Weighing of the heart

      — Ты давно не брал выходные. Всё в порядке? — Тадж уклонился от выпада, парировал ещё один и сделал подсечку — Сайно отпрыгнул и копьё взрезало воздух там, где долей секунды ранее находились его колени. — А со своей родной лопатой ты проворнее.       — Обсидиан легче, — отозвался Сайно. Не то чтобы вес тренировочного копья казался ему проблемой, и мало кто кроме Таджа заметил бы разницу в движениях. Но они спарринговали уже три года и изучили техники друг друга вдоль и поперёк, и Тадж, конечно, правильно подметил — «родное копьё» действительно несоизмеримо удобнее. Оно ощущалось вполне буквально продолжением руки и души, а не грубой заточенной палкой.       — Перед наёмниками тоже будешь так оправдываться? И не уходи от вопроса!       Сайно кивнул. Он не был в порядке, но это касалось только его самого.       — Где твоя лисичка? Вы поссорились, что ли?       Наконечник копья почти задел щёку — Сайно увернулся, подался вперёд, метя в ноги — Тадж отскочил с неожиданной для его лет резвостью.       — Нет. Тигнари в Гандхарве. В дозоре.       — Так возьми выходные и навести. Неблизкий свет, конечно, но верхом за несколько часов доберёшься.       — Вы знаете, что лошади меня боятся.       Фактологической справедливости ради — боялись не совсем его. Тадж знал и тактично не стал вдаваться в подробности.       — Забываю об этом, — очередной тычок наградил Сайно ссадиной на скуле. — Соберись! Тогда сложно… Вьючный як?       — Просто смысла нет — пешком выйдет быстрее. — Финт, финт, бросок, контрзащита, ремиз. Наконечник копья упёрся Таджу в горло.       — Молодец. Перерыв. Ты уже рассматривал варианты, да? И подвяжи волосы, как ты вообще хоть что-то видишь?       Сайно кивнул, отложил копьё и полез в поясную сумку за шнурком. Ему волосы не мешали, привык, но спорить не хотелось. Да и в любом случае эту гриву никакая щётка не брала, а заплетать на пустынный манер Сайно и не хотел, и не умел. Его небезосновательно считали человеком многих талантов, но уход за волосами в их число абсолютно точно не входил.       — Дел много. И у него, и у меня. Не хочу отвлекать.       — Интересный ты человек, — Тадж скептически вскинул брови, поймал монокль и принялся его тщательно вытирать. — Напиши?       Не то чтобы Сайно об этом не думал. Даже пытался. Одной только масляной лампе ведомо, сколько листов бумаги поглотил огонь. Каждая строчка обрывалась, только чтобы быть вымаранной снова — пока перо не протыкало бумагу, царапая и пятная подложку.       Всё то, что он мог с комом в горле сказать в лицо, на бумаге казалось чудовищно неуместным, неловким, до пошлости банальным и опаляло щёки жгучим стыдом. И что он вообще хотел сказать?       Тигнари отчаянно не хватало. Не хватало встреч, прикосновений, его смеха, его запаха. Его голоса — Сайно скучал по их беседам, по оживлённым спорам, по тому, как ускорялась речь Тигнари, когда он рассказывал о своих исследованиях и обо всём том, что ему было близко. Но изложить это на бумаге Сайно не мог.       —...он всё равно занят, — оправдание звучало жалко, хоть и полностью соответствовало реальности. — В дозоре слишком много хлопот.       — Знаешь, судя по тому, как лисичка тебя выхаживал, что-то я сомневаюсь, что он не выкроит несколько минут написать в ответ. Но дело твоё. Если находишь человека, с которым отдыхаешь душой — мне кажется, за него стоит держаться. Особенно тебе.       — Я сомневаюсь, что ответ мне понравится, но всё-таки спрошу — почему «особенно» мне?       — Потому что, поверь моему гуманитарному образованию, жизненному опыту и полному курсу в Вахумане, будь она неладна, человек — существо социальное, и тебе в этой сфере ещё навёрстывать и навё… Сайно, это не плохо, и я тебе не морали читаю!       Сайно пристыженно втянул голову в плечи.       — Мне нечего сказать. С людьми сложно.       — Зато с лисичками легко.       — Вы пытаетесь меня смутить?       — Поднять настроение тебе пытаюсь, дурень, — Сайно даже не удивился, когда Тадж уже довольно привычным жестом взлохматил ему волосы. Кое-как затянутый хвост этого не пережил. — Н-да, что с тобой делать… Позвал бы тебя с остальными в таверну, так ты не ходишь никогда. Ты хоть как-то расслабиться можешь?       — Я не пью.       — Вера не позволяет?       — Позволяет. В пустыне очень даже пьют, только, э… в основном из красноплодника. Просто не хочу рисковать. В основном окружающими.       — Непросто тебе, гиперответственный ты наш…       — Вовсе нет. У меня всегда есть пустыня.       Монокль уже сиял и грозил истончиться — и только теперь Тадж перестал его полировать и водрузил на место.       — Тебя тянет домой?       — Не думаю, что я могу назвать пустыню домом. Но там спокойно. Легче собраться с мыслями.       — Тебе бы поменьше думать и побольше действовать, — проворчал Тадж. — Значит, чеши в пустыню. У тебя за этот месяц уже сколько законных выходных накопилось?       — Я не…       — Сайно, Муртада со мной, конечно, не согласится, но я вас, упёртых двадцатилеток, насквозь вижу. Боишься или не хочешь в Гандхарву — дело твоё, слишком уж клевать я тебя не стану, но тогда уж будь так любезен позаботиться о своём моральном состоянии! Не хочешь считать дружеским советом — считай приказом, хотя, вообще-то, это не так. Мы с тобой уже обсуждали.       Сайно кивнул. Тадж, конечно же, был прав. Конечно же, Сайно не собирался прислушиваться…       — Ну-ну. Перерыв окончен, подбирай косы, Дорани, и берись за копьё. Ещё четыре подхода — и чтобы как минимум до завтра я тебя на службе не видел!       Или собирался.       Не то чтобы ему оставляли выбор.

***

      Стена Самиэля беспощадно рассекала то, что когда-то составляло единое целое. Разделяла владения двух мёртвых богов, царство забытого прошлого и царство неясного будущего.       Сайно закутался в плащ и хмуро вперил взгляд в исполинскую пирамиду на западе. Над гробницей Аль-Ахмара бушевала песчаная буря, обжигала ночь рыжим заревом. Золотые вихри не стихали, сколько Сайно себя помнил, неистовствовали и задолго до его рождения. Их агония длилась уже сотни лет — по крайней мере, «пляски дэвов» фигурировали в немногочисленных сохранившихся свитках Ахтамона и Ай-Ханума. Среди пустынников тёмной эры, да и сейчас, уровень грамотности стремился к нулю и записей почти не осталось, предания продолжали жить только в историях, что рассказывали у ночных костров. Они изменялись, утрачивая детали и обрастая новыми, и оставшуюся в этих историях песчинку правды можно вечность искать по всей пустыне. Впрочем, Сайно сомневался, что в трактатах Вахуманы правды содержалось больше. Да и стоило ли ожидать иного, если исследования пирамид и руин давно запретили — небезосновательно, но всё же, — значительная часть книг сгинула в бесконечных войнах, которые не утихали едва ли не со времён Парвезравана, а то немногое, что сохранилось и что не стали уничтожать как «варварское наследие», переписали до полного извращения сути.       