Воспитанник

«Крыс много вокруг развелось, особенно в человеческом обличие.» ©

Мне нужен совет, подумал Дик. Я должен понять. Понимание от этих слов и мыслей не пришло, тем более, он не знал, что он должен понять и почему. Послышался смех, глубокий и ничуть не насмешливый. Так смеются в темноте, когда нельзя слишком сильно нарушить тишину. Легко, глубоко, тихо. Смех был дружелюбный, пусть Дикон и не мог понять, кому он принадлежит. — Ты хочешь совета? — спросил Смех, смотря прямо в глаза, открыто, весело и немного сочувственно. — Ты уверен? Уверен Дик не был, но смех звучал так знакомо, что он просто кивнул, не очень понимая, зачем кивать и что означают заданные вопросы. Кто-то спросил его, он ответил. Казалось, что голос говорил на другом языке, тот, о существовании которого он даже не подозревает. Но ему не нужен был смысл этих слов. Он просто уловил вопрос и ответил. — Спроси своего монсеньора, — Смех хихикнул, и Дик сам себе попытался объяснить, как Смех может смотреть в глаза, смеяться и говорить. Выходило, что может. — Уверен, он тебе ответит. — Монсеньор? — Дик понял лишь одно слово и вопросительно наклонил голову. Он улыбнулся. У него же нет монсеньора, о чём это Смех? Интересно. Смех снова засмеялся, тепло и искренне, будто его повеселил вопрос Дика. Смех сказал что-то ещё, но Дик не услышал. Было хорошо. Зачем нужны какие-то слова, когда неплохо и так? Интересно. Утром Дик проснулся и не мог вспомнить, что ему снилось. Было до странно легко, что Дик решил считать хорошим знаком. Сегодня унарам было позволено выехать в город, так что хорошие знаки тут не помешают. Мысль ускользала, и Дикон решил не ловить её за хвост. Захочет — сама придёт. Может, ещё подружек приведёт. Гоняться за мыслью, когда она ушла порезвиться, — гиблое дело. Баловник, топнув копытом о мягкую, оттаявшую землю, радостно заржал. Дик, коротко поблагодарив слугу, обнял коня за шею. Вокруг все свои, так что плевать. Подумаешь, немного заскучал по дому. Подумаешь, не сдержался. С кем не бывает, в конце концов? Арно уехал раньше всех остальных, так что Дикон его не видел. Эстебан грациозно вскочил в седло, явно рисуясь, но придержал рыжего линарца, когда тот вздумал затанцевать. Конёк послушался, но недовольно всхрапнул. — Вот уж не думал, сударь, — Дик решил для себя, что от сентиментов надо отвлечься, так что привычно зацепился за Эстебана. Тот навряд ли обидится. За столько месяцев жизни в «Загоне» они двое уже успели узнать границы в подколках. — Что лошадка посмеет высказать вам своё недовольство. Интересно, отчего так? — Видимо, потому что я не настолько сентиментальный, — Хохотнул Эстебан. — Гоган застоялся, а я, такой бесчувственный, не позволяю ему распускаться. — Гоганов лучше не распускать, — Согласился Берто, умело сдерживая вороного в загаре мориска. — Но вашего мы можем выгулять. Не желаете наперегонки до ворот? — Без меня, господа унары, — улыбнулся Ричард. — Мой конёк хорош только в горах и качественных надорских болотах, увы. — Ну, — Эстебан пожал плечами. — Без вас, Ричард, гонка не имеет смысла. Удачной прогулки. Ричард и Альберто проводили взглядом удаляющихся всадников. — Вот гад ползучий, а, — восхищённо прошептал Дикон. Альберто хмыкнул. — Тебя встречают? — Да без понятия, — Дикон пожал плечами. — Мои «родственники» могут настолько заиграться в шпионов, что, возможно, и не вспомнят, что сегодня нам разрешено покинуть «Загон». — Зря ты, может, так