Воспитанник

«Любая дружба начинается с двух человек.» ©

Время потекло по-свойски, то пытаясь замедлиться, то ускориться. Погода ухудшалась с каждым днём, будто бы кто-то закрыл небо занавесками туч, да так и оставил, забыв открыть их обратно. Дождь стучался в окна с завидной периодичностью, ходил под голыми деревьями парка и танцевал на водной глади пруда. В общем, развлекался как мог. Лаик под этим дождём стоял безмолвный и вечный, стенами и крышей укрывая внутри себя слабых людей от веселящийся стихии. Крысу Дикон с тех пор не видел, а проверить всё никак не доходили руки. Дикон был занят важным делом — налаживанием контактов. И то ли унары просто не ожидали такого почти нездорового энтузиазма от «сына предателя», то ли образ блаженного дурака так отменно работал, но недостатка в общении у Дика не было. Не все, конечно, были любезны и дружелюбны, но и откровенно враждебен не был никто. Хорошо отношения сложились с кэналлийцами, Альберто и Паоло. Казалось бы, общих тем для разговора быть не должно, но они нашли друг у друга общую страсть к сказкам родных мест. Истории из жизни пересекались с древними сказаниями, находили у всех троих живейшие отклики, так что споры про аллегории перерастали в настоящие баталии. Каждый искал истину, находил свою и живейше пытался доказать товарищам, что уж его правда — истина всех истин! Напрасно, конечно, потому что, как оказалось, на Севере и на Юге рассказывают одно и то же, просто разными словами на разных языках. Но подобное обстоятельство спорам не мешало, наоборот! Интерес от этого только возрастал. Друзьями он также называл братьев-близнецов. Тех было интересно слушать, те всегда находили, что сказать, и с ними никогда не было скучно. Если шутки кэналлийцев были лёгкими, слетающими с губ, словно свист ветра, то шутки близнецов были неожиданными. Ты просто не ожидаешь, что то, что они скажут сейчас, будет шуткой, отчего порой смешно раза в четыре больше. Даже если сначала ты не понимаешь, что они только что пошутили. Норберт действительно был хитрый, как кошка, это было неочевидным, но это пришлось признать. Ещё одним своим другом, кроме кэналлийцев и братьев-близнецов, Дик мог бы назвать Арно. Тот был весёлым, непоседливым и невероятно азартным. Порой это азартность доходила до абсурдных мелочей, из-за чего у них сложилась местная шутка: «Унар Арно, открывайте ворота, там к вам пятьдесят четыре шляпы на дегустацию пришли!» Арно делал вид оскорблённой невинности, но, кажется, веселился с этого больше всех остальных. И что у него получалось просто прекрасно, так это слушать чужие истории. Казалось, так заслушается, что вместе с ушами в рот к говорящему залезет, не иначе. Дикон был готов признаться себе, что никогда так не хохотал. Он смеялся с утра, смеялся между занятиями, хихикал перед сном, вспоминая прошедший день. Ни плохая погода, ни придирки Арамоны не могли испортить его настроение, не могли даже сколько-нибудь задеть его. У него были друзья, ему было хорошо. А там, дальше, хоть потоп. Самые странные отношения у него сложились с Эстебаном, если быть честным. С одной стороны, приятелями их язык назвать не поворачивался. С другой стороны, ни врагами, ни незнакомцами они не были тоже. — Вот это да, неужели потомок Великого Дома в очередной раз рассказывает истории родовых земель, — Раздались издевательские аплодисменты. — Браво, унар Ричард, право же. Не пытались ли вы стать бродячим артистом? — Только если вместе с вами, унар Эстебан, — Ухмылка сама вылезла на лицо. — А то, я гляжу, вам понравилась история. Арно обычно в такие моменты говорил всякую чушь про то, что если Эстебан после этого не спасёт его жизнь, то он съест свою шляпу. Будь Ричард на месте шляпы, он бы начинал опасаться. Валентин на контакт не шёл. Он был холоден со всеми одинаково, но при этом все с ним общались, не отвергая от своего круга общения. За глаза их компания называла его Ледяным, и только Арно отличился, каждый раз добавляя, что он Ледяной Спрут. Тут уже Дикон мог поспорить на свою шляпу, что Валентин однажды спасёт ему жизнь. Арно кривился, плевался, но доказывать обратное не спешил. В конце концов, унары разбились на свои группки, в которых общались под строгим взглядом менторов. Менторы с этим всё равно ничего не могли сделать, лишь в очередной раз предупредили, что дуэли запрещены под угрозой лишения титула. Унары покивали, и с тех пор между группами царил показательный нейтралитет, несмотря на то, что их компания умудрялись быть ближе в общении с группой Эстебана (Константин, Франсуа и Северин) и с Валентином. По крайней мере, Арамона не пытался придираться к Дикону слишком явно, пока тот «общался» с Эстебаном. Об уроках фехтования и жалеть было нечего. Арно, кэналлийцы, близнецы и Эстебан (даже он!), как один, в голос твердили, что Арамона ничему не может научить. Так что каким-то навыкам Дик мог научиться лишь тогда, когда его ставили с ними в поединки. Чаще всего с Эстебаном, так что показательное фехтование превращалось в театр абсурда, он и Дикон старались уколоть противника побольнее словами, не действиями. Пока у Эстебана было одно неоспоримое преимущество — фехтовал он лучше. Зато тренировать тоже мог. Время протекало по-свойски, они учились, веселились и общались, не падая в почти пошлый конфликт партий и не мешая другим «своими» политическими взглядами. Казалось, будто Талиг на несколько мгновений прекращал для них существовать. Унарам было не до него.

