RenkazaWeek [October 2022]

Как это произошло, Аказа так и не понял. Ещё секунду назад он кидал камни в реку, размышляя над тем, стоит ли соваться в дом Ренгоку сейчас или подождать полуночи, а затем — короткое помутнение, и вот он сидит за столом в ярко-освещённой комнате. Щёки полыхают огнём. Справа — громко гогочущий верзила, слева — мрачно поджимающий губы брюнет. В центре стола — гигантская кастрюля с непонятным варевом, от которого валил пар, и хоровод тарелок да чашек с сакэ вокруг. — …Скажи ему, Ренгоку? — прогремел ему на ухо широко скалящийся верзила, роняя свою ручищу на плечи Аказы и панибратски притягивая к себе так, что кости хрустнули. И только когда брюнет одарил Аказу мученическим взглядом, в котором не было ни намёка на ужас или шок при виде внезапно очутившегося в их компании демона, до Третьей Высшей дошло. Обращались к нему. Его считали Ренгоку. Опустив голову, чтобы оценить масштаб проблемы, Аказа увидел, что его не просто считали Ренгоку. Он был Ренгоку. — Сказать ему что? — выдавил из себя Аказа, стараясь звучать максимально по-ренгоковски и ничем не выдавать своей глубочайшей растерянности. К счастью, служба крайне своенравному хозяину обучила его быстро адаптироваться к любым, даже самым шокирующим ситуациям, а потому никто из присутствующих и бровью хмуро не повёл, когда слова Третьей Высшей прозвучали голосом Столпа Пламени. — Что одна прекрасная бабочка, — лапающий его мужик сделал многозначительную паузу, — не просто так кружится вокруг одичалого цветка, но если он так и продолжит дичать, то она устанет его опылять и упорхнёт к другому. — Ты ужасен, Узуй, — пробормотал брюнет, беря одну из тарелок, чтобы наполнить её содержимым из кастрюли. — Но ты меня всё равно любишь, — без тени сомнения заявил тот, кого звали Узуй, и гордо выпятил грудь, тыча в неё большим пальцем. — Меня все любят! Итак, Аказа очутился в обществе целых двух Столпов, которые не подозревали о его истинной сущности. В том, что эти чудики были Столпами, Аказа не сомневался. Клинки ничирин подле них говорили сами за себя. Это была отличная возможность если не устранить двух врагов разом, то как минимум постараться выведать у них важные сведения о Корпусе. Аказа мог начать спрашивать что угодно, и поддатые товарищи Ренгоку всё ему выдадут. Это его шанс. Нельзя было его упустить. Поэтому Аказа обернулся к Узую и, не сильно заботясь об аккуратности формулировки, прямо спросил: — А что про меня скажешь? — Что про тебя скажу? — хмыкнул Узуй, щедро наливая в тарелку что-бы-там-ни-было-из-кастрюли. — Про тебя скажу, что больше всех меня любишь ты! И с этими словами он всучил в руки оцепеневшему Аказе тарелку, после чего занялся своей порцией. Нет, это невозможно. У Кёджуро не мог быть такой вкус. Впрочем, не успел Аказа сообразить, что делать дальше — задать уточняющий вопрос или откусить этому наглому бугаю голову прямо здесь и сейчас, — как из коридора послышался нарастающий шум. Вопли сотрудников заведения, звон падающей посуды и громкий топот торопливых шагов. Узуй и безымянный второй тут же изменились в лице и посерьёзнели, а Аказой овладело странное ощущение. Навалившаяся со всех сторон незримая тяжесть, мурашки по коже и словно разом загустевший воздух. Когда тонкая дверь, отделявшая их комнату от длинного коридора, со всей дури отъехала в сторону и едва не вылетела из направляющих, все трое уже стояли на ногах. Аказа схватился за клинок Ренгоку лишь для вида, чтобы не выделяться. — ТЫ! — выпалил показавшийся на пороге полосатый демон со взъерошенными розовыми волосами. Тёмно-синий палец, обвинительно указывающий в сторону Столпа Пламени, рисковал в любое мгновение встретиться с рассекающим ударом одного из клинков. Но Аказа оказался проворнее, кидаясь к своему телу, в котором, очевидно, очутился Кёджуро. Среагировал-то он быстро, а вот мысли за движениями явно не поспевали: — Кё… — Аказа запнулся на полуслоге и тут же исправился, восклицая, — Аказа, дружище! Ну наконец-то ты пришёл! Я тебя уже заждался! Где тебя