Академия… душила. Она душила и раньше, но, возможно, раньше Сайно было не с чем сравнивать. Спроси у него кто, скучал ли он по пустыне — Сайно не смог бы ответить. У него не сохранилось ни единого тёплого воспоминания о жизни — выживании — среди кочевников, ни в одном из кланов. Быть может, годы, проведённые в Храме Тишины… Сайно не мог назвать их счастливыми, но ничего лучше он не знал. До недавнего времени.       Сайно выдохнул облако пара. Хотелось опустошить голову, но вместо этого барханы, каньоны и скорбные пятна руин только расковыряли коросты на старых, казалось бы уже давно заживших… да даже ранами не назвать, ссадинах. Впрочем, в какой-то мере это отвлекло от мыслей о Тигнари.       Совсем немного.       И ненадолго.       Сайно провёл ладонями по лицу и вцепился взглядом в парочку стервятников, решивших заночевать на изъеденной ветрами и временем скале, раз уж ничего более увлекательного поблизости не обнаружилось. Не то чтобы для него казалось такой уж проблемой добраться до Гандхарвы… Расстояние — точно не проблема, разве что предельно убогая отговорка, которой не удавалось убедить ни Таджа, ни самого себя. Стена Самиэля находилась в разы дальше, в конце концов, и ему это совершенно не мешало.       Рассматривая последние полгода в ретроспективе, Сайно мог с чистой совестью назвать себя феноменальным глупцом. Или, по крайней мере, воздать хвалу остроте зрения, не уступающей кротовьей. Или… Да какая разница.       Не то чтобы у него имелся какой-либо опыт. В дружбе ли, в романтических ли отношениях. В графе «навыки взаимодействия с людьми» у Сайно явно размашисто значилось «неуд». Может, поэтому в упор не замечал и не понимал откровенный флирт — это же был флирт? — хотя Тигнари, очевидно, не скрывал ни секунды. Сказать, что это вызывало неловкость — хоть тогда, хоть сейчас — Сайно не мог. Нет, проскакивали некоторые моменты, которые малость смущали… Но то ли тому виной его собственная невозмутимость — или твердолобость, — то ли непосредственность и сметающее всё на своём пути дружелюбие Тигнари — все слова, жесты, прикосновения воспринимались как нечто само собой разумеющееся, не вызывая даже проблеска мысли о… Да о чём угодно.       Мешало только то странное тревожное ощущение, которому Сайно никак не мог дать определение. Дурные интуиция и любовь к конкретике дёргали за волосы и не давала покоя, требовали определиться и дать всему название, докопаться до сути, повесить бирку и прописать чёткий алгоритм.       Осознание совершенно не принесло облегчения. Ладно ещё неправильно трактовать чужое к себе отношение, не уловить собственное — вот где кульминация слепоты.       Если бы Тигнари остался в Академии, если бы продолжилась их устоявшаяся за полгода традиция еженедельных встреч — можно было бы понемногу разобраться. Наверное. Постепенно, без спешки.       Но нет. Не стоило об этом даже думать. В первую очередь — ради безопасности Тигнари. Особенно в свете того, что в последнее время Тадж и махаматра Шабнам всё чаще отправляли Сайно на одиночные задания — он прекрасно понимал, к чему это идёт, и не то чтобы возражал против позиции махаматры, вовсе нет. Он чувствовал себя вполне готовым к ответственности — за себя, за остальных. За тех, кто осознанно и добровольно пошёл на этот риск.       Тигнари совершенно правильно говорил — Сайно уже сделал себе репутацию. Уже стал достаточно серьёзной угрозой для нарушителей — потенциальных и актуальных, — чтобы ставить под удар себя и, в перспективе, близких. Сколь-либо близкими Сайно считал только матр — как явление, как некое условное подобие семьи, и в их способности постоять за себя Сайно не сомневался, — и Тигнари. Не «сколь-либо», а… самым близким. Насколько вообще возможно. И он не казался беззащитным, но едва ли его знания и острый язык могли послужить защитой, реши на него напасть хоть бы и ущемлённые Сайно пустынники.       