Воспитанник

«Мёртвым — покой, живым — жить.» ©

Узкая дверца вела в длинный сводчатый коридор с камином посредине и нишами для статуй святых. Было холодно и сыро. Почему-то вспомнились долгие неласковые вечера в надорском замке, где свечей не жгли. Свечи матушка экономила. Был такой же мрак, был почти такой же мороз, он вместе с сёстрами дрожал в одной кровати, наплевав на запрет матушки, и растирал окоченевшие пальцы у Дейдри и Эдит. У Айрис утром был приступ. У него самого в глотке скрёбся кашель, но он молчал, чтобы не напугать сестёр. Айрис тоже молчала. Её рука то и дело начинала тереть грудь, но сестра одёргивала себя. Где-то в комнате капала вода. Потолок не чинили уже давно. Воспоминания накрыли, как волна, и также быстро отступили. Сёстры, деревенские, Юка — все остались в далёком родном Надоре. Холод был здесь и сейчас. Паоло думал недолго. Передёрнув плечами и заведя руки за спину, кэналлиец принялся выстукивать сапогами бешеную дробь. — Эй! — выкрикнул он. — Живо в круг, а то замёрзнете! Узники Старой галереи ждать не стали. Спустя мгновение унары отплясывали каждый в меру собственных сил и умений. Пляска помогла — сначала стало тепло, а затем и жарко. — Теперь нам надо сидеть вместе спина до спины, — пропыхтел Йоганн, — так мы долго храним наше тепло. Унары медлить не стали. Все быстро расположились спина к спине, подтянув колени к груди и засунув мёрзнущие руки между бёдер. Друзья успели рассказать друг другу про холода и в Надоре, и в Катерхаус, также объяснив, как с ними бороться. Кэналлиец и марикьяре в ответ сказали, что жару тоже порой невозможно переносить, и рассказали несколько способов борьбы с ней. Арно ничего не рассказал, но тогда очень сильно призадумался. Сейчас необходимо было также подумать о том, кто бы мог быть Сузой-Музой. — Надо подумать, кто бы мог быть Сузой-Музой, — озвучил его мысли Альберто. — Потому что будь я четырежды проклят, если штаны повесил кто-то из нас. — Бред, Альберто, — ответил Ричард. — Мы бы знали. Мы же всё время ходим вместе. — Хроссе потекс вешают трусливым начальникам, — задумчиво произнёс Норберт. — Это очень сильное предупреждение. Так делаем мы, так делают вариты, но штаны должны быть мокрые и без хвоста. — И кто, кроме вас, мог это знать? — спросил Арно. — Менторы, — проговорил Паоло. — Или у них мог бы кто-нибудь спросить. — Спрашивать не есть умный решение, — заметил Йоганн. — Так подозрения быть. Доносить кто-то будет, и всё. — Знаете, что я думаю? — сказал Ричард. — Что, если шутников было несколько? Арамона довёл кого-то из слуг, те начали мстить, а потом подхватил кто-то из унаров, почему нет? — Может, унаров среди шутников вообще нет, — задумался Паоло. — Ну, кроме того «хрю», когда испортили портрет. — Логично, — согласился Арно. — но почему ты думаешь, что унары вообще ничего не делали? Например, Валентин или Эстебан. — Эстебан — любимчик Арамоны, — заметил Альберто. — Зачем ему это? — Валентина он тоже не трогает, — проговорил Ричард, потирая подбородок. — Так что тот же вопрос. — Ладно-ладно, сдаюсь! — Арно поднял руки вверх. — Нет среди унаров графа, так нет. Но у меня всё равно есть подозрения. — У тебя всегда есть подозрения на Ледяного, — хохотнул Норберт. — Эй! — Ри-и-и-ича-а-а-а-рд! — Голос раздался одновременно отовсюду и был какой-то странный, почти знакомый. Ещё он походил на шёпот, если бы шёпот вдруг стал громким, как крик. — Ри-и-и-ича-а-а-а-рд… О-о-о-окде-е-е-е-лл… Ты что-о-о, у-у-у-уме-е-ер, что-о-о-о ли-и-и-и… От такой постановки вопроса Дикон аж оцепенел. Литов пёс, что? Они что там, за несколько минут должны были от холода умереть? — Нет, — первым пришёл