носило? Приветливо раскинув руки, он приобнял ошалело уставившегося на него демона, заводя его в комнату под не менее ошалелыми взглядами утративших дар речи Столпов. — Я… — промямлил сбитый с толку Кёджуро, но Аказа не позволил ему взять инициативу в свои руки. — Друзья! — объявил он, задерживаясь взглядом на Узуе. — Вы, наверное, помните этого демона, который чуть меня не убил? — он рассмеялся, хлопая свободной рукой своё тело по розовой макушке и взъерошивая волосы ещё сильнее. — Переживать больше не о чем, мы уже давно помирились и забыли старые обиды! Воцарилась неловкая тишина. Клинки всё ещё были нацелены на полосатого демона, которого Столп Пламени уверенно держал за плечи, однако на лицах истребителей начало появляться сомнение. — Ренгоку, это демон, — подал голос брюнет, который, как ни странно, обрёл дар речи первым. — Третья Высшая Луна. — Да, но он отличный друг, — уверенно заявил Аказа, сильнее прижимая Кёджуро к себе, чуть ли не душа его согнутой в локте рукой. — И достойный соперник, с которым я имею честь оттачивать свои боевые навыки! К несчастью, как видите, ему не достаёт такта, всех он тут распугал, так что мы не можем здесь остаться и лучше пойдём. Но вы, пожалуйста, наслаждайтесь ужином! Увидимся! И, не став дожидаться, пока его начнут вразумлять или втягивать в опасные допросы, Аказа вытащил Кёджуро в коридор и поспешил наружу. Им двоим было, что обсудить. А ещё у них была как минимум одна проблема, которую Аказа желал в срочном порядке разрешить. — Что ты… — начали они одновременно, как только очутились на безопасном расстоянии от заведения, а дальше каждый выпалил своё. — …натворил?! — воскликнул Ренгоку в теле Аказы. — …испытываешь к этому Узую?! — накинулся Аказа в теле Ренгоку. — Что? — опять в один голос произнесли оба спустя несколько секунд неловкой паузы. — Ничего я не делал, — Аказа решил пойти навстречу и первым ответить на адресованный ему вопрос. — Я просто у реки сидел и ждал, пока можно будет к тебе пойти! Полосатый демон задумчиво свёл брови. Возразить Кёджуро было нечего, потому что, попав в чужое тело, он должен был увидеть именно то, о чём говорил сейчас хозяин этого тела: глухую чащу леса, каменистый берег небольшой лесной речки и ни души вокруг. — А вот ты, — Аказа ткнул пальцем в широкую тёмно-синюю полосу в центре груди, — кто знает, чем ты там травился в этой забегаловке! — Я только чашку сакэ успел выпить, — заверил Кёджуро, но на щеках демона проступил румянец, словно ему было стыдно. — Лучше расскажи, чего ты не успел сделать, — съязвил Аказа, — с этим своим дружком разукрашенным. — Он мне не дружок, а друг, — произнёс Кёджуро уже совсем иным тоном, полным праведного возмущения и гордого достоинства. — И я вообще не обязан перед тобой отчитываться. Это не твоё дело. Аказа подозрительно прищурился, но продолжить гнуть своё Кёджуро ему не дал, резко сменив тему: — Нужно поскорее разобраться, что произошло, и вернуть всё, как было. Предлагаю начать с той реки.

***

— Я думал, между нами что-то особенное, — со вздохом протянул Аказа, сидя на траве, вытянув перед собой ноги и откинувшись на выставленные назад руки. — А ты… В нескольких метрах от него, закатав белые шаровары выше колен и согнувшись в спине, Кёджуро медленно бродил в воде, пытаясь нащупать что-то на дне. — Ты по-прежнему жив только потому, что я не в силах тебя убить, — холодно заявил он, не отрываясь от своего занятия. — Но почему ты не в силах меня убить? — Аказа перекатился на бок, улёгся, подперев голову рукой, и принялся с любопытством ленивого кота наблюдать за бесплодным копошением полосатого демона в реке. — Потому что между нами что-то особенное, Кёджуро. Между нами. А не между тобой и тем самодовольным болваном, увешанным побрякушками. Всплеск воды. Это демон выпрямился и, уперев мокрые руки в бока, сердито уставился на растянувшегося в траве истребителя. Его горящие жёлтые глаза метали молнии, а на круглом лице застыло осуждение. Было странно видеть себя таким, но Аказу это даже