Эти мысли казались Сайно трусостью. Они и были трусостью. Наверное. Или осмотрительностью. Или эгоизмом. Или слабостью. Или…       Сайно не знал. Отвратительное чувство неуверенности, словно его на нитях подвесили над обрывом.       Кажется, Сайно уже успел отвыкнуть от того, какими холодными бывают ночи в пустыне. Стылый воздух колол кожу, пробирался под плотную ткань. Или не в воздухе дело? Сайно высвободил руки из-под бурнуса, выхватил взглядом пляшущие по коже лиловые искры — и окончательно упал духом. Сказать, что он не хотел этой… «встречи» не повернулся бы язык, просто вот конкретно сейчас Сайно меньше всего хотел вести беседы. Но джиннам не отказывают.       Призрачная, но очень тяжёлая когтистая ладонь опустилась ему на плечо.       — Твоё сердце неспокойно, дитя.       Вкрадчивый бархатный голос звучал одновременно в голове и над ухом. Странное, странное чувство. За десять лет Сайно к нему так и не привык.       — Знаю, — Сайно малодушно опустил голову. — Простите.       — Как давно мы с тобой не говорили, и ты начинаешь с извинений. Не стоит. Я здесь вовсе не для того, чтобы тебя отчитывать.       Действительно, если бы Сайно что-либо… нарушил — узнал бы незамедлительно, и без разговора глаза в глаза. Или глаза в затылок. Не суть. Сложно игнорировать того, кто обитает в твоей голове. Душе. Даже если он и нечасто подаёт голос.       — Однако я встревожен. В последние недели ты не находишь себе места, а твои мысли слишком сумбурны.       — Виноват.       — Едва ли. Ты пришёл в пески, ища покоя, но здесь ты его не найдёшь. В этой тишине нет ответов.       Неспешная манера речи Германубиса слегка напоминала Сайно мудрецов Академии. Вернее, наоборот, манера речи мудрецов… Лишь самую малость. Как неумелая пародия.       — Дайте мне немного времени. Я… я найду ответы. Мне просто нужно время.       Прикосновение когтей к лицу было нематериальным, но оттого не менее ощутимым — словно колкий, искрящий воздух перед грозой. Сайно поднял голову. Глаза на чёрной шакальей морде светились и мерцали расплавленным золотом. Сегодня его джинн решил материализоваться лишь до пояса — далее он растворялся тёмно-фиолетовым дымом, который исчезал под бурнусом Сайно.       — Дитя, не забывай — я переплетён с твоей душой, пусть и не имею над ней власти. Я чувствую твои тревоги, но развеять их не могу.       Пустынники по сей день носили шёлковые повязки, закрывающие глаза — в знак почитания лучезарного бога пустынь и мудрости, сына солнца и небес.       Германубис богом не являлся, но с первой встречи Сайно избегал на него смотреть. Привычка, от которой Германубис так и не смог его отучить.       — Это не станет помехой для моей работы.       — Возможно. Но пока я вижу лишь то, что расставание не пошло тебе на пользу.       Взгляд горящих золотом глаз ощущался прикованным к лицу Сайно. Это смущало. Столько лет прошло, но он так и не смог для себя определиться с отношением к джинну, который по лишь ему одному известным причинам сохранил ему, Сайно, жизнь. Абсолютно всё, что делал и говорил Германубис до сих пор никак не вязалось с… со всем, что вообще известно о джиннах, да и известно не так уж много. Сайно не любил что-либо не понимать. Это подвешенное состояние занимало одну из позиций в лидирующей тройке его личного списка ненавистных чувств. Рядом с беспомощностью и несправедливостью.       