мазнул по светлому лицу. — Мне безразлично, даже если ты застрелишься, — напомнил Сайно, помахивая рукой у лба. Последняя миссия, в которой они с аль-Хайтамом провели месяц бессонных ночей, была с привкусом слаймов во рту, запахом сгоревших собственных — таких любимых! — волос, а ещё с ненавистью, застрявшей где-то между желанием придушить заказчика и себя самого после принятия главной ошибки в жизни. Казалось бы, в истории пустыни никогда не закончатся гробницы, тайные послания и дамы, которых надо перевезти с одного конца границы на другой. Одна из них Сайно снилась до сих пор. Он вытянул руку, так и не повернувшись, прикрыл глаза. Потому что вспомнил даму более мерзкую. Ту самую, с задания. Говорить было не о чём. Они вообще поклялись об этом не вспоминать. Сопровождать капризную молодую аристократку из Сумеру в Ли Юэ было ужасно. Очевидно, оголодавшая без мужского внимания и тела в особенности, юная девица нацелилась сразу на них самих. Стоило ступить за порог, взяв под охрану это бренное тело по ходу расследования, связанного с семейными реликвиями, как накинулось это тело на них с прытью рыси и силой росомахи. Где бы ты ни был, что бы ни делал. Она знала. Выслеживала добычу и точно целилась прямо под дых. В такие моменты аль-Хайтам яростно жалел, что не был похож на змею. Втягивать и вытягивать некоторые части тела очень бы ему пригодилось. В страшных снах по сей день Сайно вспоминал эту синеволосую особу с примесью тошноты, подступающей к горлу, и страха за свою клановую честь. Последняя, к слову, давно застеснялась, устала и отошла в сторонку. Закурив, аль-Хайтам прикрыл глаза, ища покоя во вредной привычке. — Всё было так… — он резко выдохнул, выпуская дым. — Отвратительно, — подсказал Сайно, непосредственно принимавший участие в этом безобразии. Яростно взалкав мужского тела аль-Хайтама, обшаривая по нему своими скользкими руками одной из ночей, перебралась самовлюбленная девица и к нему в палатку. Помнится, тогда у него хорошо подгорело. И не только волосы от фитиля. — После такого ни одна женщина в постели не поможет, — Сайно поморщился, обмахивая лицо и прогоняя видение с лицом капризной аристократки. — Мне кажется, меня уже не спасти, — загробным тоном произнёс аль-Хайтам. — А тебе и не нужна женщина, — подметил лениво Сайно. Единственный раз, когда он задремал у ствола старой пальмы, стал самым последним днём, когда Сайно спал в принципе. Девице хватило секунды, чтобы отбросить с его лица белые волосы и впиться, подобно голодающему птенцу в рот матери, жёстким поцелуем. — Надо было вытошнить на неё, — напомнил аль-Хайтам со знающим видом. — Повторить твой подвиг? Это уже слишком. — Да… — Сайно был солидарен. Клановая честь закивала в ответ. Поцелуй худощавой дочери богатого аристократишки из Снежной был Адом для него на земле. Никогда ещё молодой человек не чувствовал себя таким использованным. Убегать из душа постоялого двора, прикрываясь собственным копьём и мочалкой-бабочкой, было чем-то постыдным. Даже более постыдным, чем его появление в таком виде перед толпой женщин, когда он из окна и выпрыгивал. И всё же, даже так это было лучше, чем терпеть нападки сумасшедшей, ворвавшейся к нему в ванную комнату с видом победительницы. Как ей удалось открыть пять замков и сломать руну — диву Сайно давался до сих пор. — Знаешь, — аль-Хайтам стряхнул пепел на специальную досточку, — есть кое-что, что могло бы помочь. Сайно лениво повёл бровью. — Если это не старый настой от Тигнари… — Помнится, тут выходные у бывшего Фатуи проходить должны. Того самого, несносного из Академии. — Выдвигаемся, — бросил Сайно, растирая затёкшие плечи. Сколько счастья было в этих словах. Суровая мужская попойка спустя месяц скитания по пыльной дороге. И возможность устроить небольшой террор низкорослому Страннику — как же хорош этот вечер!