забавляло. Забавляло это диковатое сочетание собственной внешности и явно ренгоковских повадок: мимика, жесты, звенящий праведным гневом голос. Но ещё больше его забавляло, насколько Кёджуро было некомфортно в новом образе. Пока они сюда шли, он то и дело сутулился и стягивал на себе края жилета, пытаясь прикрыть оголённую грудь, словно они не посреди ночного леса находились, а на центральной площади города на виду у десятков и сотен глаз. И только в порыве этого самого праведного гнева, как сейчас, он забывал обо всём, грозно расправляя плечи и приосаниваясь. Насколько этот вид Аказе нравился, настолько же ему хотелось вновь его сломать. Заставить Кёджуро почувствовать себя неловко. Увидеть, как смущение разливается пунцовыми пятнами по лицу демона, в котором скрывался правильный и высокоморальный истребитель. Аказа высунул кончик языка, пробуя на вкус уголок губ Столпа. — Ч-что ты делаешь?.. — ещё пуще нахмурил Кёджуро розовые брови, а плечи его очаровательно дёрнулись, деревенея. — Прекрати. Аказа вновь облизал губы, на которые некогда мог только смотреть, но с которыми теперь был волен делать, что душе угодно. Медленно прошёлся языком сначала по нижней губе, задержался на секунду-другую в облюбованном ранее уголке, после чего показательно провёл по верхней и нахально улыбнулся, прихватывая зубами всё ещё влажный краешек нижней. Они были удивительно мягкими, эти губы. Разительный контраст с грубыми ладонями Столпа, измозоленными многолетними тренировками. — Прекратить что? — проурчал Аказа, и при звуке этих новых, несвойственных голосу Ренгоку ноток, по спине прокатилась волна мурашек. Он был готов поклясться, что не только у него, потому что Кёджуро тоже поёжился. — То, что ты делаешь! — тем не менее ответил он, мужественно беря себя в руки. — Лучше помоги разобраться с нашей общей проблемой. — Я и так помогаю, — невинное изумление Аказы шло вразрез его издевательской ухмылке. — Смотри сам, Кёджуро, смотри внимательно, как я помогаю нам избавиться от всех этих никчёмных предрассудков, что засели в твоей голове. Сейчас мы проверим, как отреагирует твоё тело на мысль… — он прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся, касаясь подушечками пальцев своих-чужих губ. — Начнём с чего-нибудь простого? Скажем, с мысли о нашем поцелуе. Воображение просить дважды не пришлось, и перед его внутренним взором с лёгкостью кружащегося в воздухе пёрышка возникла картина. Отрывок заветной истории без начала и конца. В прохладе ночного леса, на берегу тихой реки, он исследует эти необычайно мягкие губы своими, тонет в жаре чужого рта, вбирает в себя горячее дыхание, дыхание Пламени, и горит вместе с ним, сгорает дотла. — О! — Аказа открыл глаза и положил свободную руку на живот, но ладонь на одном месте не задержалась и заскользила вниз. — Я хорошо знаю это ощущение. Тягучее, томительное, всеохватывающее. И оно так быстро распаляет тебя изнутри, а я ведь всего лишь представил один невинный поцелуй, — он хитро ухмыльнулся, поглаживая большим пальцем твердеющий пах. — Как часто подобное воображал ты, раз твоё тело реагирует столь резво, словно проживало это тысячу раз? И как далеко ты заходил в своих тайных, грязных фантазиях, м? Не стесняйся, сегодня можем воплотить любую из них. — Хватит издеваться! — Кёджуро в панике выбрался из реки и, поскальзываясь на мокрых камнях, зашлёпал босыми ногами прямо к островку травы, на котором разлёгся Аказа. — Я… — напоровшись на невидимую преграду, он остановился всего в шаге, не зная, что делать дальше, а может, просто-напросто боясь предпринимать радикальные действия. — Прояви хоть каплю уважения к моему телу! Пожалуйста. — Хватит издеваться? — переспросил Аказа, вскинув брови, и с наигранно тягостным вздохом поднялся на ноги, приближаясь к тут же попятившемуся демону. — Кёджуро, ты должен меня, наоборот, благодарить за то, что я готов позаботиться о твоём теле так, как у тебя не хватает духу. Он бы мог ловко перехватить его и дёрнуть к себе, впечатывая. Мог бы повалить наземь, нависая