***

В первый раз Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы заявил о себе обычным для этой зимы днём. Капитан Арамона поднял крышку супницы и выудил оттуда огромную ярко-малиновую перчатку с шестью пальцами. Перчатка была с левой руки, и всё присутствующие понимали, что это означает. Обалдевший от неожиданности капитан отшвырнул улов, шестипалая подруга пролетела над столом, отмечая свой путь жирными брызгами, и шмякнулась у камина. Слуга споро унёс неблагонадёжную супницу и вернулся с новой, с которой всё было в порядке. Арамона закончил трапезу, делая вид, что с ним всё в порядке, и вышел из-за стола, игнорируя малиновое пятно. Когда капитан с клириком и менторами удалились, унары выскочили из-за стола и столпились вокруг загадочного трофея. Всеобщее созерцание продлилось около минуты, потом Норберт поднял малиновый ком и развернул. Перчатку украшал искусно вышитый герб, принадлежащий голодному и благородному Сузе-Музе-Лаперузе графу Медузе. Долго разглядывать подругу унарам не дал слуга, молча забравший перчатку у Норберта. Послав капитану формальный вызов, Суза-Муза начал военную кампанию, не дожидаясь ответа Арамоны. Первый подвиг Сузы-Музы был скорее предупредительным: таинственный граф изуродовал портрет капитана, пририсовав ему свинячье рыло и уши. Художником Медуза был посредственным, но подстрекателем оказался шикарным. И без того красная рожа капитана стала вовсе багровой, но, вопреки ожиданиям, Арамона не завопил и ногами не затопал, а медленно обошёл всех воспитанников, поочерёдно разглядывая каждого по-рачьи выпученными глазами. Анатоль вспыхнул и опустил голову — ему эта пытка оказалась не по силам. Молчали все: Арамона, унары и слуги. Зимний дождь молчать не желал, так что с особым упоением продолжал резвиться в парке за окном. Ему, дождю, не было необходимости что-то там выносить и ждать. Напряжение, например. Наконец, господин капитан соизволил заговорить. — Вступая в братство святого Фабиана, вы знали, что за поступок, совершенный одним, отвечает или виновный, или все. Обеда сегодня не будет. Ужина — тоже. Если, разумеется, я не узнаю, кто посягнул на изображение доверенного лица нашего государя! — Хрю, — отчётливо раздалось откуда-то слева. Смельчаком можно было восхититься, по крайней мере, его способностями чревовещателя. Спать легли натощак. Дикон думал, лёжа в кровати, кто бы это мог сделать. Навряд ли все унары стали бы держать секрет товарища, тем более, после такого, кто-нибудь побежал бы с доносом. Но то ли граф скрывается от унаров, то ли действует не в одиночку. Было ещё одно предположение: граф — не унар. Утром на стене парадной лестницы появилась надпись, что свинья должна быть свиньёй, а не капитаном. После чего граф не делал из своих подвигов достоянием общественности, но о его деятельности можно было отслеживать по состоянию капитана. Граф шалил — капитан злой и дёрганный. «Серые» будни Лаик разбавились графом Сузой-Музой-Лаперузой, хотя и без него было неплохо.