Германубис ждал. Сайно отвёл взгляд.       — Мне было спокойно считать его другом. Но моё сердце распорядилось иначе. И теперь я в смятении. «Матры имеют право на нормальную жизнь», я знаю, но те, кто не оставляет поле боя, обычно не доживает до тридцати. Меня не пугает смерть, но я боюсь стать для него угрозой. Или причинить боль.       — Своим безрассудством?       Сайно сглотнул непрошенный ком в горле и не стал отвечать. Его сердце и мысли с первых дней оставались для Германубиса открытой книгой, и говорить вслух о том, что он легко мог прочитать… ощущалось странно и неловко. Напоминало изощрённую пытку, неясно на что нацеленную.       — Дитя, ты упрямо не желаешь меня слышать все эти десять лет, — попенял ему Германубис, и Сайно стушевался. Перед Германубисом он неизменно чувствовал себя ребёнком. Максимально беспомощным. Он снова был одиннадцатилетним мальчишкой в Храме Тишины. Умом Сайно понимал, что, по крайней мере пока он соблюдает условия контракта, едва ли джинн, славящийся мудростью, а вовсе не свойственной его роду бездумной жестокостью, причинит ему вред, да и смысл обесценивать собственный «проект», над которым работал несколько лет… С другой стороны, что для джинна, которому тысячи и тысячи лет, жалкие десять? — Наш контракт, твоя роль, твой долг — не делают тебя менее человеком. И то, что ты выносливее большинства — не повод пренебрегать безопасностью. Напротив. Твоя жизнь имеет немалую ценность, если ты не желаешь внять моим увещеваниям — прислушайся хотя бы к своему избраннику.       Сайно вздрогнул.       — Вы выбрали очень болезненные слова.       — Неужели? Мне казалось, ты с готовностью принимаешь правду, — кажется, Германубис улыбнулся, насколько Сайно вообще понимал эмоции на лишённой шерсти звериной морде. Или оскалился. — Продолжай, дитя.       — Я могу расписать по пунктам, почему я считаю, что о… отношения — это плохая идея. Конкретно для меня. Нет, не так, — Сайно запнулся и впился пальцами в предплечья. — Почему отношения со мной — плохая идея для кого угодно. С точки зрения безопасности, рисков и перспектив.       — Должен сказать, что твой пессимизм меня почти впечатляет.       — Это не пессимизм, а здравомыслие. Я и так слишком долго не замечал. Или не понимал. И, боюсь, дал ложную надежду.       — Ложную ли? — а вот теперь Германубис абсолютно точно улыбался. Сайно нервно прикусил губу.       — Я могу воздержаться от ответа?       — Ответы нужны не мне, а тебе самому. Я не хочу мешать ходу твоей жизни, но я вижу несколько дальше, чем ваши астрологи. Поверь мне, дитя, пройдёт не так много времени — и от тебя, твоих сил, твоих суждений будет зависеть слишком многое. Именно поэтому я сейчас говорю с тобой, а не потому что старому шакалу стало так скучно, что захотелось обустроить личную жизнь своего воспитанника.       Щёки обдало жаром. Едва ли это было шуткой. Совершенно не в духе древнего джинна.       —...я всё ещё считаю это дурной затеей. В первую очередь для Тигнари.       — Сомневаюсь, что он с тобой согласится, но так и быть, продолжай.       Продолжать оказалось сложно. Сайно надолго замолчал, а когда заговорил — с трудом выталкивал скупые обрывистые фразы. Это не являлось допросом в полном смысле этого слова, но ощущалось схоже, и Сайно определённо не нравилось быть в непривычной роли допрашиваемого.       — Я скучаю. Вы это знаете. Я и не скрываю. Мне очень его не хватает. Но, возможно, оно и к лучшему. По крайней мере, для него.       — Снова твоя непрошенная жертвенность. Когда-нибудь ты придёшь к осознанию непродуктивности и бессмысленности такого подхода. Но, вероятно, не сегодня.       — Меня за это уже отчитывали.       — И вполне обоснованно. Дитя, если ты рассчитываешь, что какое-то время порознь само собой решит эту проблему…       — Не исключаю. Я надеюсь на это.       Германубис вздохнул — густой дым заискрил лиловыми вспышками, напоминая грозовые облака.       — Твой избранник из рода валука шуна, верно?       — Ваши слова меня сильно смущают.       — Однако я прав?       — Да. Это имеет значение? Вы знаете о его народе что-то, что стоило бы знать и мне?       — Возможно, — Германубис скрестил руки на груди. — Не мне судить, что тебе стоило бы знать. И как стоило бы поступить. Нет ничего дурного в чувствах, дитя. Привязанность — не слабость. Будь то привязанность к конкретному человеку или к людям в целом.       — Я же говорю…       — И я тебя слышу, — перебил его Германубис, и Сайно замолчал. — Мне понятна природа твоей тревоги. Однако ты достаточно силён, чтобы устранить или не допустить какую угодно угрозу, тебе или твоим близким. Что тебе мешает?       Тигнари об этом уже говорил. Пусть и немного другими словами.       — Если и вы косвенно предлагаете мне устраивать резню…       — Нет. Не совсем. Но не бойся использовать мою силу. Я доверяю твоим суждениям и знаю, что ты найдёшь ей достойное применение, не проливая кровь невиновных.       В груди и кончиках пальцев неприятно кольнуло. Сайно заставил себя поднять взгляд на шакалью морду.       — Я не подведу ваше доверие.       — Не сомневаюсь в этом, дитя. Ты ни разу меня не разочаровывал.       Сайно мысленно смял в ком раздражающе навязчивое смятение. В конце концов, это была похвала, и похвала высокая, но вызывала она только неловкость.       — Скоро рассвет. Тебе уже почти время возвращаться к людям, — окликнул его Германубис. — И я вижу, что ты не нашёл ни ответов, ни успокоения.       Сайно покачал головой. В горле першила горечь. И песок.       — Почему это так сложно?       — У меня нет ответа. Это знание, к которому ты должен прийти сам. Но, если позволишь, у старого шакала для тебя есть один совет.       Даже в самые свои дерзкие детские годы Сайно не смел ему перечить. Не смел и сейчас. Когтистый палец неощутимо ткнул ему в грудь.       — Не бойся любить, дитя. Возможно, тебе это необходимо.       Сайно почувствовал как румянец заливает теперь уже не только щёки, а всё лицо.       — Я не ожидал услышать подобное от вас. Ничего из того, что услышал сегодня.       — Я не человек, но провёл среди них достаточно много времени, чтобы научиться понимать и в меру своих сил любить. Это чувство не чуждо даже богам и феям, и оно может стать как источником сил, так и причиной разрушения, — голос Германубиса становился как будто всё более приглушённым. Как и все джинны, он был порождением ночи. — Грядут большие перемены. Люди пока этого не чувствуют, но тучи сгущаются, и молятся боги, чтобы обрушившийся дождь не стал кровавым. Потому прошу тебя, успокой своё сердце.       Германубис развеялся фиолетовым дымом — только золотые росчерки глаз на доли секунды задержались яркими пятнами в предутренней темноте, — а затем клубы дыма окутали Сайно, просачиваясь под кожу. Он почувствовал привычное болезненное жжение в груди. Лишь тусклые отголоски агонии заключения контракта.       На западе небо обжигали песчаные вихри над гробницей, на востоке — поднимающееся солнце. И пустыня, и лес готовились вступать в новый день. Сайно ожидал Караван-Рибат.       Ответов он не нашёл. Вопросов стало лишь больше.

