Те, кому наплевать

— Но, по крайней мере, ты остался в живых. — Нет, не это крайняя мера. Погибнуть всегда проще: от рук насильника, после всего того кошмара; упав с гимнастического снаряда, зная, что ты уже никогда не сможешь того, что мог. Сломанные кости, переломанные жизни, изнасилованные чувства. И только лишь одна цифра в медицинской карточке, означающая степень инвалидности души и тела. © _____________________________________________________________________________________ Я не люблю весну. Она грязная, медлительная в отношении близости и тепла, то ли холодная, то ли жаркая. Растрачивающая попусту укороченные ночи. Присыпанная белым и чистым, даже искрящимся, но под этой глянцевой оболочкой только грязь и бутылки из-под вчерашнего спиртного. А еще жала шприцов с отравленной СПИДом кровью. ВИЧ-инфицированный март. Синяя. Последнее время я думала о ней больше, чем дозволено. Но не сейчас. Сейчас в моей голове беспроводная тишина с безлимитной немой прослушкой «Still loving you*». Я бы рассказала вам абсолютно все, только об этом говорить не стоит. Прекрасно! Чертов водитель, надеюсь, ты видел мой средний палец? Это как нужно было проехать, чтоб не обрызгать, а облить меня из лужи! Вот и грязевая ванна, полцены. — Сколько агрессии! — я услышала смешливый тон. — Так как тебя зовут? — спросила Аня. — Ол-Олег… — отчего-то ляпнула я. Я Оля, но так уж сложилось, что у меня слишком, м-м-м, креативные друзья, и им «Вещий Олег» больше пришелся по нраву. Впрочем, как и мне. Никогда не любила свое имя. Не знаю почему. — Приятно. Она была одна. В холод, под мокрым снегопадом — полудождем. Она подкатилась ко мне, крутя колеса коляски руками в митенках. Волосы имели такой вид, будто прическу ей делали воспитанники детского садика, а после сие творение залили силикатным клеем. — Ты Аня? — Да. Я не знала, что сказать. Вроде хотелось многое узнать, а в глотке пересохло так, как если бы туда засунули мини-пустыню. — Олег, а мне нужно быть на Дмитровке 10. — И? — Я ни хрена не в куре, где я нахожусь. — Ты хотела сказать: «Не в курсе»? — Я хотела сказать «в куре». Это либо произошло от «укурен», либо от «куры-гриль». Тут есть пункт «Огалделые географы ищут новую жертву для общения с картами местности»? Или 2гис? — Не-а. — Черт, — Аня, ничего не сказав, проехала мимо меня в неопределенном направлении. — Ты куда? — На поиски счастья. — Сопроводить? Она остановилась, выдерживая паузу между нотами, прислушиваясь к своим мыслям. — Да, но ты ведь тоже не знаешь дорогу. — В этом вся фишка, — сказала я, вытаптывая путь на свежих влажных сугробах, догоняя ее. Я правда понятия не имею, где эта таинственная Дмитровка 10. Эх, не быть мне таксистом, а я ведь так люблю желто-черные шашечки! Мы блуждали по белеющим улицам. Я ощутила, как становится трудно дышать. Это знакомое чувство туго затянутого горла. Я хотела сказать об этом Ане, но из груди вырвались ужасающие хрипы, как у Мэрилина Мэнсона в некоторых треках. — Что случилось? Ты умираешь? Ты ведь уже вписала меня в завещание? Оно заверено у нотариуса? Меня гнет пополам, в глазах темнеет… — … У… ххкхкх… м… ня… ккххкхкк… аст… ххх… — Еб**ь! Астматик! Ингалятора нет, да? Не только его — нет сил ответить. — Так, успокойся. Задержи дыхание, переведи стрелки в другую сторону, представь, что ты пловец, а это финальная дистанция, каждый вдох — потеря заветных секунд! Нет сил сказать… — Не подыхать! Меня же загребут как свидетеля! Хочешь сладких апельсинов? Хочешь, я прибью соседей? Сил… нет… — Знаю! Пой! Попробуй спеть хоть что-нибудь! Вместе! Я ви-и-ижу свежие шра-а-амы!.. — На… хккхкхк… гла… хххкхкхк… дкой как-кхкхк барх-хххккх-ат… спине. — Вот! — Хххкхккх… Где твои, кх-кххк, крылья… Которые нравились мне. — Е-е-е! Чувак, сработало. Ты не мертвяк! — она просто пылала счастьем, выраженным в перекошенной улыбке на пол-лица. А я сидела на корточках, сжавшись в комок спазмов и дикой боли, схватившись за шею. Всколоченные волосы полностью закрыли глаза, налитые органическим миксом воды и соли. Было одинаково тесно и необъятно просторно. Клаустрофобия, по ошибке начавшаяся в бескрайних льдах Арктики. Тянулись мгновения, застывая снежинками в токсичном воздухе. Карабкаясь из внутривенной заторможенности наружу. Тугая боль стискивает ребра. Мой внутренний альт полностью расстроен неумелой игрой в чью-то потерянную жизнь. Она молчала, слегка наклонив голову, не слишком пристально всматриваясь в мое лицо. Я не видела ни единой эмоции. Ни одна мимическая струна не дрогнула. Абсолютная тишина. И укутанный в белоснежную стекловату город. И ультрамариновая ты.