***

— Как думаете, кто является графом Медузой? Подумать можно было и самостоятельно, но Дикон всё же решил обсудить несколько гипотез с друзьями. В конце концов, слушать чужие мнения — полезно для здоровья. По крайней мере, когда ты слушаешь мнения людей, которых считаешь минимум хорошими знакомыми. — Кто-то из унаров? — Наклонил голову на бок Арно. — Не обманывайся, словно капитан Арамона, — Паоло фыркнул. — Будь граф кто-то из унаров, слуги его бы уже давно поймали. — Та-та, — Со знанием дела покивал Йоганн. — Подложить перчатка унар не есть могущий. Совсем не есть. — Будь у нас доступ к капитанской еде, — Альберто прищурился. — Там было бы что-то менее безобидное, по сравнению с перчаткой. — Нарианский лист? — Невозмутимо уточнил Норберт. — Я бы посыпал какой-нибудь яд ему в вино, — Арно показательно мечтательно закатил глаза. — Фу, хорошое вино ядом портить, что за безобразие, — Со смехом возмутился Альберто. — А я бы просто плюнул, — Ричард усмехнулся. — Ещё тратить на капитана всякие дорогие травки. — Вот, — Паоло поднял палец вверх. — Вот она — настоящая северная экономия! Отравить врага ядом слюны, лишь бы деньги на яд не тратить! Все засмеялись. Как бы граф не отравлял жизнь Арамоне, пока он не трогает унаров, те готовы были закрыть на него глаза. Ненадолго, правда. В конце концов, слуги или менторы, вот среди кого мог бы быть виновник, однако Арамона навряд ли это понимал. Переубедить его никто не пытался.

***

Сны этой ночью Дикону снились странные. Крысы бежали из города, как с тонущего корабля, бежали друг у друга по спинам, не заботясь, кого затоптали или перегрызли в бешеной попытки спастись, выжить!.. ничего не было видно. Лишь улицы, лишь люди, что смотрели из окон на шествие крыс. Бегите вместе с ними, почему вы стоите, почему просто смотрите?! Ричард пытался докричаться до них, но люди просто смотрели. Они не слышали его. Они были не здесь, не рядом с ним, не там, где он. Он не должен был их видеть. Сзади, в том месте, откуда убегали крысы, мелькнула рыжая шерсть и чёрные глаза. Куница. Дикон был уверен, что куниц было много, но видел он лишь одну, что отдала свою кровь. Она возвышалась среди них. Он видел её, потому что она была залогом. Да будет кровь правнучки Кабиоховой нашим залогом, а кровь блистательного — его. Кто блистательный? Дикон не смог расслышать имя, не мог понять, кто решился связать себя кровной клятвой. Куница смотрела, как крысы убегали из города, куница перекрывала выходы. Как только последняя крыса покинет город, выход закроется. Черта будет перекрыта. Она залог, её кровь — то, что она отдала. Литов пёс, почему все люди просто на это смотрят?! Они знают, что будет, если кровный договор нарушить? Что будет со всеми, кто в эту ночь находился в городе? Кто не сбежал? Они не знают. Они не знают! Чьи-то руки подхватили маленького крысёнка. Куница посмотрела на это, вздохнула и отвернулась. Какой-то счастливчик вытянул спасительный билет. Ричард не знал, кто он. Ричард думал, что ему же хуже будет. Особенно если он этим билетом не воспользуеться. Проснулся Ричард со странным чувством. На грудь будто бы положили груду камней. Дышать было тяжело. За окном солнце ещё даже не показалось из-за горизонта, так что в комнате было темно, как в склепе. На несколько секунд это испугало до дрожи. Как там учил Юка? Приступа вроде не было, но Ричард предпочёл быть уверенным. Он начал растирать грудь, чтобы вернуть в лёгкие немного тепла. Получилось прокашлятся. Голос был сиплый, словно бы он кашлял всю ночь. Такое вполне могло быть. — Наш горец — парень удалой, — тихо затянул он. Песня помогала расслабить горло, дышать становилось легче. Дикон лишь надеялся, что его сейчас никто не услышит. — Широкоплеч, высок, силён; Но не вернётся он домой, Он на изгнание осуждён. Песня лилась, свободная, но тихая, разгоняя холодный стылый мрак комнаты. Темнота, что до этого, казалось, вместе с холодом проникает через горло и оседает в груди холодной мокротой, теперь отступила. Губы и нос разогрелись, он начал дышать всё ровнее и увереннее. — Как мне его вернуть, О, как его вернуть? Я все бы горы отдала, Чтоб горца вновь домой вернуть. Дыхание выровнялось, тяжесть с груди исчезла. Полноценный сон больше не шёл, но удалось подремать до рассвета, так что Ричард хорошо отдохнул. Утром была лёгкая тревога по поводу того, что приступ может случиться, но она быстро рассеялась. День должен был пройти, как обычно, ничего опасного не должно было случиться. Навряд ли найдётся причина, что спровоцирует приступ, так что до завтра он легко вытерпит. Какими бы они всё не успели стать товарищами, но Дикон не горел желанием показать унарам эту свою слабость. Не хотел, чтобы с ним носились, чтобы подчёркнуто интересовались его здоровьем. Его болезнь — только его дело. Ещё это дело его родных, но Ричард уже привык, что те люди беспокоятся о нём, их забота не душила, а действительно радовала. Никто не носился с ним, как со стеклянной статуэткой. Тем более, Юка научил их с Айрис, что делать во время приступов и как понять их приближение, а деревенские и так знали, что делать. Грудная болезнь была нередкой среди северян, ей страдал каждый третий. Унары не были теми, кто об этом знал. Ричард не сказал никому, смолчал, надеясь, что приступов не будет. Тем более, зима в Лаик была действительно тёплой. Это позволяло надеяться, что всё будет хорошо и никто ничего не заметит.

