Молчи, Тэхён

➰➰➰

      — Ну как твоя нога, господин?       — Болит немного. Я пытаюсь не хромать.       — Пройдись, пожалуйста! — просит лекарь.       Иерэ встаёт с кресла и, стараясь не припадать на левую ногу, идёт вдоль стены.       — М-м-м, — недоволен господин Дан, — немного прихрамываешь. Думаю, что твоему двойнику нужно ещё с недельку поработать. Давай я смажу тебя зельем, чтоб скорее заживало.       Жрец повредил ногу уже неделю назад, оступившись на лестнице: несерьёзная травма, но хромота ещё сохраняется. Поэтому на балкон для молитвы он не выходит — с этим справляется один из его двойников, а запись с его голосом прекрасно разносят ретрансляторы. Его лекарь аккуратно массирует связки, втирая лечебную охлаждающую мазь.       — Думаю, что ещё дней пять-шесть, и ты сможешь танцевать.       — Очень смешно, Дан! Когда ж я танцевать буду? Я и забыл, как это делать.       — А ты любил танцевать раньше?       — Наверное, нет. Я был шалопаем, не поверишь… Но петь любил всегда.       — Это очевидно! Мне Сул рассказывал, как он впервые услышал твой голос, — с улыбкой вспоминает лекарь, — что сразу расслышал в нём такие звучания, которых в жизни не знал!       — А я вот до сих пор не совсем верю в то, что произошло. Иногда такое чувство, что я проснусь и снова окажусь в доме родителей, что мы с другом какую-нибудь свою возню устроим, — мечтательно запрокидывает голову Иерэ.       — Ну да, твоя судьба похожа на сказку. Такой взлёт!       — Дан, это не взлёт. Может, если бы во мне было больше амбиций, я был бы счастлив своему положению. Но я не хочу…       Доктор прикрывает губы жреца, прося молчать.       — Пожалуйста, Иерэ, смирись. Это твоё предназначение, твой долг. Твоя жизнь. Верховный жрец, — кланяется Дан и, закрыв свой чемоданчик, выходит из покоев.       Тэхён остаётся один в комнате, расслабленно сидя в кресле и размышляя о своей предназначенной жизни.       Он уже привык в моменты волнений и душевного смущения обращаться в молитве к Ымсаму, успокаивая мысли и смиряя дух. Вот и сейчас он чувствует необходимость разговора с Небоголосым.       Но спокойной молитвы не случилось — в дверь постучали.       ➰              Входят трое Змееголосых.       — Встать! — резко командует тот, у которого на бедре кривой короткий меч, приложив руку к оружию.       Чонгук поднимается и привычным жестом подаёт руки, чтоб их завязали за спиной. Затем ему закрывают повязкой глаза.       После этого куда-то ведут по коридорам и переходам.       — Стой.       Слышен скрип открываемой двери, и Чонгука, чуть придерживаемого за плечо, переводят через порог. Развязывают глаза. Он стоит в светлом скудно обставленном кабинете. Двое охранников у дверей, двое мужчин в серых мундирах сидят за столом. Рядом с ними, опираясь на подоконник, стоит небольшого роста жилистый мужчина со светлыми волосами. И со светлыми глазами — Чонгук узнал его. Такие глаза слишком редкие в их стране.       — Чон Чонгук, я назначен судьёй на закрытое заседание по твоему делу, — хрипло говорит один из сидящих. — Моё имя для тебя ничего не значит. Пусть тебя обрадует, что я служу в тайной полиции. Наши парни остановили твоё преступление, — показывает он ладонью на светлоглазого. — Состав преступления понятен — ты признался сразу, а причины отказываешься объяснять. Всё так?       — Так.       — Это он? — спрашивают у светловолосого.       — Да, это он.       — Вы свободны, благодарю за службу, — после этих слов парень коротко кланяется и пронзает Чонгука своими льдистыми светлыми глазами, направляясь к двери из кабинета.       — Хвала Ымсаму, — продолжает судья, когда дверь за тайным охранником закрылась, — наше государство уже давно не практикует смертную казнь. Но поверь, за твоё покушение ты должен был бы болтаться на виселице в центре столицы. Однако наш мудрый и благородный Правитель уже много лун назад убедил Совет Молчащих в том, что изгнание человека из нашего благословенного общества — это тоже страшное наказание. Он безусловно прав! Тяжких преступлений совершается ничтожно мало. Но твоё — именно тяжкое. И то, что ты не раскаиваешься, заставляет меня думать, что я прав в своём решении, — он перекладывает какую-то плотную бумагу и читает: — "Чон Чонгук приговаривается к бессрочному изгнанию на отдалённый остров, название и географическое положения которого будет строго засекречено". Ты, парень, будешь лишён человеческого общества. Всё необходимое сможешь просить в письменном виде и отправлять почтовым голубем. Твои просьбы после рассмотрения будут удовлетворены. Через пять дней решение вступит в законную силу. Обжалованию данные слова не подлежат. За тобой остаётся только одно: ты имеешь право на последнее желание. Оно будет исполнено.       Чонгук молчит, закрыв глаза…       — У тебя есть вопросы? — спрашивает второй мужчина в мундире.       — Да, господин, — тихо отвечает Гук, — на острове есть ретранслятор?       — Нет.       — А я смогу попрощаться с родителями?       — Нет.       — Они будут знать, что со мной произошло?       — Подробностей преступления они знать не будут, но узнают, что ты изгнан.       Все остальные вопросы снимаются сами собой: ведь если самым дорогим людям ему не разрешат сказать последнее «Прощайте», то с Сокджином и с Минсук этого тем более не будет.       — Тогда всё, больше мне нечего спросить…       — Зачем ты это сделал, сынок? — неожиданно мягко спрашивает второй судья.       Но Чонгук не может ответить — эта ласка в голосе чужого человека заставила его всхлипнуть и прикусить губы, чтобы не расплакаться.       — Уведите, — негромко приказывает мужчина.       