***

Все было в тумане. Не помню того, как мы дошли все-таки до той самой Дмитровки. Помню, что дом был гораздо ближе, чем казалось (помог прохожий парень со всезнающим дубль-гисом на телефоне). Мы очутились в маленькой квартирке, настолько тесной, что, казалось, она срисована с домиков Хоббитов из «Властелина колец». Самое интересное, что на крыльце заезд для инвалидов был предусмотрен, а в самом подъезде — нет. Видимо, после «отпевшего» домофона у них вырастали крылья, по мнению верящих в чудо строителей. Как бы Аня сама взобралась по ступеням — загадка. Честно говоря, на мое предложение помочь я получила подробную инструкцию о том, куда мне следует отправиться, а именно — в долину половых органов. Ей пришлось отступить, гыркая на меня сквозь зубы. Странная она. В квартире не было горячей воды, и пальцы, без того замерзшие на улице, окончательно одеревенели под ледяными струями. Кожу предательски защипало. — Чай? — донеслось из-за белой двери, краска на которой местами потрескалась тонкой сеточкой так, что ее легко можно было отщелкнуть от дерева. Прямо как побелевшую кожу на моих руках. — Кофе, — вся моя жизнь была связана с этим ароматным зельем. Кроме того, что я его обожаю, я еще работала полгода в кофейне, а в детстве мы с мамулей вырастили самое настоящее кофейное мини-деревце. Не представляю, откуда мама достала саженцы, но один прижился. Потом его продали, когда денег совсем не было. — Не покидай меня. Ты ушла в себя. Аня подала мне горячий, источающий пар и неимоверный запах напиток с нежной, похожей на маленькое облачко, пенкой. Бульк-бульк. — Спасибо. Наступило время тишины. Я изучающе смотрела на стены с выгоревшими, усеянными влажными пятнами обоями. Какой-то странноватый рисунок на них. Стол, стулья совсем обыкновенные, изрисованные карандашом и заляпанные корректором. В школе я любила писать на партах одноразовые шпоры. — Ты пугаешь меня, когда смотришь взглядом зомбаря… — тихо сказала Синяя. Наверное, я сижу вот так, не двигаясь, уже достаточно долго. Надо что-то сказать. — Как дела? — самая тупая фраза, высосанная из пальца в данный момент. — Ты видишь. Мне отчего-то стало не по себе. — Да ладно тебе! Знаешь, почему ты пошла со мной? Я не ответила. — Это очевидно. Я инвалид, я в курсе. Тебе банально захотелось сделать доброе дело — пожалеть меня. Помощь как отпущение грехов. А еще ты совершенно не подумала, что я могу завести тебя в темный подъезд, где мой сообщник долбанет тебе по башке и заберет ценности или еще что-то сделает… Опять же, потому что я инвалид. И это не истерика. Поверь, мне есть, кому выговориться. У тебя же в голове сейчас такие вопросы: «Как и когда это произошло? Что за диагноз?» — Тебе когда-нибудь хотелось поцеловать человека своего пола? — Что? — опешила Аня. — Ничего, я люблю ананасы в баночке, — произнесла я почти шепотом, опустив глаза. Я старалась не смотреть на нее, потому что она говорила истинную, режущую глаза своей чистотой правду. Но думала я не о том. Мне просто очень хотелось кислотно-желтых ананасов, пропитывающих рецепторы языка сладковатым соком. Она рассмеялась. Я впервые увидела у нее настоящую широкую улыбку — не усмешку, не кривую ухмылку. Аня сказала в ответ: — Я тоже их обожаю, — а потом добавила: — прости, это нервы. Я импульсивная, серьезно, не мне же судить о твоих тараканах в голове. Но, судя по вашим вопросам, мадмуазель, они там устраивают митинги в защиту ЛГБТ. — У тебя резкие перемены настроения. — Привыкнешь, — сказала она, — вот мой брат не мог привыкнуть, что я храню головы и прочие части тушек своих жертв в морозилке. Видите ли, к ним пельмешки примерзают, фиг отковыряешь. Да и о мачете мое он частенько спотыкается… Не, я не про испанского