***

Урок словесности ментор Шабли начал со старинной баллады. Дик ещё от Юки перенял любовь к чеканным строфам, он обожал слушать их, и ещё больше он любил, когда они ложились на музыку. Дикон мог часами играть какой-нибудь текст песни, доводя ноты и слова до автоматизма, мог до хрипа играть на свирели, и растворялся в музыке полностью, когда ему её кто-то играл. Главная страсть любого путешественника — музыка. Ничего ты с этим не сделаешь. Талигойскую балладу Дикон знал наизусть. Это была её, Айрис, любимая баллада. Она каждый раз, как в первый, переживала, когда герцог Рамиро Алва одолевал марагонского бастарда, каждый раз готова была возненавидеть предка за убийство друга заново, и каждый раз упивалась несчастливым концом баллады. Никто ей не препятствовал. Даллас считал, что это поможет сестре подготовиться к возможным ужасам реальной жизни, Юка сетовал, что Талиг — не Алат, потому что считал, что женщина, если хочет, должна уметь стрелять и ездить в мужском седле, деревенские женщины и девушки не говорили ничего — Талигойской балладой они болели сами. Ричард был, как они. Болел, не иначе. Из исполненного романтикой прошлого их всех вырвал нагрянувший Арамона. С первого же взгляда было видно, что граф уже успел подшутить над ним, так что ничего хорошего ждать не следует. Лицо мэтра Шабли окаменело. — Я желаю проверить, что они знают по истории, — сообщил Арамона. — Сейчас у нас лекция по истории словесности. — осторожно ответил ментор. — А я буду спрашивать их просто по истории. — Капитан плюхнулся в кресло рядом с кафедрой и заложил ногу за ногу. Он явно чувствовал себя хозяином везде в Лаик. — Извольте, господин капитан. — Лицо мэтра всё ещё ничего не выражало, однако сарказм всё же пробивался сквозь каменную маску. — Последняя затронутая мною тема относится к царствованию Фердинанда Первого. Лицо Арамоны приняло озадаченное выражение — названное имя ему явно ничего не говорило — но вскоре вернулось к нормальному состоянию. Отступать он явно не собирался. — Они мне расскажут о… — капитан сделал вид, что задумался. — надорском мятеже. Давление на грудь, с которым Ричард ходил весь день, увеличилось. Будто бы на грудь положили ещё камней. Нет — в голове всплыли раненые, солдаты в королевской форме, застывшее лицо матери — нет, пожалуйста. Не сейчас. Надо выдержать. Только не сейчас, пожалуйста. — Господин капитан, — запротестовал ментор, — о столь недавних событиях мы ещё не беседовали. — Ну так это сделаю я! — рявкнул Арамона. — Ха! Они не вчера родились, должны помнить, что пять лет назад творилось, это даже кони знают. Унар Ричард, — капитанские буркалы сверкнули, весело и злобно, — что вы знаете о надорском мятеже? Кто из дворян предал его величество? Какие державы подстрекали изменников к бунту? Ричард знал ответы на эти вопросы, знал слишком хорошо, но молчал. Он старался сосредоточиться на своём дыхании, старался успокоиться, чтобы уменьшить возможность возникновения приступа. Не помогало. Казалось, что если Ричард сейчас откроет рот, чтобы озлословить всех Людей Чести и соседние державы впридачу, то свалится прямо здесь. Хорошо, если не в обморок. Так что Ричард молчал. — Так, — пропел Арамона, — понятно! Унар Ричард рос в лесу и ничего не знает. Выйдите сюда и станьте перед товарищами. Господа унары, кто готов ответить на мои вопросы? Ричард вышел к кафедре. Голова кружилась. Скорее всего, всем унарам была прекрасно видна его неестественная бледность, однако капитан предпочитал её не замечать. Желающих хватало. В первую очередь, это были любимчки Арамоны, те, с кем он даже парой слов не перекинулся. Эстебан посмотрел на несколько секунд ему в глаза и тоже поднял руку. То же сделал Альберто. Скорее всего, чтобы Ричарда не заставляли что-то