на них, — Альберто тряхнул головой. — Но если ты один, можем посмотреть Олларию вместе. Хотя… — Чего ждать от города, который построили вдали от моря? — закончил Дик. Альберто засмеялся. — Схватываешь налету! — Конечно, — Дик фыркнул. — Ведь ты говоришь это только в те дни недели, которые все. — «То, что истинно, повторять надобно на рассвете и на закате, и в полночь, и в полдень», — Важно сказал Альберто. — Также и Марикьяра. Она прекрасна только в те дни недели, которые все. — Да-да, человек моря, — Дикон покивал, подражая важному тону друга. — А кто не согласен, тот пусть боится, ибо милосердие наше беспощадно. — Именно! Они засмеялись. — Какие вы хорошие есть, что дождаться нас решили. Рёв Йоганна застал их обоих врасплох. Они обернулись. Тщательнейшим образом одетые и причесанные братцы вели в поводу могучих коней, белого и вороного. За последние несколько месяцев Ричард научился неплохо их отличать, так что он определил, что Йоганн ведёт чёрного конька, а Норберт — белого. — Бабушка Гретхен дарила их нам, — торжественно объявил Йоганн. — Она смеялась, что в бою не имеется время для спрашивания имени. Я есть чёрный всадник, Норберт — белый. — Здорово, — Ричард расплылся в улыбке. —Ваша бабушка определённо мудра. Таких коней на поле боя сложно не заметить. Йоганн выпятил грудь колесом, похвала ему явно понравилась. — Мы самые последние, — заметил Норберт, — но главное не уйти, а вернуться. Свин перевёл все часы в доме на сорок минут вперёд. Если мы приходим в нужное время, он кричит — вы опоздали. — Вот Тварь Закатная, — присвистнул Альберто. — Давай, Дикон, надо догнать твоего ненаглядного Эстебана и предупредить его. — Он не мой, — огрызнулся Ричард, — и уж тем более не ненаглядный. — Я думаю, Свин его предупредил, — Пожал плечами Норберт. — Любимчик и из нужной семьи — вот кто он. — Если надо рано вернуться, надо рано ехать, — заявил Йоганн. — Едем, — Ричард и Альберто кивнули. Стражники на покидающих «загон» унаров даже не глянули. На «воле» было также, как и внутри, но здесь он был на коне и у него был свободен целый день, так что настроение поднялось ещё выше. Дик засвистел какой-то мотивчик, больше придумывая его на ходу — свирель ему не отдали — Альберто подхватил. Мелодия получалась весёлой и незамысловатой. Так что Дикон не сразу услышал, что его зовут. — Тебя встречает толстый человек на толстой лошади, — подсказал Йоганн. — Они тебе знакомый есть? Толстый человек? Интересно. Из толстых людей, которые могли приехать его встречать, он знал пока только Штанцлера. Но тот не сделает подобной глупости, у него есть более «важные» дела, так что это, наверное, просто встречающий. — Дикон, ты что? Совсем не узнаёшь?! Я же Реджинальд. — Разрубленный Змей! — Литов пёс! Реджинальд Ларак! Удивительно. — Кузен Наль! Кузена Наля он предпочитал считать достаточно близким. Родная кровь тут не играла абсолютно никакой роли, матушку он навряд ли мог назвать близкой ему даже до восстания отца, но кузен Наль им был. Достаточно подверженный чужому влиянию, Наль, однако, очень трогательно мог начать защищать их с сёстрами перед «тётушкой Мирабеллой». Пусть сам он боялся её почище графа Ларака. — Узнал! — Наль широко улыбнулся, но быстро спохватился и степенно подъехал к ним. — Ричард, представь мне своих друзей. — Норберт, Йоганн, Альберто, — Дикон решил не сообщать, что они назвали друг другу свои родовые имена. Что кузен не узнает — то его не