***

— Мне тут о тебе много гадостей наговорили, — Сайно почесал подбородок. — Перечисляй, — не отрываясь от сортировки вещей, бросил Скарамучча. — Зачем? Хочешь оправдаться? — Нет, хочу дорассказать то, что они упустили. Скарамучча повернулся к собеседнику, заканчивая уборку. Сам молодой человек понятия не имел ни о чём из того, что обычно о нём говорят за спиной. — Боже мой, ты так самоуверен сегодня, — смуглолицый парень засмеялся, откидываясь на спинку кресла. — Кто-то же должен, — так же спокойно бросил Скарамучча. Сайно встал из-за стола и постучал пальцами по календарю. — Сегодня, — только и сказал он. — Правда? — чуть блеклые, усталые глаза будто насмехались. — А я думал: зачем двое из ларца Сумеру ко мне в номер вечером вломились. Сайно покачал головой. — Чувствуешь это? Что-то большое елозит у тебя во рту. Это мой сарказм. — Боюсь, не помещается. Могу сплюнуть? — Скарамучча насмешливо выгнул брови. — Да брось, — сдался Сайно. — Нужно пойти в бар, пока ещё открыты дороги и можно добраться без возможности быть загнанным в угол какой-то толпой настойчивых мадам. Скарамучча вздохнул. Делать всё равно было нечего. А выпить хотелось давно.

***

Главные краски праздник в городе Ли Юэ — цветение Такаяма приобретает во время религиозных празднеств, самые пышные из которых проходят дважды в год — в мае и в октябре. Эти месяцы приносит в Такаяму гул флейт и бой барабанов, а также фестивальные процессии, исторические костюмы, традиционную музыку и многочисленные представления театра Бунраку, классическом кукольным театром. Эти праздники считаются одними из самых главных религиозных событий года и проходят при храмах, причём оба эти праздника продолжают хранить и защищать традиции, положенные в основу фестивалей ещё в шестнадцатом веке. В эти дни по городу проходят процессии из местных жителей, одетых в традиционные одежды: женщины надевают праздничные кимоно, а мужчины — хакама. Некоторые из них исполняют музыку на классических инструментах, другие танцуют, однако, главным украшением фестиваля остаются макоси и ятай. Микоси буквально переводится как «божественный паланкин». Эти украшенные переносные святилища, а также огромные повозки ятай, богато украшенные лепниной и декоративными элементами, заполняют улицы. Согласно легендам, во время фестивалей ками, то есть божества, покидают свои храмы и перемещаются в микоси, чтобы быть ближе к народу. Во время фестиваля они прячутся за плотными занавесками или шторками из бамбука, скрывающими нижнюю часть микоси. Молодые девушки, разодетые в свои лучшие наряды, выходят к берегам моря и пускают венки, загадывают желания и гадают на своего суженного. В классическом варианте прилежных молодых леди, в жизни происходит именно так. Одетая в темно-лиловое кимоно, Кэ Цин сомневалась в том, что её можно назвать прилежной леди. Да и леди в принципе. Она выставила ногу вперёд, громко стуча обувью по номеру временной владелицы. — Просыпайся, я всё равно не уйду, — продолжила вещать девушка. — Люмин, чёрт подери! Вставай! — На ловца бегут все звери, — звонкий голос за девичьей спиной раздался неожиданно. Ху Тао, переодетая в чёрное кимоно с красными лентами, и Мона в синих одеждах, стояли позади неё. С легкими улыбками на лицах, девушки насмешливо взглянули на неё. — Выпить? — спросила одна из них. Кэ Цин вздохнула, опуская голову. Выпить. — Плохо стучишь, — подметила брюнетка, задирая кимоно до колен. — Во так надо. Вместе с гулким рокотом, заскрежетали и вороны на деревьях рядом. Смолкли даже сверчки. — Кто там? — загробным голосом брякнула Люмин, потирая глаза у двери. Она вышла на порог, совершенно не понимая, где находится и что в принципе от неё хотят. — Смерть твоя. — Тогда забирай, я спать хочу, — сонно парировала Люмин. — Нет уж, так неблагородно это, — Кэ Цин гордо хмыкнула. — Мы тебя разбудили, да? — обманчиво сочувствующим тоном пролепетала Мона. Люмин пошлёпала себя по бледным щекам, желая проснуться. — Конечно же нет, я просто имею удивительную привычку отключаться и уходить в мир иной, как только прихожу с заданий. Ну знаешь, провожу спиритический сеанс с духами, гадаю на пальцах, как на ромашке. Что-угодно, но только не сплю. — Завидую, — мечтательно потянула Ху Тао. — Чего надо, нелюди? — прошептала Люмин, окончательно выныривая из омута снов. — Клянусь, если вы без выпивки… — Так за этим, собственно, и пришли. — Тогда проходите. Тут и Кавех есть. — А он тоже хочет погадать на суженого? — Мона невинно приоткрыла рот в удивлении. Ху Тао услужливо закрыла его своей ладонью, щёлкнув по подбородку Мегистус. В этот день следовало гадать на суженного. Кто же мог знать, что за стеной рядом, прямо в соседнем номере, суровая мужская компания уже разложила свои первые карты.