проговаривать, если никто ничего не добавит. Воздух давил на плечи, Дикон уже почти ничего не соображал, лишь старался не грохнуться в приступ. Поднял ли руку кто-нибудь ещё, он не видел. — Унар Эстебан! — поощрил капитан кандидата на первое место в списке. Эстебан изящно поднялся и пошёл к кафедре, будто показывая, что он делал своим ответом одолжение всем — Дику, ментору, капитану… Лицо его ничего не выражало, словно застывшая маска. Однако его взгляд то и дело пытался поймать взгляд Ричарда, словно задавая вопросы, словно Эстебан пытался понять. В этом Ричард был ему не помощник. Особенно сейчас. — Итак, унар Эстебан, что вы можете сказать о последнем бунте? — Его поднял герцог Эгмонт Окделл, — Эстебан скосил глаза в сторону Ричарда, словно пытался отследить реакцию на свои слова. — с несколькими вассалами. Затем к мятежникам примкнул граф Гвидо Килеан-ур-Ломбах, граф Кавендиш, сын и наследник и четверо внуков герцога Эпинэ. Целью преступников было убить его величество, истребить августейшее семейство и защитников короны, в угоду агарисским еретикам уничтожить олларианскую церковь и ввести в Талиг чужеземные войска. После этого мятежники хотели разделить Талиг на несколько государств, расплатиться за военную помощь приграничными землями, разоружить армию, а флот передать в распоряжение Гайифы и её приспешников. — Унар Ричард, вы поняли? Собрав все силы, получилось кивнуть. На большее Дика вряд ли бы хватило. — Унар Альберто, кто стоял за мятежниками? — За мятежниками, господин капитан, — Ричард знал такой голос кэналлийца. Злость, скрытая безмятежностью. На что он злится? — стояло несколько сил. Их поддерживал и подстрекал Эсперадор и эсператистские ордена, о чем свидетельствует то, что уцелевшие вожаки бежали в Агарис. Мятеж был на руку ряду сопредельным Талигу государствам, имеющим к нам территориальные претензии. В первую очередь речь идет о Гаунау, Дриксен и Кадане. Свои цели преследовала и Гайифа, оспаривающая у Талига первенство в Золотых землях и потерпевшая неудачу в продвижении на морисский восток. Камней на груди становилось всё больше. Почему они так давят? Стены загудели. Рассерженно и обеспокоенно. Почему? — Не имея возможности победить нас военным путем, эти силы сделали ставку на внутреннюю смуту. Известно, что в Гаунау и Кадане были собраны армии, оплаченные гайифийским золотом. Предполагалось, что они вторгнутся в Талиг и соединятся с войском мятежников, но решение герцога Алвы оставить Северную и Западную армию на границах и во главе Восточной через топи Ренквахи выйти мятежникам в тыл, сорвало замысел врагов Талига. Они были вынуждены распустить наемников и отречься от своих связей с мятежниками. Окделл и его сторонники остались одни против лучшего полководца Золотых земель и были разбиты… — Унар Ричард, вы слушаете объяснения своих товарищей? — Слушаю, господин Арамона. — Дик ответил почти случайно. Голоса начинали звучать, будто сквозь воду. — …и в честном поединке убил Эгмонта Окделла, — Ричард услышал писк Анатоля. — Унар Ричард, вы все поняли? — Да, господин Арамона. — Повторите, — приказал капитан, однако Дикон его уже не слышал. Дикон свалился, начав кашлять. Кашель звучал неловко, хрипло, будто бы Ричард пытался задержать его в груди. На самом деле он пытался вдохнуть. Его накрыла паника. Почти каждый раз его накрывает страх, но тут он был перед унарами, в незнакомом месте. Он задыхался. Ричард скрёб пальцами горло, пытаясь убрать каменный обруч с шеи, пытаясь сделать вдох. Не получалось. Сначала почти никто не понял, что с ним происходит. Эстебан, единственный, кто стоял у кафедра, едва успел его подхватить. В его глазах отражалось непонимание и, что Ричарду не понравилось, испуг. Ричард попытался ему что-нибудь сказать, попытался