Чону опять завязывают глаза и ведут обратно в его одиночную камеру.       ...Оказавшись после ареста здесь, он не ожидал, что в тюрьме настолько хорошо слышен звук с Башни: когда ранним утром он услышал голос Тэ, то вскочил счастливый! Так, словно бы с нескольких метров он слышал прекрасную утреннюю песню. Наверное, если бы маленькие окна его камеры не были под самым потолком, он бы смог рассмотреть Тэхёна — так близко расположены их пристанища! Три дня, которые прошли со дня его «преступления», были наполнены голосом Тэ.       Сегодняшнее решение судьи он принял покорно. Да, отныне он будет одинок. Что на том острове? Чем он будет заниматься десятилетия? Ничего неизвестно… Ведь это отчасти смерть.       Вечером, когда Тэхён снова запоёт для него, Чонгук будет молиться и прощаться. Осталось всего пять дней, в течение которых он сможет наслаждаться любимым голосом. А затем тембр Тэ останется лишь в его памяти. И всё…       И тут как молнией пронзает его мозг мысль, которая должна была появиться самой первой после слов о последнем желании! Как он не сразу об этом подумал?!       Чонгук бросается к двери и изо всех сил барабанит кулаками.       — Пожалуйста! Пожалуйста, откройте! Я знаю! — кричит он.       Засовы и замки на верхней решетчатой части двери вскоре отпирает надсмотрщик:       — Ты чаво расшумелси? Вот я тебе сейчас… — хмурит брови высокий змееголосый — наверное, на голову выше Гука и с такими широченными плечами, что они закрывают всё открывшееся пространство.       — Мне обещали!.. У меня есть… Есть последнее желание! — счастливо выпаливает Чонгук. — Зови кого-нибудь! Судью или начальника! Кого-нибудь, пожалуйста!       — Обожди, нынче уже не стану звать — все отдыхать изволют. Завтра ужо, после молитвы жди. И тихо мне тут! Ишь, вопит он…       — Хорошо, я понял! Только не забудь, позови кого…       Но охранник уже лязгает запорами, оставляя Чонгука снова в одиночестве. И теперь он ещё больше ждёт вечерней молитвы, чтобы поделиться с Тэхёном своей задумкой, своей радостью…       ➰             — Входите, — разрешает жрец, надевая маску. Его предупредили о сегодняшнем визите. Личный помощник ещё вчера получил прошение о встрече от начальника тюрьмы. Иерэ заинтересовался: что может верховный жрец обсуждать с этим особым ведомством? Кроме того, что Башня дворца своими западными окнами смотрит как раз на здание тюрьмы. Считается, что ежедневное молитвенное пение, которые немногочисленные заключённые слушают в такой непосредственной близости, очень благотворно влияет на перевоспитание.       На пороге стоит начальник дворцовой охраны и ещё какой-то змееголосый, которого Иерэ не знает.       — О Верховный, — глубоко кланяется главный охранник, — мы к тебе пришли с неожиданными вестями.       — Прошу вас, господа, — величественно указывает он на кресла.              — Это, — кивает на серый мундир начальник охраны, — директор столичной тюрьмы. Господин Лин, прошу вас, расскажите Верховному о вашей ситуации.       — Гм-гм, о Верховный! Я благодарю тебя за то, что ты нашёл время принять меня.       Иерэ изящно склоняет голову.       — В нашей тюрьме сейчас содержится под стражей преступник. Его задержали шесть дней назад в твоей Башне.              Жрец испуганно дёрнулся от этих слов.       — Твои славные охранники обезвредили его и направили в тюрьму. Есть несколько странностей в его деле: он был безоружен, он не религиозный фанатик, у него ясный ум. Но он не желает объяснять, что он собирался с тобой сделать, если бы его преступление удалось. Ему инкриминируют покушение на жизнь Верховного жреца. И он совершенно не протестует.       — Он хотел меня убить? — глухо спрашивает из-под маски жрец.       — Разве что задушить голыми руками. Но, как я уже сказал, этот человек отказывается что-либо объяснять, — пожимает плечами господин Лин. — Два дня назад его приговорили к бессрочному изгнанию из общества. Он будет выселен на безлюдный дальний остров, где проведёт, видимо, остаток своей жизни. Это равносильно его смерти для общества: его имя забудут, его местонахождение будет неизвестно никому. Ну, естественно, кроме службы исполнения наказаний. Но и это будет под грифом строжайшей секретности.       Тэхён бессознательно касается своей шеи изящной рукой — он бы не хотел умереть в руках преступника…       — Так что вам нужно от меня, господа?       — Я безмерно рад, что это дело позволило мне лицезреть тебя, о Верховный, и слышать твой божественный голос так близко, — уважительно кланяется начальник тюрьмы, — но я здесь из-за преступника. Он имеет право на любое последнее желание. И наша канцелярия, получив записку от него и рассмотрев, должна была обратиться к тебе: последнее, что захотел видеть преступник перед изгнанием — это твоё лицо. И одно-единственное слово. Так и написал: «Я желаю видеть лицо Иерэ и услышать из его уст одно слово, которое он захочет сказать». Вот, собственно, такое последнее желание.       Даже из-под перламутровой маски посетителям видно, насколько озадачен Иерэ подобным желанием бандита. Он покусывает губы, размышляя.       — Если я соглашусь выполнить желание преступника, мне будет гарантирована безопасность? Он не бросится на меня, чтобы… э-э-э… закончить своё преступление?       — Конечно! Руки человека будут связаны, его рот будет заткнут кляпом. Он не сможет подойти к тебе ближе, чем на два метра. В камере будут находиться вооружённые охранники — тебе не о чем волноваться!       — Да… Очень странное желание, — размышляет Иерэ, — я думал, что перед казнью мужчины хотят чего-то такого земного, типа вкусной еды или ночи любви. Никогда не слышал, что кто-то может захотеть увидеть жреца и услышать лишь одно слово.       — Поверь, Верховный, за мою бытность директором тюрьмы, я тоже никогда не встречал подобных странностей, — качает головой господин Лин.       — Ну что ж, — решает жрец, — я согласен. Этот преступник меня заинтересовал. Мне и самому любопытно, какое слово я захочу ему сказать. Это всё? Я могу вам ещё чем-то быть полезен?       — Ты был так милостив, что выслушал нас! — отвечает за двоих начальник охраны. — Мы благодарим тебя! Здоровья тебе и твоему волшебному голосу!       Иерэ благосклонно отпускает мужчин взмахом руки и лёгкой улыбкой.       ➰              Это был первый раз за почти четыре года, когда Чонгук не смог молиться вместе с Океаноголосым. Его тело трясло крупной дрожью, не давая сосредоточиться ни на чём: ни на молитве, ни на осознании того, что сегодня его последний день среди людей. Он ощущает безысходность, тоску, страх, одиночество… Сегодня его отвезут на безлюдный остров. И всё. Он останется навсегда один. И только единственная струна, которая звучит в его сердце — это надежда на то, что последнее желание, которое он написал уже несколько дней назад, посчитают возможным исполнить. Всё-таки это почти предсмертное желание! Он читал, что даже убийцам прошлых веков позволяли насладиться чем-то сокровенным перед тем, как вздёрнуть на виселице. А он ведь не убийца! Хотя, его судьи считают, что он хотел лишить жизни Верховного жреца. Ну, пусть лучше так, чем они бы насмехались над его настоящей целью…       Лязг замков вывел его из задумчивости. Чонгук вскочил на ноги и прижался к стене: сейчас ему скажут, увидит ли он своего Тэ? И тогда он станет счастливым — или самым несчастным — изгнанником.       Входят два рослых охранника. Гук поворачивается спиной, давая завязать руки. Цепи ощутимо врезаются в запястья и щиколотки — а раньше использовали верёвку. Да… Это ведь последний его час здесь, в камере. Чужие руки прикасаются к лицу — Чонгук дёргается от неожиданности. Что это?! Ему заталкивают в рот небольшой кусок каучуковой смолы и завязывают на затылке кожаные ремешки. Это вообще что-то новое… Кляп?! Ему нельзя будет произнести ни слова? Перед чем? Или перед кем?.. Его сердце бьёт в рёбра, как в туго натянутый барабан, но не может выскочить при всём желании. Чонгук дышит прерывисто — ему страшно и безысходно. Сегодня его жизнь прервёт своё человеческое течение, его изолируют от людей.       Чонгука разворачивают лицом к открытой двери — он замирает и, кажется, вообще не дышит.       Первыми входят ещё двое охранников, а за ними…       … Тэхён не смог сделать следующий шаг, когда увидел перед собой распахнутые чёрные родные глаза… Чонгук. Гук-и… Никакие мысли не смогут объяснить, как стало возможным это чудо: Тэ смотрит на Чонгука. И ему совершенно всё равно, что это происходит в тюрьме, в одиночной камере, что рот, который он столько раз видел улыбающимся, заткнут кляпом и растянут ремнями, чтобы помешать ему хоть что-то сказать.       Чонгук — и есть тот самый преступник, который захотел увидеть Верховного жреца?! Это он проник в Башню? Самый лучший, самый дорогой друг, самый важный человек после родителей!       Все охранники отворачиваются спиной к жрецу и упираются суровыми взглядами в лицо преступника.              Тэхён улыбается и снимает маску, глядя в повзрослевшее лицо Гука. Даже перечерченная ремнями его челюсть удивительно красиво вылеплена, его шея сильная и длинная, его грудь выпуклая — не зря Тэхён много лет назад любовался этими формами, ожидая, когда они нальются настоящей мужской красотой. И это произошло! Пусть Тэ не видел, как постепенно, день за днём его друг становился всё красивее и сильнее — от того, что он видит сейчас, восторг даже больший!       «Тэ, ты такой красивый…» — первое, что говорит Чонгук глазами.       «Гук-и, я совсем разучился говорить по-нашему!» — радостно взлетают брови Тэхёна.       «Ну нет, не поверю — как такое забудешь?» — подмигивает Чон.       «Как я счастлив, Гук-и! Как я скучал по тебе!» — улыбается Тэ, чувствуя влагу в глазах.       «Тэхён-и, я слушал тебя каждый день, ты всё время был со мной, но всё равно скучал ужасно…»       «Верю! Но я перестал себе принадлежать, ты ведь понял?»       «Конечно! Я такой злой был на тебя, когда ты не вернулся с конкурса!»       «Прости, меня даже домой не отпустили, сразу отвели в Храм Ымсама…»       «Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты молчал! — качает головой Чонгук. — Ты видишь, к чему это привело?»       Тэхён тихо смеётся. Спины охранников напряжены: последнее, что они ожидали бы услышать в камере-одиночке, это смех Верховного жреца. Но никто из них не оборачивается, ведь им нельзя видеть лица Иерэ. А этот преступник, что во все глаза пялится на Океаноголосого, сегодня увидит последние человеческие лица. Пусть смотрит!       В проёме двери появляется ещё один силуэт: тёмная одежда, светлые волосы и пронзительные серые глаза. Он смотрит в спину Иерэ, а затем переводит взгляд в лицо Чонгуку. И с удивлением покачивает головой, чуть приподнимая уголок рта. Видимо, у этого человека всё больше и больше вопросов к Чонгуку. Но преступник счастливо смотрит в глаза человеку, который привёл его в эту камеру.       — Время вышло, заканчивайте, Верховный, — говорит он спокойным холодным голосом. — Вам осталось лишь одно слово.       Тэхён замирает, хлопая такими детскими, растерянными глазами.       «Говори, Тэхён-и, дай мне услышать твой голос», — просит Гук. И сразу из его глаз потекли слёзы, мешая ясно видеть любимое лицо, которым он не успел бы насладиться и за долгие годы созерцания.       «Что сказать?» — тоже не удерживает слёз Верховный жрец.       «Что угодно. Твой голос — самый лучший звук. Дай мне его запомнить…»       Тэхён на секунду сильно сжимает веки, чтобы выдавить влагу, и распахивает глаза, стараясь навсегда запомнить лицо друга.       — Люблю.       Чонгук едва ли не упал от этого простого слова. Такого важного, сказанного нереальным, самым красивым в мире голосом…       Тэ, ещё удерживая его своим взглядом, надевает маску и отворачивается. Он видит удивлённо всматривающиеся в него светлые глаза какого-то очередного охранника, что стоял всё это время за спиной…       Нетвёрдым шагом, чуть прихрамывая, Иерэ очень медленно проходит по коридору тюрьмы, давая охране догнать себя. Он ничего не слышит, из него вынули понимание своего настоящего и будущего. Он осознаёт, что теперь, после встречи с Гуком, не сможет продолжать своё существование. Чонгук разбил всё стройное здание жречества, все долгие дни медитаций и практик растаяли, как дым, от движения бровей. Тэхён утонул в чёрных заплаканных глазах. И сейчас он понимает, что не слышал ни одного слова изо рта, заткнутого кляпом, но в его памяти навсегда звучат весёлые переливы дорогого голоса: «Молчи-и-и, Тэхён! Молчи-и-и…»       

➰➰➰

      — Намджун, я не смогу теперь так жить! Я уже не могу! — рыдает в грудь Верховному говорящему Верховный жрец.       — Тэхён, пожалуйста, возьми себя в руки, — крепко держит за плечи, — вознеси молитву, приведи ум к покою! Ведь ты достиг таких высот! О какой человеческой любви или дружбе можно говорить, если в твоих руках тысячи душ, можно сказать, что от тебя зависит судьба государства! Я уверен, что ты справишься с этой слабостью, друг мой…       — А ты любил когда-нибудь? — вглядывается заплаканными глазами в лицо Намджуна.       — Конечно. Но я не смог соединить в одной жизни своё служение и свои чувства. Любовь проиграла. Дважды, — вздыхает он.       — Ты дважды отказался от любви? — шокирован Тэхён.       Старший разводит руками.       — Я и ещё раз откажусь, если это чувство посетит меня вновь. И тебя к тому же призываю, Тэхён! Неужели тебе не хватает утех, которые ты получаешь от самых лучших любовников, что приходят к тебе? На одну ночь — и всё. Я понимаю, что твоё молодое тело просит плотской любви, ты можешь хоть каждый день, хоть по нескольку раз в сутки получать нового любовника или любовницу. Но не ставь эту иллюзию — человеческую любовь — выше интересов государства, выше своего долга и предназначения!       Тэхён ещё всхлипывает, но успокаивается. Он понимает, что в лице Намджуна он найдёт мудрого наставника, советчика, государственного деятеля, интересного собеседника. Но никак не чуткого друга — он слишком мудр для чувств! А сердце и мозг Тэхёна до краёв наполнены той самой человеческой любовью, от которой правитель призывает избавиться. Четыре месяца, что пролетели после встречи с Чонгуком, стали одним беспрерывным желанием — снова увидеть его лицо, его глаза, подойти вплотную и обнять… И эти мысли погружают Тэ в такую неизъяснимую сладость, что он не может думать ни о чём.       — Намджун, меня не отпустят? — ещё спрашивает Тэхён, но совершенно точно знает ответ.       — Конечно нет, Иерэ. Уже нет, — твёрдо говорит Верховный.       Ну что ж… Если другого выхода нет, то он поступит точно так, как сделал Чонгук, чтобы увидеться с другом, — он совершит преступление. А своё последнее желание он уже знает. Какое же ещё возможно?       Но на преступление тоже нужно решиться… Перечеркнуть свою жизнь, прервать нить, которую плетут вместе с ним прекрасные мудрые люди, надеясь на него — это даже не считая все те тысячи людей, что доверяют его голосу, что держатся за него, как за опору в жизни, которые благодаря его песням и медитациям находят в себе силы жить, работать, просто радоваться жизни! Да, Иерэ всё это осознаёт. Но Тэхён от этого может только рыдать и думать о блеске глаз Чонгука и том, какая на ощупь кожа на его спине. Его разрывает на части!       Но сейчас он в своих одиноких молитвах просит Небоголосого о свободе. Он отдал часть своей молодости Ымсаму, теперь он хочет вернуть себе свою жизнь. Сказано ли в древних манускриптах о том, что Океаноголосый юноша состарится и умрёт в своей Башне, даря голос своему народу? Нет, не было там таких слов.       ➰       — …Включайте запись срочно! Двойника на балкон!       И где сейчас Иерэ, выяснять нет времени. Но Верховный жрец не имеет права пропадать неизвестно куда в то время, когда площадь заполнена людьми для вечерней молитвы! Верховный говорящий, при всей своей мудрости и сдержанности, не находит слов, чтобы возмутиться!       — Сул! Ты видел его вечером?       — Последний раз я видел его в Храме — он молился один в дальнем нефе.       — Что ж с ним такое? — негодует правитель и направляется в Храм Небоголосого бога.       Через свой личный коридор, что ведёт в Зал Голосов прямо из его покоев, Намджун стремительно входит в помещение. Пронзительную тишину нарушает лишь негромкое бархатное пение в глубине прохода. Правитель идёт на звук и застаёт коленопреклонённого Иерэ.       — Что ты здесь делаешь? — сурово спрашивает Верховный говорящий, не стесняясь прерывать молитву.              — Молюсь, ты же видишь.       — Ты должен был час назад молиться вместе со своим народом на Башне.       — Я не готов. Мой дух смятен. В душе у меня неспокойно. Я не могу лгать о просветлении, когда у меня одна мысль в голове…       — И какая же?       — Я тебе говорил. Я люблю.       — Это слабость, Тэхён! Ты не можешь так себя вести! Если бы это было четыре года назад, я бы ещё мог как-то оправдать тебя. Но сейчас?! Это непозволительно!       — Отпусти меня, Намджун, — еле слышно говорит Тэ.       — Что? Я не расслышал, — наклоняется он ближе к Тэхёну и кладёт руку на его плечо.       Жрец накрывает ладонью пальцы правителя и говорит, подняв к нему голову:       — Отпусти меня…       — Мальчишка! — с неожиданной злостью бросает Намджун и отталкивает Тэхёна, выбегая из Храма.       «Ну что ж, выход один», — решает Тэ.       ➰       Когда на следующее утро Иерэ готовился к выходу на балкон, распевшись и облачившись в парадное одеяние, он чувствовал себя так, словно закрывает определённый жизненный цикл: почти четыре года назад он впервые выходил на этот балкон, чтобы начать путь жреца. А сегодня он его завершит. Спокойно, отстранённо, определённо.       Солнце золотит площадь. Лица людей светлыми пятнами подняты вверх, к нему, Океаноголосому. Сейчас он ещё Иерэ, который буквально через полчаса станет Тэхёном.       Он протягивает руки над площадью к солнцу и начинает петь. Вдохновенно, очень душевно, закрыв глаза. Только теперь в его голосе не прощание, а приветствие: своему чувству, своей свободе, своему преступлению против самого себя!       Хор верующих, который глубокими волнами доносится до него снизу, поддерживающий и стремительно набирающий силу — люди чувствуют воодушевление своего Верховного жреца, отдаются молитвенному экстазу. И когда Тэхён срывает с себя маску, выбрасывая её, как ненужную преграду, единогласный вздох сотрясает площадь!       Тэхён продолжает петь, только теперь меняет слова молитвы, многократно разнося слова любви по всем ретрансляторам:       — Я хочу стать свободным! Я хочу вернуться к себе и стать просто одним из вас! Я люблю!       Многократно повторённые слова свободы никто не прервал, пока Тэхён не допел. Он прижимает к груди руки в жесте прощания и любви. Многие на площади плачут, не понимая, что произошло, но чувствуя неизъяснимую грусть от того, что они наблюдали только что.       А по коридорам Башни уже бегут стражники, отправленные самим Верховным говорящим, поддержанным Сулом и Сокджином — это было нужно немедленно прекратить, но они опоздали.       Тэхён всё сделал. Иерэ больше нет.

➰➰➰

      — Что же это такое?! Как ты мог?! Я же объяснял тебе! Ты ведь был таким разумным, даже мудрым! О Ымсам… Иерэ, ты подписал себе приговор! — правитель выражает общую мысль.       Тэхён сидит в кресле — его, конечно, никто не связывал и не выкручивал ему руки. Когда стражники вбежали на верхний ярус, передние закрыли лица, чтобы не видеть Верховного жреца без маски. Но он сказал мягко, ласково:              — Друзья мои, не бойтесь. Я отныне не Жрец. Я просто человек, меня зовут Ким Тэхён. Я сам приду к Правителю. Сул, пойдём вместе, — обратился он к своему бывшему учителю.       — Да, нужно пойти к Правителю, — согласился тот, взволнованно дыша.       И вот сейчас в кабинете четверо мужчин во главе с Верховным говорящим. Сокджин не понимает, почему на его глазах разрушается прекрасная стройная система. Он быстро просчитывает в голове, насколько долго хватит записей с голосом Иерэ до того, как новый конкурс певцов принесёт свои плоды. Политические размышления прерывает голос жреца:       — Я не нашёл другого выхода, — отвечает он на возмущённые вопросы своего Правителя. — Я просил тебя отпустить меня, я объяснял, что не смогу лгать в своих молитвах. Но ты не поверил, что у меня нету сил и желания противиться самому себе.       — О чём речь, Иерэ? — недоумённо восклицает Сул.       — Я — Тэхён, друг мой. Дело в том, что я не могу больше быть жрецом. Моё сердце не вмещает Бога. Оно занято человеком, — опускает голову Тэ.       — Ну вот ка-а-ак?! — вскричал Намджун. — Как можно допускать такие мысли?! Ты любишь человека?! Ха! Блажь!       — Всё, Намджун, я устал оправдываться и доказывать. Тебе я сказал самому первому, но ты мне не смог поверить. Я должен был совершить этот бунт. Всё. Судите меня и освободите скорее, — устало заканчивает Тэ.       — Судить? — прищуривается Правитель, вцепляясь в ручки кресла, где сидит Тэхён. — Да за такое богохульство ты подлежишь самой суровой каре — ты будешь изгнан и лишён всего, как преступник!       — Именно этого я и хочу.       — Ты сумасшедший, знаешь? — шипит Намджун.       — Пусть так. Но я всё равно хочу быть изгнан. Могу я сразу сказать своё последнее желание?       — Да что ж ты паясничаешь?! — возмущён Сокджин.       — Что вы, Советник! Я совершенно искренне знаю, чего я хочу. И вы выполните мою просьбу, ведь я имею на неё полное право.       — И что же ты хочешь, влюблённый и неразумный мальчишка? — скрещивает руки на груди правитель.       — Я хочу, чтобы меня отправили на тот же остров, куда сослали Чон Чонгука.       — Чонгука? — вскрикнул Сокджин. — А ты его… Ты его знаешь?       — Да, господин Советник. Именно этот человек заменил в моём сердце Небоголосого.       — Ох ты ж… Как тесен мир… — в голове Сокджина соединились все части головоломки. Надо ли рассказать дочери, что не только Чонгук любит голос Океаноголосого больше всего на свете, но и сам жрец готов быть изгнан ради своего возлюбленного? Просто сказка какая-то, разве так бывает в жизни?       — Тэхён, ты понесёшь не только это наказание. Ты будешь изгнан, безусловно. Но на тот ли остров, где уже находится другой преступник, должен решить совет.       — Какое ещё наказание ты мне хочешь добавить? — не поднимая глаз, спрашивает Тэ.       — Ты оставишь здесь свой голос. И это решение я принимаю единолично! — резко хлопает ладонью Верховный говорящий.       Сул и Сокджин в недоумении смотрят на правителя.       — Куда ж я свой голос подеваю, господин мой? Что это за сказочное наказание? — даже чуть насмешливо удивляется Тэхён.       — Оно не сказочное. Тебе прижгут связки, чтобы голос Океаноголосого остался только в записи, чтобы никто и никогда не смог услышать его вживую. Ты совершил преступление против Ымсама. И ты оставишь на алтаре его Храма то, что он тебе давал для служения.       В комнате повисло тягостное молчание.       Сул беззвучно приложил руки ко лбу, чтобы скрыть слёзы, которые сами полились из глаз, когда он осознал, какое наказание понесёт его ученик. И никто даже не сделает движения против решения мудрого Правителя. Никакого помилования или обжалования…       Сокджин глубоко прочувствовал боль, которая пронзила сердце Тэхёна: ведь так получилось, что он хорошо знал обоих молодых мужчин, из-за которых разгорелась вся эта эпохальная битва между долгом и любовью. Советник взглянул на парня — на красивом лице ходили желваки, он переплёл пальцы и сжал их до побеления. Но не произнёс ни слова…       — Итак, Тэхён. Ты низложен. Всё, чем ты владел, теперь тебе не принадлежит. Ты возвращаешься в ту келью, где жил до своего жречества. Я думаю, тебе стоит провести оставшиеся дни в молитве и аскезе до окончательного решения твоей участи.       — Да, мой господин, — покорно ответил Тэхён и с поклоном вышел.       В коридоре его взял под локоть стражник со светлыми глазами и повёл вниз, в давно забытые переходы, где живут, подобно преступникам в одиночных камерах, монахи и будущие жрецы. Только по разным причинам они оказываются в схожих условиях.       Келья встретила Тэхёна промозглым холодом, сальная свеча занимала своё место на подоконнике. На соломенном тюфяке лежала холщовая длинная рубаха.       Светлоглазый парень молча помог Тэхёну переодеться, забрал его богатую одежду и, задержавшись на пороге, спросил:       — Как твоего любимого зовут?       — Чон Чонгук, — просто отозвался Тэ.       — Чонгук, значит… Знаешь, а ведь он тогда почти добрался до тебя. Я его заметил и скрутил. Знал бы, что вы так любите друг друга, сам бы проводил… А то таких дел наворотили, Ымсам не разберётся.              Тэхён мягко улыбнулся:       — Ничего, мы всё равно будем вместе.       — Не сомневаюсь, с вашим-то рвением! — хмыкнул охранник и вышел.

      ➰➰➰

      Чонгук уже привык к одиночеству за пять лун, проведённых на острове. И убедился, что исчислять в лунах гораздо удобнее: вот он новорождённый месяц — значит начался новый цикл. Высоченная гибкая пальма на берегу была выбрана как местный календарь — каждую луну Чонгук означает на её стволе зарубкой.       Маленький дом с каменным фундаментом построен здесь явно давно — он уютно расположен в тихой роще, недалеко от полноводного ручья. Земля влажная и плодородная. Первым делом, когда Чонгук изучил, что есть в наличии, он написал, что ему нужны семена и сельскохозяйственные орудия. Разные столярные и слесарные инструменты были в небольшой мастерской у домика. Само жилище представляло собой традиционный дом с обогревом под полом, очаг был сложен надёжно и умно, три небольших комнаты позволяли расположиться даже с удобством.       Голубятня с десятком почтовых сизарей требовала небольшого ремонта — этим Чонгук занялся первым делом, благо что инструменты были в порядке, а дерева на острове было сколько душе угодно. Когда утром через два дня после отправки своего письма он услышал плеск волн под бортами небольшой лодки, то побежал к берегу, надеясь увидеть того, кто привёл лодку. Но оказалось, что течение принесло плотик, на котором были надёжно закреплены два ящика с непромокаемыми вощёными мешками внутри — с семенами и с орудиями. Так же была прикреплена очень официальная записка, где сообщалось, что плот нужно просто оттолкнуть от берега, течение само отнесёт его в нужном направлении. Доставка всего необходимого производится один раз в две недели, — дополняла записка. Ну что ж, как раз можно будет хорошо обдумывать, что ему действительно нужно.       Ведь на этом острове пройдёт вся его жизнь — и сколько лет ни даст ему Ымсам, их Чонгук хочет провести в добром настроении и благодарности своей дивной судьбе. Желательно в уюте и тепле. Скорее всего, он на самой южной оконечности архипелага, судя по растениям, которых не встретишь в столице и предгорьях. Значит, мороза и снега тут не бывает. Здесь заросли сочно-зелёные, но не густые, видимо, сезоны дождей непродолжительны.       Время, которое он провёл на «своём» острове, позволило хорошо изучить его размеры и богатства. Кроме ленивых змей, которые свисали с деревьев в самых густых зарослях, куда у Чонгука нет надобности забираться, хищников он не обнаружил. Крабики на берегу не считаются. Хотя один из них был настроен решительно и пытался куснуть Гука за большой палец на ноге. Коварного панцирника человек выбросил за линию прибоя — исход битвы был ясен с самого начала.       Каждые две недели плотик прибивало течением к маленькой бухте. Здесь же среди камней водились крупные устрицы, которых Чонгук обожал, ещё живя в столице. Но лакомился ими редко: ведь самые вкусные они лишь свежайшие! Поэтому на берегу для его изысканного вкуса было настоящее раздолье. Кислые плоды, похожие на что-то среднее между мандарином и лимоном, своим соком прекрасно сдабривали пахнущее морем свежее мясо моллюсков. Один-единственный минус и казус приключался из-за такой обильной устричной диеты: каждую ночь Чонгуку снились горячие сны, и он неизменно просыпался с мокрым липким следом. Чаще всего во сне с ним всякие приятные вещи вытворял Тэхён… Даже как-то интересно, откуда в голове Чонгука такие картины, ведь он не пробовал на самом деле делать такое с мужчинами! Но Тэхён — это совсем другое: с ним даже во сне всё было так ласково, так правильно, так сладко. Вставая утром и привычно идя отстирывать своё бельё, Чонгук вспоминал картины из сна и, зайдя в воду по пояс, нередко ещё раз приносил себе удовольствие, вскрикивая «М-м-м, Тэхён-и!..»       