в себя Паоло. И почему-то решил ответить на вопрос неизвестного, — он не умер, а ты где? — В ка-а-а-ами-и-и-ине, — Ответил голос. — То-о-о-о е-е-есть не со-о-о-овсем, а на-а-а-верху-у-у-у… Ка-а-а-ак вы-ы-ы-ы та-а-а-ам? — Кто ты есть? — Норберт от волнения сбился на торский акцент. — Мы не знаем. — Су-у-у-у-у-уза-Му-у-у-уза, — донеслось сверху, — только я Дику ничего не подбрасывал! — голос заговорил почти нормально. — Сейчас я предъявлю Свину доказательства того, что я на свободе, а затем объявлю о своей безвременной кончине. С прискорбием. — Да Свин всё знает! — крикнул Дикон в ответ, — Может ещё, сам же улики сказал подкинуть! — Свин Свином, а моя кончина — для общественности! Чтобы все знали, что тот не прав. — Ты кто?! — крикнул Паоло. — Скажи, интересно же! — В день святого Фабиана! — хихикнул Суза-Муза. — Холодно там у вас? — Тебя б сюда! — ответил Альберто. — Я тут вам ужин собрал. — пошёл на попятную граф. — С арамонова стола. Выпейте там за упокой моей души! Ричард, лови, спускаю. Осторожно только, там бутылка. Учти, это тебе за причинённые неприятности. А уж ты дели хоть с самим Леворуким. Дик шагнул в каменную пасть камина. — Из Леворуких у нас тут только ты, а ты пить не собираешься! — Увы, — согласился Суза-Муза. Из трубы выпал объёмистый мешок. — Придётся тогда пить друг с другом. Порядок? — Поймал, — нежданный ужин был тяжелее, чем казался. — Спасибо! — Всё, жертвы капитанского произвола, я удаляюсь. Полночь на носу, а у меня дел невпроворот. Счастливо оставаться… — Удачно умереть! — крикнул Дикон в камин, но никто не ответил. — Вот, господа подлецы, мерзавцы и воры, — Дик вышел из камина вместе с мешком. — Нам добыли ужин. — Который недавно был Арамоновым, — засмеялся Альберто. — Ловко, — одобрил графа Арно. — Думаю, мы единственные, кто сегодня поужинает. Остальные, надо полагать, легли натощак. — Ошень удачно вышло, — радостно подтвердил Йоганн, — Я есть совсем голодный. — Пожрать — дело хорошое, — согласился Арно, а после засмеялся. — Ну и в лужу Арамона сел! Шестеро благородных потомков ввергнуты в узилище по ложному обвинению, а преступник разгуливает на свободе! Жаль, если граф помрёт. — Жаль, — согласился Альберто, — но и впрямь пора заканчивать. Теперь, если Суза не уймётся, Свин его за руку схватит. — Согласен, — сказал Дик, вытаскивая из мешка всё его великолепие. — Будь я на месте Свина — проверил бы тех, кто ночью дежурит по коридорам. И задвижки комнат унаров. — Но ты не Свин, — заметил Паоло. — Так что нечего рассуждать. Что теперь, менторов и слуг подозревать? — А если и подозревать? — Давайте будем ужинать, — предложил Норберт. — Дикон, натуру свою надо унять. Толку от лишних подозрений? — Ладно, — Дикон цокнул пузатой бутылкой о каменный пол. — Жратва так жратва. Но думать об этом я не перестану. — Та хоть удумайся, — Йоганн хлопнул его по плечу. — А сейчас, Рихард, ты имеешь открывать это вино, а мы имеем нарезать хлеб, окорок и сыр. — Это не так, — вмешался Норберт, — вино надо открывать после, чтоб не выдохлось. — Только если оно молодое, — уточнил Паоло. — Красное вино хорошей выдержки открывают заранее, оно от этого только выигрывает. Надо выждать полчаса, а лучше перелить в особый кувшин. — Сразу видно кэналлийца, — хохотнул Арно. — Однако кувшина у нас нет, да и полчаса мы вряд ли выдержим. Дик, вперёд! Дикон улыбнулся и потянулся к бутылке, однако подготовку к пиршеству прервал колокольный звон. Глухой, дребезжащий, он будто бы звенел где-то в ушах. Дик подумал, что он бредит. Но тогда бредить должны и его товарищи, потому что он заметил, что Паоло ущипнул себя, Йоганн сложил указательные и безымянные