донести, что ему нужен воздух, что он не может дышать. Попытался сказать, что нужно что-нибудь тёплое, приложить к груди. Тщетно. Вместо слов выходил жалкий хрип, перед глазами начали плясать чёрные точки. — Окно! — Он смог услышать крик мэтра Шабли. — Ему нужен воздух! Унары его послушали. Норберт оказался у окна быстрее других и принялся трясти разбухшую за зиму раму, пытаясь открыть её. Та поддалась, не выдержав бергерского напора, и в комнату хлынул холодный влажный воздух. Эстебан дотащил его до окна. Дик не соображал уже почти ничего, он оставался в сознании не иначе, как чудом. Ментор посадил его, растегнул форму и принялся растирать ему грудь. Остальные унары лишь беспомощно смотрели, не зная, чем помочь. Капитан побледнел до цвета штукатурки. — Дышите, Ричард, — приговаривал мэтр Шабли, — только дышите. Давайте, Ричард, медленно, вдох и выдох. Он прекратил хрипеть, теперь из горла вырвался лишь сип. Казалось, растирания не помогали. — Дышите, Ричард, давайте, — ментор не останавливался, — Вы знаете, как это делать. Дышите. Затем с его груди будто резко что-то сняли. Ричард закашлялся так, будто готов был сейчас выкашлять свои лёгкие, чем явно напугал других унаров. Зато получилось сделать вдох. Неловкий, крошечный, но вдох. Красная пелена начала исчезать перед глазами. — Вот так, вот так, — ментор продолжал растирать, — Дышите, унар. Кашель продолжился, но он позволял делать вдохи. Позволял дышать. Постепенно приступ сходил на нет, и Ричард был этому рад. — Спасибо, мэтр, — удалось прохрипеть ему, — всё в порядке.

***

Эстебан вызвался проводить его на террасу, подышать свежим воздухом минут тридцать, что рекомендовал мэтр Шабли. Ричард не отпирался от провожатого. В конце концов, Эстебан помог ему, даже если сделал это больше по инерции. Всё же, он не ожидал, что Ричард свалится с приступом. — Теперь Карл и Луиджи будут бояться, что капитан их доведёт, — Дик хохотнул, хрипло, но в кашель это не перешло. — Дескать, сына мятежника довёл и нас доведёт! Интересно, как унары будут относиться к капитану теперь? Озлобятся? Начнут поддерживать Сузу-Музу? Или поддержат капитана? Эстебан посмотрел на него, потом отвёл глаза и сжал кулаки, будто решаясь на что-то. Наконец, он сделал вдох и посмотрел Ричарду в глаза. — Унар Ричард, — немного чопорно сказал он, — Позвольте попросить у вас прощения. — За что? — Ричард действительно удивился. Почему Эстебан должен просить у него прощения? Эстебан отвёл глаза. — За то, что довёл вас до приступа. Литов пёс, вот в чём проблема. Но он действительно считал, что ни Эстебан, ни Альберто, ни Анатоль не виноваты в том, что случилось. Как теперь сказать о этом Эстебану? — Унар Эстебан, — Ричард повторил чопорные интонации товарища, — Позвольте сказать вам, что в произошедшем не было вашей вины. Эстебан вскинулся, будто был готов доказывать обратное, но Ричард его остановил. — Унар, — Он посмотрел Эстебану в глаза. — Позвольте спросить. Вы виноваты в моей болезни? Виноваты в том, что капитан решил поиздеваться надо мной через других унаров? Виноваты в том, что Эгмонт Окделл поднял восстание? Эстебан молчал. Ричард продолжил. — Так позвольте вам сказать. В первом нет вашей вины. Во втором тоже — я чувствовал, что приступ сегодня может случиться. Ну а в последнем, — Дикон пожал плечами. — Вашей вины нет тем более. Так что прекратите винить себя, если вы это всё же делали, и проводите меня, наконец, на воздух. Всю оставшуюся дорогу они молчали. Ричард стал насвистывать Горца, но Эстебан не обратил внимание, слишком погружённый в свои мысли. Когда они вернулись, Альберто тоже подошёл, чтобы попросить прощение. Пришлось объяснить ему тоже самое. Пришлось также как-то начать жить с тем, что теперь все знают про его грудную болезнь.

