Мартышка и трудный выбор

В сарае пахнет тёплой пылью и густой чёрной смолой, которая от жары проступает на деревянной дверной раме. Маришка часто спорит с Котом и с двоюродными братьями, что это за смола. Она думает, что что-то вроде камеди, мальчишки утверждают, будто это дёготь, гудрон или даже битум. Смола липкая, противная, она не сколупывается комком, в отличие от камеди, а только застревает намертво под ногтями. Зато на ней можно выдавливать узоры. Сейчас Маришке не до узоров. Она подходит к задней стенке сарая и смотрит на огромный рулон парниковой плёнки. Ещё вчера его тут не было. Маришка аккуратно трогает толстую голубоватую плёнку. Прочная, хорошая. Уж наверное дедушке не нужен весь рулон! Парник-то вон какой маленький, низенький, даже Маришка с трудом в него пролезает, как огурцы разрастутся. На него и половины рулона хватит за глаза. Маришка решается. Большие металлические ножницы приятно холодят руку, лезвия уверенно скользят, разрезая плёнку. Даже щёлкать ими не надо! Маришку так восхищает эта податливость плёнки, что она отрезает ещё кусок. Пригодится. Из такой чудесной плёнки что угодно можно сделать. Можно прикрывать ею секретики — это лучше, чем искать подходящие стёклышки. Можно застеклить окна в кукольном домике из обувной коробки — и что, что Маришке уже по возрасту не положено играть в куклы! Можно… — Ах ты!.. — восклицает дедушка. Маришка обмирает. — Вредитель сельского хозяйства, вот ты кто, — говорит дедушка. Ножницы в руке тяжёлые, неподъёмные. Маришка бросает их на дощатый пол. Дедушка подходит и отбирает у Маришки отрезанные куски плёнки, сердито зашвыривает их в угол. Плёнка лёгкая и падает мягко, медленно, не попадая в дедушкино настроение. Маришке кажется, что теперь дедушка сердит и на плёнку тоже. Он берёт Маришку за плечо, разворачивает и сильно, обидно шлёпает. Маришка жмурится и терпит. Дедушка продолжает шлёпать крепко и быстро, даже подышать не даёт. Наконец отпускает, смотрит на криво отрезанную плёнку, качает головой: — Хулиганка! Маришка шмыгает носом. Ей жутко стыдно. Кажется, будто на неё нашло какое-то затмение. Ну как можно было взять и отчекрыжить кусок плёнки? Да ещё и не зная толком, для чего он нужен, не имея на него никаких конкретных видов, просто из жадности! Дедушка уходит, и Маришка, бросив прощальный взгляд на испорченную плёнку, тащится за ним, чтобы извиниться. Дедушка идёт в самый угол сада, туда, где буйствуют кусты малины. — Деда! — робко зовёт Маришка. — Ишь, пришла, — говорит дедушка и нагибается. Возле малиновых плетей травы высокие, нескошенные: лебеда, вьюнки, пустырник, собачья мята, осот, иван-чай, крапива. Маришка смотрит, как дедушка уверенно обрывает у самой земли злые колючие стебли. Не может быть! — На забор обопрись, — велит дедушка. Маришка яростно мотает головой. Ни за что в жизни она не станет покорно стоять и терпеть порку у всех на виду! — Марина. Маришка не сводит с дедушки недоверчивого взгляда и делает шаг назад. Он же её уже отшлёпал! Она же всё поняла, она же извиняться пришла! А он её крапивой! Дедушка ловит Маришку за руку, рывком разворачивает и прижимает к забору. Маришка краем глаза видит бредущих из магазина бабок с тяжёлыми авоськами. Взмывает вверх юбка, врезаются в тело трусы. Дедушкина рука тянет их почему-то вверх, а не вниз. Маришка не успевает этому удивиться. Пышный пучок крапивы охаживает её тело, начиная с частично заголённых ягодиц и спускаясь ниже, до самых колен. Маришка опускает голову, отчаянно цепляется за забор руками, жмурится, чтобы не видеть любопытных взглядов. Бабки уже совсем