и перекрывая пути к побегу. Мог бы взять его ладони в свои и провести их по самым чувствительным точкам как на своём, так и на чужом теле. Он прекрасно помнил, какую силищу хранил Ренгоку, а потому не сомневался, что сможет подавить любое сопротивление демона. Но Аказа не хотел так. Он хотел, чтобы Кёджуро сам подался ему навстречу. Чтобы всё, что ему оставалось, это просто сомкнуть вокруг него руки и принять в свои объятия. Спорить, упрямиться и махаться с Кёджуро Аказе нравилось лишь на поле боя. Здесь же ему хотелось полного и добровольного единения. Ему хотелось получать соразмерно отдаче. Поэтому вместо того, чтобы трогать Кёджуро, он продолжил манипуляции с доставшимся ему телом. Расстегнул верхние пуговицы пиджака и рубашки, отгибая края ворота, проводя кончиками пальцев невидимую линию по загорелой коже и очерчивая выступы ключиц. Будто говоря: «Вот она, тропа, которую бы я проложил поцелуями и усеял алыми следами укусов». Конечно, если бы Кёджуро прямо сейчас сорвался с места и дал дёру, сбегая и скрываясь во мраке ночи, то ничего бы не оставалось, кроме как смириться со своим поражением. Но Кёджуро врос в землю. Помимо плена демонического тела, он словно очутился во власти нерушимого оцепенения и во все глаза таращился на руки, которые плавно, пуговица за пуговицей, двигались вниз, обнажая всё больше. Полосатая грудь вздымалась в неровном, учащённом дыхании, которое иссушило приоткрытые губы демона. Кёджуро был в прямом и переносном смыслах зачарован происходящим, и Аказа гадал, как далеко он успеет зайти в своём маленьком спектакле. Где находилась та точка, достигнув которой, Кёджуро сорвётся — либо в пропасть, к Аказе, либо прочь, в спасительное бегство? Белый ремень выскользнул из тихо звякнувшей пряжки и потянул следом за собой податливую ткань расстёгнутых штанов, открывая верхний край фундоши, над которым начиналась дорожка золотистых волос. Аказа собирался нырнуть под светлую ткань, натянутую эрекцией, но его запястье крепко обхватили тёмно-синие пальцы. Холодные и всё ещё мокрые после реки. Вот она, та самая точка. Граница выдержки Кёджуро. — Это неправильно, — еле слышным шёпотом выдохнул он голосом демона. — Неправильно, я… Я вижу себя. Настал черёд Аказы цепенеть. Он был готов услышать что угодно. Какую-нибудь очередную смехотворную отмазку, гневное восклицание или скучную мелодию старой шарманки о демонах и о том, какие они плохие и низкие существа. Но то, что эхом зазвенело в его ушах, переворачивало всё с ног на голову. — Разве тебе самому не странно? — Кёджуро сильнее стиснул его запястье, останавливая движение руки, но не отнимая её от пышущего жаром паха. — Не неуютно? Смотреть на самого себя, в то время как сам находишься вне своего тела, а значит, не чувствуешь то, что чувствует оно. Этот вопрос заставил Аказу задуматься, но лишь на несколько мгновений. Потому что в его мире всё было намного, намного проще, чем в лабиринтах разума Кёджуро, в которых тот так любил плутать. — Мне достаточно того, что это ты и я, — Аказа нехотя высвободил руку и поднял её перед собой, прижимая к области сердца на груди стоящего перед ним демона. — И мне неважно, чьими глазами я вижу, покуда знаю, что мы делим одни и те же ощущения на двоих. Они ведь одни? Под его распластанной ладонью — беснующийся ритм. Кёджуро судорожно сглотнул и кивнул. Аказа подавил бурю ликования мягкой улыбкой. — Закрой глаза, — попросил он, кладя обе руки на плечи мужчины и оглаживающим движением стягивая с него лиловый жилет. — И представь, что ты в своём теле. Я больше ничего не буду говорить, чтобы ты не слышал своего голоса. Поэтому дальше придётся доверять только своим ощущениям. Кёджуро колебался не дольше нескольких секунд, после чего сомкнул густые розовые ресницы и покорно позволил Аказе надеть на себя более привычные рубашку и пиджак. Аказа оставил их расстёгнутыми и набросил на плечи демона белый хаори. Лиловый жилет же забрал себе. Как и руки Кёджуро, которые он положил на свою талию, чтобы мужчина мог