пальцы, отвращая зло. Дик сложил большой и указательный пальцы правой руки кольцом и приложил ко лбу, однако глаза не закрыл. Свечка погасла. Старую галерею заполнило ровное металлическое гудение, а потом в дальнем конце показался зеленоватый огонёк, нет — огоньки! Призраки. От этой мысли Дика прошибло холодным потом. Унары дружно отступили назад, прижавшись к ледяной штукатурке. Дик жалел, что в ней нельзя раствориться. Он бы зашептал заговор Четверых, но он боялся издать хоть звук. Он боялся, что призраки могут заметить их. Губы словно примёрзли друг к другу. Темнота и холод опустились на галерею подобием вуали, и лишь звон продолжал разноситься, продолжал заполнять галерею. Процессия медленно выплыла из-за каминного выступа. Ужас сворачивался где-то в животе, ледяным комком ворочался внутри. Дик впал в некое подобие оцепенения. Он зажал себе рот рукой, завороженно следя за монахами, вплетая свой взгляд в бесконечный путь монахов. Мёртвые шли, не замечая живых. Монахов сменили другие люди. Те шли всегда по двое. Брат с братом, отец с сыном, дед с внуком, фабианское платье смешалось со сталью доспехов, с нищенскими лохмотьями, с королевскими одеяниями. Мёртвые шли вперёд, не зная упокоения, одинаково держа мёртвые свечки и одинаково смотря вперёд мёртвыми глазами. Дикону казалось, что он где-то не здесь. Между сном и явью, между востоком и западом, он смотрит на то, как Мёртвые идут по Старой галерее с юга на север. Последнего шедшего Дикон узнал. То был его отец. Эгмонт Окделл шёл последним, неся мёртвую свечку и смотря вперёд мёртвыми глазами, он бесшумно проплыл мимо. На несколько секунд ему захотелось последовать за ним, захотелось узнать, куда они идут. Он бы пошёл, наверное. Он бы пошёл, но чья-то рука схватила за плечо, дёрнула назад. Только сейчас он понял, что вышел за безопасный каминный выступ. Он шёл, привлечённый мороком призраков, и так бы и ушёл за ними, если бы не его спаситель. Сил не осталось. — Жить надоело? — участливо спросил Паоло. Тот, кто спас его. — Они идут, — собственный голос Дик не узнал. — Между востоком и западом. Идут с юга на север. И увлекают за собой тех, кто первым увидел последнего из них… — Так, Дикон, — перебил Паоло. Ричард позволил увлечь себя к камину. — Не надо вот этого. Никто никого не завлёк… Знаешь что? Давай наконец выпьем! Возле камина Норберт уже успел зажечь погасшую свечу. — Зажги ещё, — Арно зябко поёжился. — Дик, открывай своё пойло. — Надо зажигать четыре, — сказал Йоганн, — всегда четыре, чтобы не было зла. — Да, — кивнул Альберто, — четыре, какую бы глупость ни твердили серые и чёрные. И поставь квадратом. Галерея с севера на юг идёт? Так ведь? — Именно, — подтвердил Арно. — Тогда Молния как раз у камина будет. Ричард, ты скоро? — Давай лучше я, — Паоло взял бутылку с пола. — Дик сейчас немного не в себе. Закатные Твари! — Что там? — Да ерунда! Открыл уже! — отмахнулся Паоло, слизывая кровь с пальца. Ричард проводил её взглядом. Кровь и призраки… кровь… вспомнить бы, к чему это. — Дик, пей первым. Оклемаешься чуть-чуть. — Подождать надо, — вмешался Йоганн, — и сначала поливать немного на свечи. Пусть Четыре Волны уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали. — Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько бы их ни было, — прошептали Альберто и Паоло. Их соберано — Повелитель Ветра, что бы ни говорили Люди Чести. Им Ветра и призывать. — Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было, — добавил Арно. — Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько бы их ни было, — завершил Дик заклятие. Лишь бы действительно беду отвело. Литов пёс, лишь бы так.