близко, Маришка слышит их голоса. Крапива гуляет по ногам сверху вниз и снизу вверх, стегает почти бесшумно и обманчиво мягко. Маришка кусает забор. У него противный замшелый вкус. На Маришке юбка в горошек — и сама Маришка теперь тоже в горошек. Дедушка, наверное, подслушивает её мысли, грозит: — В следующий раз на горох поставлю! Маришка захлёбывается плачем. Она не слышит, что говорят с улицы бабки и что отвечает им дедушка. Весь мир смывает слезами, Маришка остаётся наедине со своей обидой и убегает, едва дедушкина хватка ослабевает. Сначала Маришка пытается утешиться в дальнем уголке сада, где гамак. Ложится, елозит напоротым по брезенту, старательно поправляет трусы, пытается перевернуться на живот. На животе в гамаке неудобно. Маришка слезает, оглядывается. Дедушки нигде не видно. «Наверное, за ремнём пошёл», — с горечью думает Маришка. Ей кажется, что дедушка так и будет её наказывать за эту несчастную плёнку, никогда не простит. Жалость к себе обволакивает Маришку тяжёлым, удушливым одеялом. Хочется свернуться клубочком и плакать, плакать, плакать без конца. Но Маришка понимает, что делать это у себя во дворе глупо. Дедушка услышит и придёт. Маришка шмыгает припухшим носом и крадётся к забору. Бабки уже прошли мимо, но из виду не скрылись, плетутся медленно на скрюченных ногах и громко судачат о чём-то. Маришка не хочет слушать. Она ждёт, дыша через рот: так бесшумнее. Наконец бабки сворачивают к калитке одноглазого Рыбака, и Маришка решается. Перелезает через забор, перебегает на другую сторону улицы, снова перелезает через забор и оказывается в заброшенном саду. Крапивные ожоги нестерпимо зудят. Маришка с тоской смотрит на любимый абрикос и неприкаянно бредёт по саду. Нигде нет ей покоя, нигде нет утешения. Наконец Маришка выбирает место возле старой яблони и ложится на живот. Тут её и застаёт новая волна рыданий. В заброшенном саду плачется легче, светлее. Дедушка не услышит, соседи, даже если заглянут через забор, не увидят Маришку в зарослях. Маришка совсем одна. От этого становится бесконечно тоскливо. Слёзы утихают, но дыра в душе растёт. Маришка ковыряет пальцем землю: пусть в ней тоже будет дырка, раз так. Может быть, проходит час, а может быть, несколько минут. Маришку выдёргивают из тяжких дум чьи-то шаги. Кто-то бродит по саду, и Маришка гадает, уж не дедушка ли. Но знакомый голос уже зовёт: — Мартышка! — Проваливай! — отвечает Маришка. Ещё Кота ей не хватало! Кот, разумеется, не проваливает. Он идёт наглой своей походкой к яблоне, и Маришка гадает, уж не подглядывал ли он — снова. Наверное, видел весь позор у забора, а теперь пришёл поглумиться. Перед глазами возникают грязные босые ноги. — Секретики будешь делать? Маришка краснеет. Ну как он узнал, этот проклятый Кот? В голову к ней залез, что ли? Обида на деда мгновенно перекрывается обидой на догадливого Кота, и Маришка бубнит, сильнее расковыривая дырку в земле: — Уйди! Ненавижу вас всех. — И меня? Кот, кажется, удивлён. Будто его, такого распрекрасного, нельзя ненавидеть! — Тебя — особенно, — с удовольствием говорит Маришка. Ну, теперь-то он оставит её в покое? Кот и не думает обижаться и уходить. Он садится рядом и спрашивает серьёзно, без издёвки: — С дедом поругались? Маришка приподнимает голову, смотрит на Кота и молчит. Ей хочется его ненавидеть и винить во всём, потому что он рядом. — Мариш, — нерешительно говорит Кот. Маришка изо всех сил сдерживается. Нельзя плакать при Коте! Он не осудит и не посмеётся, но всё равно нельзя. И Маришка предлагает, ещё толком ничего не продумав: — Кот, а давай убежим? Кот