***

Вечером пришедшие в трапезную унары поняли, что таинственный граф, кто бы он ни был, заигрался. Очень сильно. И главное, прилетит-то что первую очередь по ним самим. — Разрубленный Змей, — благоговейно прошептал Валентин, — всё как при Карле Третьем Разумном! — Это есть большой здорово, — выдохнул Йоганн, — та-та, я хотел жать руку, вешавшую этот хроссе потекс! Норберт резко оборвал братца. Компания, что начала по тихоньку учить торское наречие, кэналлийский и надорский, поняла, что старший близнец почитает за благо не знать шутника. Ричард был с ним, в принципе, согласен, что и выразил, но уже на своём языке. — Это не я! — испуганно шепнул Анатоль. — И не я. — прогудел Карл. Луиджи просто продолжал пялиться на подвешенный предмет гардероба. — Ещё бы, — скривился Северин, — ты и на стул-то не влезешь, куда уж на потолок. Тут орудовал отменный гимнаст. — И, похоже, не один, — заметил Эстебан. — Любопытно, что предпримет господин капитан? — Наденет другие панталоны, — пожал плечами Альберто. — Полагаю, они у него имеются. Тут он не ошибся — ворвавшийся минуту спустя капитан был полностью одет. Вверх он взглянуть и не подумал, сразу подступив к примолкшим унарам и проревев: — У меня завёлся вор! Сегодня после обеда он обокрал меня! Здесь! Но я выведу его на чистую воду! Кража орденской цепи — это измена! Никто отсюда не выйдет, слышите вы! Никто! Я лично обыщу ваши комнаты… Я знаю, кто здесь ненавидит меня и короля. Дурная кровь! Я поймаю вора, не будь я капитан Арамона! Арамона топал ногами, кричал и ругался, брызгал слюной и вопил, как боров, изрыгая угрозы и проклятия. Если таинственный граф решил пошутить, то унарам было не до смеха. Все понимали, что на сей раз начальник просто так не уймётся, тем паче отец Герман куда-то запропастился, а в отсутствие олларианца Арамона расцветал пышным цветом. Наоравшись вволю и несколько осипнув, Арамона в последний раз пригрозил виновнику Занхой и иссяк. Стало тихо и мертво. Все оцепенели. Капитан шумно дышал, свирепо вращал налитыми кровью глазами и только что не рыл сапогами каменный пол. Переведя дух, Арамона расставил пошире ноги и ткнул пальцем в сторону несчастного Луиджи. — Вы! Отвечайте, что вам известно о краже? Бедный унар захлопал ресницами, закатил глаза и пискнул: — Там! — Прекратить! — Хриплый капитанский бас перешёл в какое-то кукареканье, под испепеляющим взглядом Луиджи сжался и стал ещё меньше. — Это ересь! Вы посягнули не только на меня и короля, но и на Создателя, и вы поплатитесь за это! Унар Арно, что вы знаете о преступнике? — О преступнике, господин Арамона, я не знаю ничего, — Арно говорил спокойно, хотя Ричард видео, что губы у него побелели, — но унар Луиджи прав. Пропавшие вещи находятся наверху. Пусть господин капитан посмотрит на крюк от лампы… Господин капитан посмотрел, и лишь сейчас унары осознали, что такое настоящие вопли. Предыдущие не шли ни в какое сравнение с тем, что исторгалось из капитанской пасти при виде пропавшего имущества. Забыв, что выше головы не прыгнешь, Арамона совершил невероятной для подобной туши бросок — увы, цель была недостижима. Капитан же, приземляясь, проделал столь потрясающий пируэт, что Карл не выдержал и расхохотался. Бедняга в ужасе зажал себе рот ладошкой — не помогло. Страх и напряжение выплеснулся в диком хохоте, который оказался заразным. Второй жертвой пал Йоганн, за ним — Паоло; вскоре ржали уже все «жеребята». Окончательно потерявший голову Арамона выхватил шпагу и замахал ею, но неуклюже и как-то по-бабьи. Кто-то засвистел, кто-то хрюкнул, кто-то заорал. Капитану было не до унаров. Взгляд его намертво вцепился в издевательски кружащиеся панталоны, господин капитан под улюлюканье унаров и собственные хриплые вопли отплясывал какой-то безумный танец, явно полностью лишившись рассудка. В этом он был не одинок. — У-лю-лю! — по-охотничьи взвыл кто-то из унаров. — Ату его! — Живьём, живьём брать! — Вперёд, они не уйдут! — Догнать и… — Съесть!.. — Съесть! Съесть! Съесть!!! — На штурм! — За Талиг и кровь Олларов! — В атаку! Бей! — Коли! Сумасшествие прервали слуги, притащившие лестницу. Арамона, шумно дыша и не выпустив шпаги, плюхнулся на ближайший стул. Унары торопливо занимали место в строю. Между начальником и «жеребятами» суетились слуги. Увы, чтобы снять злосчастные панталоны, пришлось громоздить друг на друга два стола и здоровенный, окованный железом сундук, на который и водрузили