***

Священник, ворвавшийся в галерею в светском, пусть и чёрном платье, был бледен как полотно. — Что здесь произошло? — Глаза отца Германа остановились на Паоло. — Что вы видели? — Ничего, — отважно соврал тот, старательно заслоняя остатки пиршества и слегка захмелевшего Дика. — Совсем ничего. — Ничего? — На лице клирика недоверие боролось с облегчением. Дик снова приложил знак кольца ко лбу. Ничего, отец Герман. Ему оставалось только надеяться, что священник простит им эту ложь. И Дикон промолчал. — Нет, здесь есть очень спокойно, — сказал Норберт, — только достаточно холодно. — В любом случае вам тут нечего делать. — Отец Герман поднял свечку повыше. Дик не отнимал знак ото лба, отсчитывая про себя шестнадцать секунд. — Сейчас вы разойдётесь по своим комнатам. Позже я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идёмте. Священник двинулся первым, пришлось идти следом. Паоло исхитрился сунуть изрядно похудевший мешок в пасть камина — отец Герман не заметил. Клирик лично развёл унаров по комнатам и ушёл. Дик услышал, как в замке повернулся ключ. Стоять и ждать чего-то не хотелось, так что Дик уселся на краешек кровати. Его начало колотить, то ли от холода, то ли от запоздавшего ужаса. Он мог пойти следом за призраками. Мог умереть, даже не поняв. То, что Паоло смог его остановить, — чудо. А если бы не успел? Если бы не заметил? Мороз снова навалился на плечи, так что Дикон стянул с себя слегка мокрые тряпки и замотался в шерстяное одеяло. Прав был Юка. Рано ему ещё на большую землю. Его не напугали духи дома, когда он о них узнал. Он с удовольствием учился у местной ведуньи отвращать зло. Он с раскрытым ртом слушал рассказы про нечисть, со всем энтузиазмом ходил общаться с лесовиками. Но те мелкие духи. А это были призраки. Мёртвые. Шли призраки мёртвых людей. Захотелось домой, в Надор, под тёплый бок к Юке, или к Далласу, или к Манни. И чтоб рядом сёстры. Чтобы погладили по голове, успокоили, сказали бы, что он дурачок, раз так испугался. Нечего бояться. Всё можно, всё решаемо. И Юка бы достал лютню или укулеле, или свирель и сыграл бы что-нибудь. Весёлое. Например, про дороги, как он обычно делает. Про Юг. Про Север. Про Столицу. Что угодно, лишь бы перед глазами не шагали бесконечным рядом болотные огоньки, лишь бы камни не молчали так могильно и мертво… — Ричард, ты спишь? — Паоло?! — Ты не против? Ричард против не был, но сейчас была ночь, и он, против воли, вгляделся в того, кто пришёл. Тени не было. Каменный ошейник сдавил горло. — Паоло… — Прости, Ричард, — тот улыбнулся, грустно и светло. — Мне нужно срочно ехать, но я должен тебе кое-что сказать. Это старое. Очень старое, и оно принадлежит тебе. Ричард смотрел на друга и кивал, как сломанная марионетка. По щекам текли слёзы. Рыдания рвались из горла, но Дик просто молчал и кивал. — Прости, — повторил кэналлиец. — И запомни: «Их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядя глядящего в Закат». — Рэй Куньо, — в дверях появился отец Герман. Без тени. — Пора. Паоло, кажется, хотел ещё что-то сказать, но под взглядом олларианца опустил голову и быстро ушёл. — Лучше всего, тан Окделл, — клирик посмотрел ему прямо в глаза. — Если бы вы всё забыли. Но вы будете помнить. И, во имя Четверых, будьте осторожны. Постарайтесь понять, что нет ничего тише крика и туманней очевидности. Возможно, вам удастся спасти хоть что-то. Или спастись самому. Дверь захлопнулась. Дик уронил лицо в ладони. Паоло был мёртв. Осознание этого буквально расщепило его, разбило на тысячи осколков. Он ощущал себя марионеткой, которой отрезали все нитки. Нет больше Паоло. Был ещё несколько минут назад, смеялся, пугался, жил — а теперь нет. Забрали. Дикон лёг. Ему снилась звезда, что сорвалась с места. Снился кленовый лист в первом и последнем своём полёте. Снилось Сердце. Снилось, как Сердце истаяло, став точкой, что рассыпалась на тысячи своих сестёр. Снежинки закружились в бешеном танце, уносились вдаль, подхваченные ветром. Навстречу ветру метнулась и исчезла чёрная птица. Дик смотрел сквозь сон на очевидность и пытался услышать крик.