не удивляется, не отказывается, не спрашивает о причинах. Только уточняет: — Насовсем? — Насовсем, — говорит Маришка. Кот молчит. Потом берёт Маришку за руку и кивает: — Давай. Маришка представляет себе, как расстроится дедушка, когда она не придёт ни ужинать, ни ночевать — вообще не придёт, никогда. И пусть расстроится, поделом ему! А может, он и не расстроится, может, обрадуется. Скажет: «Ну и хорошо, что сбежала эта хулиганка, этот вредитель сельского хозяйства». — А куда мы побежим? — спрашивает Маришка у Кота. Кот встаёт, галантно подаёт ей руку и принимается рассуждать: — Сначала на вокзал надо. Проберёмся в поезд, зайцем до какого-нибудь большого города доедем, затеряемся там. Жить можно будет в подвале, воровать еду на рынке. — А зимой? — А мы на юг поедем, там всегда тепло. Маришка кивает. Да, правильно. На юг. И не возвращаться никогда. В дорогу нужно запастись едой, поэтому Маришка с Котом идут в магазин, воровато оглядываясь, и спрашивают у тёти Любы чёрствый хлеб для кур. Тётя Люба даёт целых три буханки. Хлеб позавчерашний, твердокаменный. — Ничего, водой размочим, — шепчет Маришке Кот. Маришка вспоминает свою кровать с красивыми серебристыми шишечками, наряды в шкафу — юбки, блузки и целых пять платьев, розовое совсем новое — и жестянку из-под чая, набитую нужными вещами: кусочками мела, красивыми бусинками, пёрышками, лоскутками. Главные сокровища — мамина брошка в виде жука с серебряными крылышками и янтарным брюшком и стеклянный шарик с парусником внутри. Что с ними будет? Они уже свернули на дорогу, вот-вот выйдут к полям, а там до вокзала километров семь. Кот сосредоточенно пинает босыми ногами камешки. Асфальт горячий, но по нему идти всё равно проще, чем по комковатой кромке поля с торчащей щетинистой соломой. Кот несёт две буханки хлеба, Маришка — одну. Маришка смотрит на Кота. Интересно, что скажет дядя Коля, когда Кот не придёт ночевать. Она пытается думать, что дяде Коле тоже так и надо, вон как Кота лупит. И ещё Маришка вспоминает, как дядя Коля изводился, когда Кот заболел. — Кот, — зовёт Маришка. — А? Маришка хочет спросить, зачем он согласился бежать, но молчит. Если спросить, Кот наплетёт с три короба, что всю жизнь мечтал жить в подвале. Вечно он геройствует. Крапивные волдыри пульсируют и не дают забыть, что бежать необходимо. Маришка пытается верить, что они с Котом благополучно доедут до юга и будут жить там, ночуя в подвалах и питаясь ворованными с рынка продуктами. Но в глубине души она понимает, чем всё закончится. Их снимут с поезда или даже отловят по пути на вокзал и с позором отвезут домой. Дедушка за такие выходки непременно выпорет ремнём, а дядя Коля… Маришка даже представлять не хочет, что будет Коту за побег. — Кот, — снова зовёт Маришка. Сказать ему всё напрямую нельзя. Оскорбится. Глупый гордый Кот. — Кот, я не хочу никуда убегать, — капризно тянет Маришка. — Я устала, у меня ноги болят! Кот останавливается, смотрит удивлённо, обнимая чёрствые буханки. — Пошли назад! — требует Маришка. Кот сплёвывает на асфальт и качает головой: — Ну, Мартышка… — Сам дурак! — огрызается Маришка и поскорее идёт обратно. Ну и пусть Кот считает её идиоткой и неженкой, главное — вернуться, чтобы дядя Коля не заметил их побега. А дедушка… С дедушкой можно никогда больше не разговаривать, раз он такой. Они молча проходят мимо магазина, бредут по пыльной улице. — Мартышка, — тихо говорит Кот. Маришка сердито оборачивается, суёт Коту буханку: — Курам отдай. Кот серьёзно кивает, прижимает хлеб к груди и говорит: — Мы с отцом вечером на плотину поедем, давай с нами?