лестницу. Сооружение выдержало, и предмет капитанского гардероба был снят и и с поклоном возвращён законному владельцу. Тот с рычанием отшвырнул их от себя. Набитые каким-то тряпьём панталоны скользнули по гладкому полу и отлетели к камину, где и замерли. Теперь казалось, что в луже крови лежит часть человеческого тела. Жуткое зрелище. Слуги разобрали пирамиду и тихо исчезли. Суета сменилась леденящей неподвижностью, что давила унарам на плечи и спины. Дверь отворилась. Какой-то слуга просеменил к господину капитану и что-то прошептал. Тот вздрогнул и склонил ухо ко рту слуги. Угрожающий оскал сменился ухмылкой, сулящей куда больше неприятностей. Арамона не спешил говорить, но унары не сомневались — тот упивается будущим триумфом. По спине Дика скользнул холодок. Почему-то он был уверен, что капитан нацелится именно на него. Нашёл ли слуга доказательства или нет, ничего не мешает графу подбросить их. Да даже слуги могли. Или могли просто сказать, что нашли доказательства, ничего не подбрасывая. Ричард понял — что бы не произошло, его не должны исключить. Этого не могло случиться. Он будет отбиваться до последнего, может, требовать самое жестокое наказание, стояние на горохе всю ночь, но он не хотел исключения. Это будет позор. Арамона кончил раздумывать, с удовольствием покрутил рыжеватые усы, упёр руки в боки и пошёл вдоль строя воспитанников. Поровнявшись с Диком, капитан остановился и многозначительно втянул воздух. — У меня есть основания полагать, — изрёк он, — что все преступления так называемого графа Медузы — дело рук унара Ричарда, и ему придётся ответить — за свою дерзость, за клятвопреступления и за попытку спрятаться за спинами товарищей. Дик не дрогнул, смотря Свину прямо в глаза. Он знал, что был невиновен, но подобное бесило. Он не собирался признаваться в чужих преступлениях — его слова! И пусть его потом хоть завалит камнями. — Унар Ричард, — протрубил Свин, — выйдите вперёд и взгляните в лицо тем, кто из-за вас подвергся наказанию. Ричард подчинился. Но смотрел он в лица товарищей не потому, что был виновен, а потому что искал, мог ли среди унаров быть граф. Может быть, таинственных Суз-Муз двое? Жюльен и Анатоль опустили глаза, не выдержав его прямого взгляда. Мог бы. Ричард чётко это осознал. Товарищей графов больше, чем один или два. — Унар Ричард, признаете ли вы себя виновным? — Нет, — твёрдо ответил Дикон. — Тогда чем вы объясните то, что в вашей комнате найдена печать так называемого графа Медузы, уголь для рисования, рыбий клей и... — Арамона отчего-то раздумал перечислять улики и заключил: — И иные доказательства? Все свободны и могут идти. Унар Ричард остаётся. Никто не ушёл. Даже самые последние трусы среди унаров остались. Все понимали, что это неправильно. Что Ричард мог быть графом разве что в капитанском сне. Всё остались. И Дик понял, что всё это время жил среди товарищей. — Все свободны, — повторил Арамона. — Это не есть правильно! — Рык Йоганна раскатился по трапезной. — Хроссе потекс вешаль я. Капитан окаменел. — Мы, — поправил братца Норберт, сбиваясь на чудовищный торский акцент. — Это есть старый глюпый шутка в традиция дикая Торка... — В Торке так не шутят, — вышел вперёд Альберто. — Это сделал я. — Не ты, а я, — перебил Паоло. — А потом испугался и спрятал медузье барахло в комнате Ричарда. Сердце Дикона подскочило к горлу — все из них заведомо лгали, спасая его. Но сам он не хотел тянуть друзей за собой. — Господин капитан совершенно прав, это сделал я! — Врёшь! — перебил Паоло. — Ты со своим дурацким воспитанием всё прямо выскажешь, а не... — Это сделал я! — громче крикнул Дик. — Не говорить глюпость — это сделаль мы! — Нет, я... — Я, и никто другой! — Прошу простить, — Арно наконец-то смог вклинится, — но это сделал я. Мои братья много рассказывали об унарских традициях, и я заранее подготовился. Ещё несколько унаров открыли рот, чтобы взять вину на себя. Северин, Константин, Франсуа, Эстебан... Кажется, даже Анатоль был готов крикнуть, что именно он виноват. Однако капитан перебил их всех. — Хватит! — заорал Арамона, игнорируя голоса других унаров. — Вы, шестеро! В Старую галерею! До утра! Остальные — спа-а-а-а-ать! Дик заметил взгляд Эстебана. Тот смотрел в спину капитана и явно был в ярости. Сразу стало понятно — Эстебан расскажет всё, что посчитает нужным, своим родственникам. Даже если то же самое сделают кэналлийцы, что могут донести чуть ли не Ворону лично.