представить, будто демон не сковывает его разум клеткой, а стоит перед ним в хорошо знакомом одеянии. И прижимается к нему, и мягко целует губы, словно позволяя привыкнуть к своему вкусу. Руки на его талии осмелели, жадно обвивая, сгребая в объятия. И Аказа тоже закрыл глаза. Не потому, что его терзали похожие беспокойства, а потому, что стон, который вдохнул в него Кёджуро, такой сладостью согрел рот и осел на языке, что Аказе захотелось так же. Захотелось испытать всю ту палитру впечатлений, что открывалась только в кромешной темноте, в которой главенствовало осязание. В этой темноте они заново изучали друг друга через проникающие под одежду прикосновения, поглаживания, ощупывания. В этой темноте Аказа прекрасно ориентировался, укладывая избавленного от штанов Кёджуро на траву, раздвигая его ноги и устраивая на себе. На пути к его члену, обжигающе горячему и беззастенчиво текущему, всё в той же темноте он наткнулся на его руки, тянущиеся за самоудовлетворением. И тянущиеся явно по старой привычке. Аказа коварно улыбнулся. Мысль об истребителе, в исступлении доводящем себя до пика наслаждения, пока никто не видит, с новой силой скрутила тугой узел внизу живота. В штанах безжалостно ныло, а с языка так и норовил сорваться вопрос. Нет, сотня вопросов, которые заставили бы Кёджуро сгореть со стыда или удивить Аказу более неожиданной реакцией. О ком он думал в те минуты, когда водил своей мозолистой ладонью по члену? Действовал ли быстро, желая как можно скорее снять напряжение и забыть о приступе распутства, или растягивал ласки, предаваясь фантазиям? Растягивал ли при этом себя второй рукой или пока что не успел узнать о существовании ещё одного способа получения удовольствия? О чём думал после? Как часто это случалось? Но Аказа не проронил ни звука, потому что обещал молчать. А ещё он так и не открыл глаза, потому что знал — сейчас полыхающих смущением щёк Столпа ему не увидеть. Он спросит потом. Обязательно спросит. Пока же Аказа задался целью сделать всё, чтобы вытеснить из фантазий Кёджуро всех, кому там было не место; чтобы впредь Столп, если ему вдруг вновь захочется себя самостоятельно ублажить, думал только о нём. Вжикнул вылетевший из петель ремень. Белая кожаная лента опутала запястья Кёджуро, надёжно сводя их вместе. Аказа навалился на мужчину всем телом, заводя его связанные руки вверх и за голову. Прижимая к земле и красноречиво намекая, чтобы там они и оставались. Прежде чем вернуться в прежнее положение, он впился в губы Кёджуро глубоким поцелуем и напоследок прошёлся языком по верхнему ряду зубов, цепляясь за острые клыки. На долю секунды забываясь и представляя, что они действительно принадлежали Кёджуро. Обхватывающие Аказу ноги крестом сложились за его спиной и подтолкнули вперёд. Изнывающий от возбуждения член уткнулся в напряжённые ягодицы, которыми Кёджуро тут же принялся нетерпеливо елозить по плотному слою ткани. Будто он один томился в мучительном ожидании. Будто ему одному не терпелось поскорее размыть сковывающие их физические границы и слиться в едином движении, в едином дыхании. Будто он один хотел. В отличие от него, Аказе не стыдно было признаться, сколько раз его собственное воображение рисовало подобную картину и сколько раз в штанах становилось тесно при мысли об истребителе в пламенном хаори. Каждую ночь с момента их самой первой встречи — хотя бы раз он думал, представлял, грезил. О податливом теле под собой, о непокорном пламени в руках, об искусанных припухших губах и истерзанных хваткой Столпа боках. Ради этого Аказа бы даже регенерацию свою приглушил на время, чтобы сберечь на себе все следы удушающей силы, которой он бы безоговорочно уступил. О, он бы принял любого Кёджуро: нежного, жестокого, заботливого, беспощадного. И даже такого, который был сейчас перед ним. Забывшего о своих недавних переживаниях и тихо постанывающего не своим голосом, пока Аказа оглаживал смоченным слюной большим пальцем узкий вход. Задержавшего дыхание, когда указательный проник внутрь, осторожно преодолевая