***

Утро началось с головной боли. Слуги принесли завтрак, но Дику не хотелось ничего. Лишь свернуться калачиком и отдаться слабости. Но нельзя было. За ночь солёные дорожки на щеках высохли, оставив после себя лишь стянутую кожу. Никто его не тревожил ещё очень долго, так что Ричард нашёл в себе силы одеться и привести себя в порядок. Унаров никто не трогал до обеда. Все сидели под замком. Пустое место в плотном ряду было заметно, как будто кто-то отколупал драгоценный камень с короны. Оно сразу бросалось в глаза. Другие унары непонимающе переглядывались. Ричард всё знал. Казалось, единственный. Рыдание иссякли за ночь, сменившись глухой усталостью и скорбью. Тарелки были пусты, унары ждали. Прошло около часа, прежде чем наконец-то послышались шаги, и в зал ввалился Свин, побледневший и опухший. Последовав на своё место, начальство плюхнулось в кресло и взялось было за салфетку, но передумало и поднялось. — Унары, тихо! — Арамона хрипло откашлялся. Ричард смотрел на капитана, полуприкрыв глаза. Смотрел на того, кто обвинил невиновного. Кто наказал непричастного, всё, очевидно, понимая. Смотрел на самого последнего лгуна и знал, что он сейчас соврёт. — Общей молитвы сегодня не будет — отец Герман вчера ночью уехал по важным делам. Перед трапезой все прочитают молитву про себя, как положено в походе, но прежде я сообщу вам новость. Во-первых, история с так называемым графом из Путеллы благополучно разрешилась, во-вторых, унару Паоло пришлось нас покинуть, и, в-третьих, в связи с… рядом обстоятельств отпуска отменяются… Вплоть до выяснения… оных обстоятельств. Сегодня занятий не будет, но завтра всё пойдёт как положено, а теперь молиться и обедать! Джок, подавайте! Дик смотрел на начальство. «Оные обстоятельства» явно подкосили того очень сильно, раз тот изволил провести вечер в обществе бутылок. Дик смотрел на капитана и думал. Думал о том, смотрит ли он просто на лгуна. Или он смотрит на убийцу. В груди горячим комком ненависть поднялась к горлу, но быстро утихла. Снова пришла усталость, глухая и скорбящая. Навряд ли. Паоло увели призраки. И теперь он мёртв. Его забрали. Отца Германа, может, тоже. Если тот вернулся в галерею и успел там порезаться, например. Но нет смысла об этом думать. Они оба мертвы. Слуги унесли остатки гороха и, чудо чудное, притащили пирог с изюмом. Пирогу Ричард постарался обрадоваться. Скорбеть можно день, два, можно плакать по ночам — но позволять скорби завладеть собой нельзя. Утонуть можно в горе. Юка так говорил. И сейчас Дик постарался немного вытащить себя из своей печали. Хоть чуть-чуть. Пока горе было сильнее. — Господин капитан, — голос Арно прозвучал неожиданно громко, — разрешите спросить. — Разрешаю, — кажется, в голосе капитана была неуверенность. — Господин капитан, когда вернётся отец Герман? — Должен вернуться к вечеру, — буркнул Арамона, снимая салфетку, — До ужина все свободны. Обед кончился. Ричард догнал друзей. Сообщить весть было сложно, слова цеплялись за губы, будто были терновником. Было больно. Друзья ему поверили, отчего снова захотелось разрыдаться. Альберто как-то враз опустился, словно осел, будто бы подрубили нити. Сказал, что Паоло к нему тоже приходил. Альберто разрешил ему войти. Арно хмурился, братья-близнецы тоже — выходец не почтил их своим присутствием. Дикон вывалил всё как на духу. Ему нужно было кому-то это сказать, нужен был человек, с которым он мог бы разделить этот груз... вины? Скорби? Он не мог сказать точно, что это было за чувство. Строчки просились на язык, и он не отказал себе в песне, когда они остались одни. Ребята, очевидно, не знали ни языка, ни слов, но будто бы понимали, о чём он поёт. Будто бы когда-то давно знали это сами. По лазоревой степи Ходит месяц молодой, С белой гривой до копыт, С позолоченной уздой. Монистовый звон Горных стремян - Ветрами рожден И ливнями прян. Это было прощание. Они все прощались с Паоло таким образом, не имея возможности попрощаться лично. Не имея возможности увидеть его вообще. Он умер. Его забрали. Ветер играл в ветках деревьях, уносят слова всё дальше, уносясь сам куда-то далеко. Их было двадцать один. Несчастливое число. Дик думал, что это было просто предупреждение от судьбы. Думал, что может что-то сделать с этим. А Смерть пришла и забрала. Не спрашивая никого. Дни потекли, скорбь постепенно ужилась в груди. Это было тяжелее, чем когда умер отец. Отец уехал на два месяца, прежде чем привезли его тело назад. И от Ричарда там ничего не зависело. Может, и здесь от него ничего не зависело, но Дикон просто не мог так думать. Не получалось. Возможно, он мог бы спасти Паоло и остаться в живых сам. Возможно, нет.