***

      Сайно вполне обоснованно считал себя довольно ответственным человеком, и теперь эта ответственность грызла его со всей кровожадностью голодного спинокрока. Какой из него махаматра, хоть через год, хоть через десять? За какие-то несчастные несколько месяцев дважды проморгать засаду, и ладно ещё, если бы пострадал только он сам…       — Говорила мне Шабнам, меч надёжнее, одну руку отсекут — второй добьёшь, — посетовал Тадж. Правую руку он наскоро перебинтовал — блокировать древком копья булаву оказалось сомнительной идеей. Тадж, впрочем, сформулировал иначе — «лучше пусть мне размозжат запястье, чем тебе — голову».       — Простите. Если бы не моя самонадеянность… — Сайно не договорил, потому что получил подзатыльник — неожиданный и неуклюжий.       — Вот только на младших ответственность я ещё не сваливал! — Тадж демонстративно излучал недовольство примерно четыре секунды, затем расслабился и хлопнул Сайно по плечу. — Я в порядке, Сайно, рука на месте. Хирургом или скрипачом мне, конечно, не быть, но не больно-то и хотелось.       — Я должен был предусмотреть такой расклад. Не в первый раз уже.       — Предусмотришь ещё. Да и я хорош, не подумал. Такое случается сплошь и рядом, и если уж произошло, но никто не умер — незачем себя есть, делаешь выводы и живёшь дальше. Потому я и говорю, что в паре работать безопаснее, но ты же у нас господин «я один справлюсь», вот и привык… Всё в порядке, заканчивай себя грызть.       — Я только начал.       — А я тебе говорю — заканчивай. Вон, пока до города не доберёмся — ты тут защищаешь себя, меня и этого господина «создам гибрид руинного дракона с анемо-слаймом и пустынным стервятником».       — Да я же вам говорю, я всё согласовал! — подал голос молчавший до сих пор нарушитель. Сайно нахмурился и дёрнул верёвку, на которой волок его за собой. — У меня есть устная договорённость с малым советом Спантамада! Это экспериментальный проект!       — Да-да, конечно. А ещё нарушение прямого запрета на исследование механических форм жизни, так что малый совет мы тоже допросим. А то, что от Аару до Караван-Рибата теперь летают анемо-стервятники — это случайный побочный эффект?       — Совершенно случайный! — запальчиво отозвался нарушитель, но уверенности в его голосе изрядно поубавилось.       — Можно я его вырублю? — сдержанно поинтересовался Сайно. Нарушитель подавился всем тем, что планировал сказать и закашлялся.       — Да как хочешь, в общем-то, тебе тащить, — Тадж пожал плечами. — Дорога каменистая, идти нам ещё долго… Сайно, архонтов ради, лицо попроще, я запястье сломал, а не шею, расслабься.       — Я собой недоволен. У меня слишком мало опыта.       — Опыта у него мало… Ну так набирайся, пока я живой. И себя береги — лисичка далеко, а к Закарии тебя не загонишь.       Сайно растерялся.       — Как вы ухитряетесь практически любую ситуацию перевести в шутку?       — А что не так? Нет, ну я, конечно, могу сесть на ближайший камень и рыдать в голос о том, как судьба несправедлива, бедная моя ладьевидная и все остальные кости, только это мало того, что бесполезно, так ещё и вредно. В конце концов, с Муртадой хоть время проведу, а то, знаешь ли, хороший из меня папаша — родного сына полтора месяца уже не видел. И вообще, я старый человек, имею право на законный больничный, и намерен этим правом воспользоваться.       — Вам сорок пять.       — А Шабнам сорок девять и она собирается на пенсию. Намёк понят? То-то, так что выше нос.       Сайно смирился.

***

      Кофейня встретила Сайно привычной немного навязчивой музыкой и гулом голосов. А ещё знакомыми спинами и макушками.       — О, Сайно, и ты тут! — окликнул его хозяин одной из макушек. Наяб, традиционно жизнерадостный, помахал рукой. — Хочешь в карты?       — В карты? — Сайно подошёл ближе. Из настольных игр он худо-бедно знал разве что сенет — хотя, кажется, в Сумеру эта игра умерла вместе с эпохой Аль-Ахмара. Сайно играл в сенет с Германубисом, когда тот считал, что стоит отвлечься от рун и мантр. Довольно часто, на самом деле.       «Карты» выглядели странно. Абсолютно точно не имели ничего общего с теми, которыми обычно играли в чахар барг или басру завсегдатаи таверны. Сайно озадаченно посмотрел на изображённого на одной из карт голубоглазого белого дракона.       — «Священный призыв семерых», слышал?       — Нет. Что это?       — О-о-о-о, присаживайся, это надолго!       Вечер ожидался совершенно свободный, и Сайно никуда не спешил. Можно было и сыграть. По крайней мере, это отвлекало. От всего.