сжавшееся кольцо мышц сначала на одну фалангу, затем на вторую, проталкиваясь дальше. Трогательно вздрогнувшего, когда к делу подключился средний палец. И всхлипнувшего, когда Аказа согнул оба внутри него и надавил. Он не видел, но почувствовал, как Кёджуро изогнул спину, выгнулся дугой — навстречу ночной мгле и пустоте, которую Аказа не имел никакого права не заполнить собой. Подавшись вперёд, он облокотился на левую руку, врезаясь в прохладную траву, и накрыл демона всем своим телом. Тот мотнул головой в сторону, подставляя шею рваным поцелуям и влажному языку. Под тяжёлое шумное дыхание было очень удобно подстраивать движение пальцев, что всё ещё тонули в жаркой глубине, раздвигали плотные стенки и разгоняли скованность мышц. Несмотря на все усилия, третий палец вошёл труднее, практически втиснулся, что незамедлительно повлекло новый стон. Не удовольствия — боли, которую выдал резкий вдох сквозь стиснутые зубы. Пришлось оставить заласканную шею и вновь принять вертикальное положение, чтобы добавить слюны и завершить подготовку. Иначе они оба свихнутся. Аказа так точно. Доставшееся ему тело было натренированным и выносливым. В сражениях. В сексе ему тренировок явно не доставало. Аказу, с одной стороны, это открытие несказанно радовало, однако с другой, создавало определённые сложности. Кончить в истребительские штаны, а не в истребителя, вытраханного до потери пульса? Он этого просто не переживёт. Поэтому хорошо, что этому самому истребителю досталось тело, которое справлялось с болью лучше человеческого. Как только влажные пальцы выскользнули из него, Кёджуро свёл ноги, стискивая Аказу бёдрами в безмолвном протесте. Успокаивающе, Аказа огладил треугольник косых мышц живота, после чего подхватил Кёджуро под одно колено и закинул его ногу себе на плечо. Высвобожденный из фундоши член лёг в ладонь тяжело, увесисто. Водя по всей его длине, Аказа чувствовал каждую венку, выпирающую из-под тонкой кожи. И он поклялся себе, что позже, когда всё вернётся на свои места, он так его вылижет, что Кёджуро стоять на ногах не сможет. Он всё ещё не смел смотреть, а потому воображение разрывало на части сладостная двойственность — прикосновения к чужой плоти воспринимались как прикосновения к себе. Интересно, отдавал ли отчёт в происходящем Кёджуро, сходил ли с ума от тех же мыслей, или окончательно сдал своё сознание в плен тела? Поудобнее перехватив ногу на своём плече, Аказа потёрся сочащейся головкой о внутреннюю часть бедра, а губами прижался к коленному сгибу, ловя волну мурашек, прокатившуюся по коже демона. Новая волна изогнула Кёджуро нетерпением, когда член шлёпнулся о его промежность, прошёлся вниз и упёрся между раскрытых ягодиц, смазывая вход. Тишину, до сих пор прерываемую лишь стонами, которые не удавалось сдерживать, глубоким дыханием и шорохом одежды, вминаемой в землю, нарушил голос Аказы, который сам Аказа едва узнал. Кёджуро произнёс его имя с надрывом, словно сами слоги трещали по швам и рассыпались на осколки звуков. — Аказа, пожалуйста… Растирая по всей длине члена слюну, Аказа невольно открыл глаза, реагируя на зов, и на мгновение замер, с трудом осознавая реальность. Ещё недавно ровный и зелёный, лесной ковёр под запрокинутыми за голову руками демона превратился в месиво из комьев земли и разодранной в клочья травы. Тёмно-синие пальцы зарывались всё глубже — Кёджуро хватался за хлипкую опору из последних сил, оставаясь послушным даже в пьяном тумане. Однако глаза его были широко распахнуты. Горящие жёлтым, они буравили далёкую бездну неба, видневшуюся за узорными кронами деревьев. Розовые ресницы трепетали, а из внешних уголков глаз тянулись едва заметно поблескивающие дорожки. Аказа моргнул, выходя из кратковременного транса, и аккуратно толкнулся вперёд, вводя налившуюся красным головку в задний проход. Кёджуро подбросило так, словно Аказа вонзился в него разом и без предупреждения. Он хватанул ртом воздух и запрокинул голову — кадык дрогнул между тёмными полосами на горле. Края истребительских