В тени прибрежных пальм он любил поваляться на песке с книгой: в доме была довольно обширная библиотека, к тому же Чонгук в прошлый раз отправил с голубем просьбу прислать побольше книг. Чтение очень скрашивало его послеобеденное одиночество.       Внезапно в бухточке послышался характерный плеск: неужели плот пришёл раньше? Всего три дня назад приходил… Чонгук закрыл книгу, вложив травинку-закладку, и обошёл рощицу в направлении бухты.       … Сначала он подумал, что это мираж - старательно щурился, пока шёл по берегу. Но нет! Это на самом деле был человек! Зачем?.. Кто это?..       Но чем ближе он подходил, тем сильнее слабели его колени и улетучивался здравый смысл — это был… Нет, это невозможно! Тэхён?! Тэхён!       — Тэхё-о-он!! — заорал он со всей силы своего горла и, утопая в песке, бросился к нему. — Тэ! — захлёбывался Чон, сжимая друга в объятиях. — Как это?.. Это невозможно!.. Я не верю глазам! О Ымсам! Неужели это правда?!       Тэхён тихо смеялся, закрывая счастливые глаза, и тоже крепко обнимал Чона. Ведь он-то знал, кого увидит на уединённом острове, а вот для Чонгука это были гром и молния с ясного неба!       — Гук-и, милый мой, как я рад, боги… — шептал он, упираясь лбом в Гука и заплетая тонкие пальцы в его волосы, жёсткие от морской воды.       — Ты чего шепчешь? — тоже шёпотом спросил Чонгук.       — Подожди, я тебе всё-всё расскажу, дай мне насмотреться на тебя, — чуть отодвинул его, удерживая на вытянутых руках.       — А мне на тебя… Ты надолго приехал? И как ты смог это провернуть? Мне ведь сказали, что никто и никогда… А ты? Неужели, ты уговорил своих покровителей? — смеётся Чон.       — Нет, Гук, я там такого накуролесил… Ох, всё расскажу — дай срок. И да, я насовсем к тебе. Моё последнее желание выполнили.       — Какое ещё последнее?..       — Ну, я тоже своё преступление совершил. Специально, чтобы меня приговорили к изгнанию. А я затребовал, чтобы на твой остров, — улыбается Тэ.       — Ох ты и разбойник, Тэхён-и… — восхищён Чонгук.       — Я после того, как тебя в той камере увидел, больше ни о чём не мог думать, кроме как о тебе. Я не мог молиться, — быстро шепчет Тэхён, — только к тебе хотел. И вот придумал…       — Пойдём, я тебе дом покажу, раз мы с тобой теперь соседи, — смеётся хозяин острова.              Они всё рассказывали и рассказывали, как жили эти месяцы после встречи, как думали друг о друге.       Чонгук расплакался, когда Тэхён говорил о наказании, что определил для него Намджун:       — Я готов его убить! Как можно было забрать у человека голос?! Твой голос! Из-за этого голоса они забрали твою жизнь, а теперь ещё и его… — размазывал он слёзы по щекам, а Тэхён обнимал его и гладил вздрагивающую спину.       — Гук-и, мне совсем не жалко мой тембр. Зато ты теперь сможешь мне петь, а я тебе буду шептать. Мне даже нравится: смотри, чтобы ты меня услышал, мне всегда нужно подходить к тебе близко-близко. И я чувствую твой запах, я касаюсь губами твоего уха, — Тэхён продемонстрировал, а Чон сразу перестал плакать и вспомнил картинки своих снов… — Мой лекарь сделал это очень аккуратно, совсем не больно. Он дал мне выпить какой-то отвар, от которого у меня всё в рту и в глотке онемело, я даже языком не смог шевелить, только моргал в ответ. Конечно, вонь от палёного мяса премерзкая, но врач сказал, что через две недели заживёт. И когда он прижигал мои связки, всё приговаривал тихо: «Молчи, Тэхён, молчи…». А я сразу тебя вспоминал, и вообще не страшно было!              — Мне просто не верится, что это ты, что ты рядом, — вглядывается в прекрасное лицо Чонгук.       — А я счастлив, что я рядом, — Тэ касается его щеки так нежно, что тот помимо воли выгибает спину и чувствует в паху горячий мягкий удар — как волна.       — Тэхён-и, я… — взволнованно пытается он найти слова, не отрывая взгляда от его рта.       — Ты побледнел, милый…       — Милый… у меня в голове звенит от твоих слов.       — Мне молчать?       — О нет… Я твой шёпот готов слушать вечно и всегда. Думал, что твой голос — это самый прекрасный звук, но когда ты шепчешь, я весь горю, — Чонгук тоже шепчет, ощущая на коже горячее дыхание.       — Я не хочу шептать, я хочу тебя целовать…       — Целовать? — его глаза и губы распахиваются. — Ты?       — Всё, молчи, Гук-и, отвлекаешь… — решительно шепчет он.                           — Слушай, — немного насытившись, шелестит Тэ, — я хочу тебя.       Чонгук уже понял это по завораживающему блеску в глазах напротив, по раздувающимся тонким ноздрям, по губам, закушенным и налившимся сейчас кровью и желанием. Поцелуи с Тэ возбудили в нём десятки вопросов и предложений. С чего бы начать?       Но Тэ начинает сам. Он очень нежно обвивает одной рукой талию Чонгука, а вторую кладёт в вырез его рубахи, горячо и ласково забираясь пальцами под ткань. Гук запрокидывает голову от предвкушения и тихо стонет. И в тот момент, когда мягкие полные губы прикасаются к его кадыку, из горла Чона вылетает нежное «Ах!», после чего Тэхён не может удержать свою страсть. Прямо здесь, на пустынном жарком берегу Тэ укладывает парня на песок и садится на него сверху, лаская его грудь и живот, вглядываясь в восторженные и жаждущие глаза, ощущая между своих ягодиц восставший член друга, желая, наконец, ощущать его вкус. Он медленно наклоняется и, прикрывая глаза, погружает свой язык в мягкие сладкие глубины рта Чонгука… Казавшиеся неопытными руки Гука сами собою укладываются на созданные для него изгибы и выпуклости, лаская талию, задирая рубашку и несдержанно выстанывая «О, Тэ… Как это вкусно! Какая у тебя кожа…», припадая к его животу, груди, шее. Он не может насытиться чуть солоноватым вкусом любимого тела, чувствуя как его, словно ласковой волной, смывает в безбрежный океан страсти и удовольствия.       