дядю, расхаживающего в одних усах и сидевшего за то, что он «плохиш» из детского фильма, я про такой бо-ольшущий нож на случай зомби-апокалипсиса. Перебей меня, пожалуйста! — протянула она молящим тоном. Вот шиза, я обычно разговорчивая, даже псевдофилософией страдаю, но не с ней. Нет, перейдем на ты — с тобой. — Я не знаю, о чем говорить, — честно ответила я. — Давай я дам тему, если ты дашь мне зажигалку, — ты достала из настенного шкафчика, повешенного низко для твоего удобства, белую пачку сигарет. Вспомнилась песня Цоя**. — У меня ее нет. — Она на холодильнике. От меня ее прячут наивные люди. — Курить вредно. Могут быть проблемы со… — Плевать. Я встала на цыпочки, но не дотянулась. Пришлось взять табурет, придающий смысл понятию «на ладан дышит». Нашарила зажигалку в обилии не вытираемой пыли и протянула ее тебе. Вспомнив наше первое столкновение, я спросила: — А как же «не дыми на меня»? — Тогда я бросала. Теперь я снова сую всякую дрянь в рот. У меня «покурил — бросил» происходит с некоей ужасающей периодичностью. — И отчего же ты вновь начинаешь курить? — Всегда по-разному: либо все слишком круто, либо все слишком хреново. — А сейчас как? — Сейчас просто «слишком», — ответила ты и затянулась. Я перевела взгляд с тебя на мои детские желтые наручные часы с Микки Маусом, а ведь инициалы М. М. есть у многих: Минни Маус, Эминем, M&Ms, Мэрилин Монро, Мэрилин Мэнсон… Поздно. Я уже час назад должна была быть дома, в своей кроватке. — Как ты думаешь: каково звездам в темном космосе, вдали друг от друга? — поинтересовалась Аня. Вот и тема для разговора. — Неплохо. Мне пора уходить. — Зачем? Оставайся. Это же твоя жизнь, распоряжайся ей, как хочется. На улице холодно, там всякие дедули, переодетые в жутких бабуль***, ходят по темным кварталам. А вдруг один к тебе пристанет и потребует… бисквитных печенек? А у тебя-то их нет! — Из личного опыта, да? Так я могу в них запульнуть воображаемой баночкой несуществующих ананасов! Только там череп проломится, мозги растекутся, кровь… — Вот ты вначале ограничиваешься парой слов во фразе, а после тебя распирает, будто тарелку с заварной лапшой «Ролтон», целой вермишелью слов! Вот как так? — ты округлила глаза в невообразимом удивлении. — Вот так. У меня раздвоение личности. Ну, я пошел? — да, я говорю и от мужского лица, я же Олег! — Пошел ты, — парировала ты. Я поблагодарила тебя за кофе и вышла, захлопнув за собою дверь. Я не знаю, сколько ступенек пересчитали мои ноги, сколько шагов в трех этажах, проезжаемых в лифте. Я нажала на кнопку домофона, последовал противный тонкий как леска писк. Ветер тут же бросил в лицо порцию мельчайших кусочков льда, больно колющихся миллиардами наноиголочек. Стало гораздо темнее. «А я ведь даже не догадываюсь, как дойти до дома!» — запоздало промелькнуло в голове. Денег на такси у меня не было, и я, с надеждой на удачу и старика Хотабыча, пошла по улице в поисках метро. Надеюсь, оно возникнет на моем пути скоро, а то очень холодно. Без тепла я превращусь в никогда не стареющую модель тела человека с застывшей кровью и неиспользованными внутренними органами. Отопление — это режим ускоренной разморозки человека. Хочу в микроволновку. Или к морю. Мне без разницы, лишь бы в тепло. А еще к тебе. Нет, эту мысль лучше смять и сжечь, как старый конспект по филологии. Губы превращаются в жеванные красные ошметки. Клочки света залазят в зрачки, словно маленькие осы и жалят неестественно ярким свечением. Я не люблю весну. ___________________________________________________________________________ *Scorpions — Still loving you — превосходная песня, под которую написана первая часть главы. **Цой — Пачка сигарет. *** Вспомните сюжет фильма Астрал 2.