рубашки и пиджака совсем сползли вниз, оголяя полосатую грудь и твёрдо стоящие соски. Аказа не мог оторвать от этого зрелища взгляда, заворожённо следя за тем, как сжимаются в кулаки чернильные пальцы, как его тело во власти сознания Кёджуро изламывает всё сильнее по мере погружения. Это… было странно, Кёджуро был прав. И Аказа был совсем не в том состоянии, чтобы адекватно оценить, насколько сильно это заводит его в сравнении с куда более понятной картиной, которую выстраивал перед его внутренним взором мозг. Поэтому Аказа зажмурился, сильно-сильно, и качнул тазом вперёд, добирая оставшееся расстояние и выбивая из лёгких Кёджуро последний воздух. К тихо шелестящим кронам деревьев взвился и растаял в вышине полувскрик. Что-то затрещало и хлестко лопнуло. Дезориентированный, Аказа приоткрыл глаза, в поле его зрения тут же угодило движение. Обессиленно, будто не он только что разорвал несколько колец кожаного ремня, Кёджуро вслепую тянулся к нему освобождёнными руками. Нога, давящая на плечо, поползла вниз, и Аказа подхватил её, чтобы смягчить падение. Потому что Кёджуро, очевидно, едва соображал, и подобные резкие движения могли только навредить. Плавно опустив его ногу на землю, он наклонился вперёд. Полосатые руки тут же обвили шею. Горячее дыхание запуталось в распущенных волосах, когда Кёджуро пробормотал что-то ему на ухо слабым шёпотом. Подхватив его под поясом и между лопаток, Аказа осторожно поднял демона, прижимая к себе, и устроил на своих бёдрах. Ещё один вздох — на сей раз облегчённый — опалил его ухо. Аказа поймал губы Кёджуро своими, желая отвлечь и позволить привыкнуть к распирающему ощущению внизу. Он больше не дразнился. Не испытывал границы Ренгоку в стремлении высечь из него искры эмоций, как раньше, когда играючи водил языком по губам и краешкам клыков, то углубляясь, то, стоило Кёджуро начать отвечать, отстраняясь и принимаясь невинно посасывать губы. Нет, сейчас Аказа целовал беззаветно, и внутри всё взрывалось от того, с какой открытостью Кёджуро его встречал. Язык свободно проскользнул внутрь, сплетаясь с чужим языком; дыхания слились в одно, судорожное и переполняющее, и Аказа захлёбывался в нём, жадно глотая стоны, источник которых стало невозможно различить. Он умудрился упустить тот момент, когда обжигающая теснота ожила и задвигалась по его члену. Очнулся лишь после того, как Кёджуро отстранился от его губ и уткнулся лбом в его лоб. И следом же наступил другой момент. Момент неожиданного осознания. Всё это время Аказа считал, будто это он подводит Кёджуро к краю обрыва. Он раскрывает ему глаза на правду и вынимает из потаённых уголков души желания, которые тот упрямо отрицал. Он верил, что это он был тем, в ком Кёджуро так нуждался, кого ему так не хватало. Но правда была в том, что это был Кёджуро. Это всегда был Кёджуро, в ком так отчаянно нуждался Аказа. Как в воздухе. И хотя своих желаний он нисколечко не отрицал, у края обрыва он очутился только потому, что последовал туда за Ренгоку. Как мотылёк за фонарём. Он распахнул веки, желая взглянуть на свой фонарь и прильнуть к нему, чтобы сгореть, но реальность вновь раздвоилась. Аказа увидел плотно сомкнутые, слипшиеся от влаги розовые ресницы и сосредоточенно сведённые тонкие брови, через которые тянулись тёмные полосы. Лицо, наполненное обречённой серьёзностью, чистым наслаждением, хрупкой уязвимостью. Лицо, в которое он смотрел как в зеркало. Аказа был уверен, что выглядит сейчас точно так же. Одни и те же ощущения на двоих? Нет. Определённо нет. Но вот чувство — одно. Кёджуро казался пламенным океаном, чьи могучие волны охватывали, омывали и утягивали всё дальше и дальше в пучину. Аказа взялся за его ягодицы и с наслаждением смял, направляя вниз, подмахивая своими бёдрами навстречу, извлекая из Кёджуро звуки, от которых нещадно вело, и кружило, и уносило. Их руки снова столкнулись — и снова в том же месте. Кёджуро обхватил свой член раньше, но это не остановило Аказу от того, чтобы присоединиться. И это — очередное — совместное