Более опытный Тэ видит, что его юный любовник готов к дальнейшим открытиям — он любопытен, доверчив. Тэхён с нежным напором снимает с него рубаху и ласкает, ласкает, вслушиваясь в стоны и тихие вскрики, шепча в ухо: «Мой самый красивый, желанный мой, ты моя жизнь, Гук-и…», спускается руками к его чреслам, не стесняясь забирается под штаны и сжимает умелыми пальцами плоть, смущая своими движениями, заставляя Чонгука выгибаться дугой и закатывать глаза.       Изливаясь себе на живот, Гук не сдерживался и причитал, охал, ахал, сквернословил. А потом, чуть успокоившись, заявил:       — Хочу так же! Хочу видеть, что я делаю тебе хорошо. Милый… — попробовал он это ласковое слово.       — Делай точно так, как делаешь себе — всё получится, — прошептал Тэ ободряюще.       Чонгук подцепил его штаны и распустил удерживающий шнурок, а затем, не отрывая взгляда от открывающегося зрелища, чуть ещё раз не содрогнулся от удовольствия.       — Тэ… Пожалуйста, ты не подумай чего, но… Я хочу его поцеловать, — смущённо проговорил Чон. — Можно?       — Конечно, Гук-и, — и улыбнулся так сладострастно, что Чон сразу приступил к задуманному.       Чонгук старался делать всё ласково и в то же время сильно — представлял себе, как бы сам хотел.       Стоны, которыми сопровождал его движения Тэхён, звучали так возбуждающе, что Гук улёгся животом в песок и двигал своим восстающим естеством, одновременно принося и себе удовольствие. В то время, как он ласкал грудь Тэ, тот приложил его пальцы к соскам и показал, что именно хочет, чтобы Чон сделал. И когда Гук сжал соски Тэхёна, одновременно заглатывая его ствол, Тэ внезапно застонал! Громко! И никаким не шёпотом! Чонгук не остановился, но очень удивился. Было такое ощущение, что Тэхён сейчас сойдёт с ума: он метался и стонал, как настоящий умалишённый! И вдруг, когда Гук уже начал не на шутку опасаться, как бы он не привёл дорогого человека в какое-то ненужное состояние, Тэ зарычал и вскрикнул: «Гук-и! Да-а-а! О боги!» Гук успел перехватить ладонью Тэхёна и энергично довёл его до конца, интуитивно проводя по члену винтовыми движениями. Тэхёна мелко трясло, и он успевал стонать снова шёпотом…       Интересно, как это устроено? Связки, которыми человек кричит от удовольствия, и те, которыми он говорит, — это разные связки?       — Тэхён-и, — решил выяснить это Гук, — ты кричал только что. Как это понимать?       — В смысле кричал? — не поверил Тэ, шепча.       — Вот так прямо и кричал. Громко: «Гук-и, да!» и ещё там что-то хорошее. Но это было громко, — вопросительно вглядываясь в любимые глаза, подтягивает пояс его штанов выше и снова одевает Тэхёна.       — Я не знаю, Гук… — боится тот.       — Спой мне, а?       — Нет, доктор сказал про две недели. Я не буду нарушать его предписания, — опасливо отползает Тэ.       — Ну-ну… — с подозрением смотрит на него Гук, решая в ближайшее же время довести Тэхёна до прекрасных воплей…             

➰➰➰

      — … И вот кто бы мог подумать, что он влюбится? — хмельной Сул подливает лекарю ещё рисовой водки. Но Дан аккуратно выливает огненную влагу обратно в графин, пока друг заливает оную в себя.       — Я бы точно не подумал! Как он тогда вопил, что Тэхён неразумный мальчишка, который поставил любовь выше долга!       — Да уж, я тогда плакал… Мне до сих пор грустно от того, что тебе пришлось сделать, — пьяные эмоции заставляют Сула всхлипывать.       Но лекарь смотрит на него со странным весельем.       — Ты чего, ик? — напрягает ум учитель голоса.       — Я не смог этого сделать, Сул… Рука не поднялась.              — Как?.. А что же?.. Я чувствовал, как пахнет палёной плотью. Что же ты сделал?       — Я прижёг ему десну над зубом мудрости — легче вырастет, — смеётся лекарь. — А связки у него остались девственно прекрасны.       — О Ымсам, что же ты наделал, друг мой? А если это обнаружится?       — Если Тэхён не захочет вернуться, об этом никто не узнает… Кроме его возлюбленного. Но если он вернётся… Ну что ж! Я не жалею о том, чего не сделал. И вообще мне кажется, что из-за этой амнистии по поводу свадьбы Правителя, сам наш мудрый и справедливый обрадовался бы, что голос Тэхёна сохранён. Он тогда явно погорячился.       — Да уж, точно, погорячился… Зато сейчас — любо-дорого посмотреть, как он счастлив рядом с дочкой Сокджина! Она настоящая красавица!       — Кто ж против красоты и любви устоит? Никто! Вот и Тэхён не устоял, и наш Правитель туда же, — похохатывает Дан.             — Ну что? За Океаноголосого! Это был самый лучший голос из всех, которые я слышал в моей жизни…       — А вот за это и я выпью! — согласен лекарь, размышляя о том, как ему вести учителя голоса, который уже лыка не вяжет, а ещё пару тостов за здоровье Правителя, а потом за красоту Минсук…       Он осматривает питейное заведение в поисках крепких молодых мужчин, кто мог бы помочь. И видит невысокого парня с очень светлыми глазами, который с лёгкой улыбкой поглядывает на старших мужчин, одному из которых явно понадобится помощь. Тем более, что пьют они, громко провозглашая, за Океаноголосого.       А с этим человеком у светлоглазого парня свои особые счёты.

➰➰➰

➰➰➰