действие поднимало со дна всего его существа нечто настолько необъятное и мощное, что Аказа ощутил себя на его фоне ничтожно крошечным, подобно одинокому причалу перед лицом надвигающегося цунами. Обхватив Кёджуро за талию одной рукой, Аказа чуть приподнялся на коленях и с силой толкнулся в него. Погружённый до основания орган отчаянно запульсировал, делая напряжение до помутнения невыносимым и роняя Аказу за грань трезвого ума. А Аказа уронил Кёджуро. Повалил обратно спиной на траву, развернул и согнул, увеличивая угол проникновения. Размашисто вонзаясь, он не обращал никакого внимания на обжигающую бёдра боль, пока не излился в лихорадочно сокращающуюся вокруг него глубину, глуша утробное рычание на полосатой груди. Боль, впрочем, быстро стихла. Остались лишь приятная истома, разливающееся где-то внизу тепло и щекочущий раскалённую, покрытую испариной кожу холодок ночного воздуха. Аказа разлепил глаза, с трудом, будто пьяный, фокусируясь на раскинувшихся над ним деревьях. И пока еле ворочавшиеся в его голове мысли складывали два и два, что-то тяжёлое зашевелилось на его груди. Тяжёлое и пышущее жаром. Прошипев что-то неразборчивое, Ренгоку сел. Лиловый жилет на его плечах смотрелся до смешного нелепо. А вот сочащиеся кровью ссадины, оставленные на бёдрах им же самим, пускай и руками Третьей Высшей, смеха не вызывали. Впрочем, как и сильного беспокойства. — Кто-то перестарался, м? — демон, наконец-то в своём теле, перевернулся на бок и потянулся к одной из ссадин. Стерев каплю крови, он сунул указательный палец в рот и с показным наслаждением его облизал. Кёджуро, то ли ещё не свыкшийся с возвращением в родное тело, то ли пребывающий в шоке от всего, что с ними произошло за последние пару часов, молчал и просто смотрел. Аказу это, признаться честно, немного тревожило. Самую малость. Но, прежде чем он успел прощупать почву каким-нибудь колким комментарием, Кёджуро подал голос: — Верни мне мои вещи, — попросил он, снимая с себя жилет. — Ах, Кёджуро, это совсем не то, что ожидаешь услышать сразу после секса, — шутливо пожурил Аказа. Пиджак и рубашку, впрочем, он всё же отдал без промедления. Вдруг человеческое тело остывало в ночной прохладе куда быстрее. Однако Кёджуро не торопился одеваться. Вместо этого он скомкал свою рубашку и принялся стирать ею с живота демона белесые пятна, оставленные оргазмом, который Аказа, переживая свой, не заметил. Аказа не знал, как на это реагировать. Не на пропущенный оргазм любовника, а на его странный жест заботы. Он даже не знал, почему он казался ему странным. Считанные минуты назад подобная мысль бы даже не пришла ему в голову, потому что в то время чувства Аказы были кристально чисты и ясны — они с Кёджуро занимались любовью и не существовало в мире ничего, что могло бы их разлучить. Но это было в том, другом мире, где они даже не были в своих телах. Теперь же всё вернулось на свои места и вот-вот вновь обретёт привычные краски и очертания. В этом — привычном — мире истребитель не будет заботиться о демоне. Кёджуро отбросил рубашку в сторону и пододвинулся к притихшему Аказе, обнимая и притягивая к себе. Очередной странный, неожиданный жест, который лишил дара речи. Но ненадолго. Потому что Аказа не умел долго молчать. — Это и правда было странно… — признался он, поудобнее устраиваясь на груди Кёджуро и вслушиваясь в успокаивающий ритм его сердца. — Вроде бы это я тебя трахнул, но такое ощущение, будто трахнули меня. — Ммм, — промычал Кёджуро ему в макушку. — А у меня сейчас такое чувство, как будто я съел самый вкусный в мире бенто, но, хоть вкус ещё и стоит во рту, в желудке по-прежнему пусто. Аказа моргнул, переваривая услышанное, а затем прыснул. — Значит, — хитро улыбнулся Аказа, — надо будет обязательно тебя ещё раз накормить. — Мы ведь сейчас не про бенто? — осторожно уточнил Кёджуро, и в тоне его было столько искренней озадаченности, что Аказа не выдержал и снова рассмеялся. Может быть, в привычных красках и очертаниях этого мира всё же появятся несколько новых.