побеспокоит. — Реджинальд Ларак. Вот и познакомились. — Очень приятно. — Наль замялся. — Видите ли… Дик обернулся к друзьям, прерывая попытки Наля подобрать достойное оправдание. Это у кузена всегда получалось плохо, так что Дикон решил ему помочь в его шпионских играх. — Очень жаль, ребята, кажется, мы не сможем вместе посмотреть на Олларию, — сзади Наль облегчённо выдохнул, пусть и попытался это скрыть. — Видимо, у меня возникли некоторые «семейные» дела. Ребята правильно поняли ударение на слово «семейные». Им он доверял, так что не стал скрывать факт встречи с эром Штанцлером. Тем более, скрывать было бессмысленно. Они общались каждый день, так что всё равно бы заметили, если Дик что-то бы недоговорил. Врун из Дика был так себе, лучше всего у него получалось просто избегать темы разговора. Чтобы соврать искусно, надо либо сказать правду, но таким тоном, чтобы она звучала как самая издевательская ложь, либо промолчать — собеседник сам всё додумает. Особенно это помогало, когда он начинал играть «Человека Чести». Друзья его правильно поняли. — Удачной «семейной» прогулки, Дикон, — Альберто расплылся в улыбке и подмигнул так, чтобы Наль не заметил. — Погуляем в следующий раз. — Та-та, Рихард, — Норберт кивнул, усилив свой торский акцент. — Дела «семьи» очень важно есть. Мы не хотеть мешать. Йоганн закивал, и ребята тронули коней. Камни засмеялись им вслед, и Дикон подумал, что смех звучит как-то знакомо. Где бы он мог его слышать? Интересно. — Удачно вышло. С нами твои друзья ехать не могли. Ты догадываешься, кто нас ждёт? Дикон догадывался, но природная язвительность так и подмывала спросить: «К Его Величеству?» В дом к Первому маршалу Люди Чести, увы, хода не имели. А вот к Королю вполне.

***

Штанцлер выглядел ужасно — бледный, отёчный, под глазами мешки. Чтобы добиться такого эффекта, можно не поспать ночь, а можно воспользоваться гримом. Ричард ни на секунду не поверил, что кансилльер нездоров. Слишком спокойно тот сидел, слишком расслабленно. Но блаженный дурак, помешанный на Талигойе, коего Дик решил играть перед кансилльером, должен был начать беспокоиться. Беспокойство Дик и попытался изобразить на своём лице, но не был уверен, что не всплывёт улыбка. — Не всё так плохо, как ты думаешь, Дикон. Садись, нам есть о чём поговорить. Ты, я вижу, по-прежнему не научился скрытничать. — Научился, — Дик всё же не выдержал и расплылся в улыбке. Пришлось искать оправдание. — но я так рад вас видеть… Вас и ваши шпионские игры, господин кансилльер! — Арамона тебя ещё не доконал? — Нет. — Но пытался? — Да! Он обвинил меня в том, что на самом деле я — граф Медуза. Прав был Юка, как всегда прав. Он проколется в мелочах, потому что ляпает, не подумав. Ну откуда в тебе такая горячность, Дикон? Учили же: будь осторожен, будь осторожен, а ты… — Ты меня удивляешь. Что за Медуза, я не знаю такой фамилии. Кто это? Дик скосил глаза да так и замер. Крыса. Большая, наглая крыса сидела на задних лапках и умывалась, глядя прямо на Дикона. Крыса сидела, бесшумная и незаметная, и Дик понял — дух. Эта Крыса — дух. Но чей? Почему она здесь? Крыса была упитанная, крупная, но не скосишь глаза — так и не заметишь. Она казалось знакомой. Будто это хитрый прищур, это упитанное тельце он уже где-то видел. Осознание ударило, будто молния. Штанцлер. Крыса была точь-в-точь кансилльер. — Суза-Муза, — пробормотал Дик, пытаясь сосредоточиться на чепухе, которую нёс. Нужно было срочно менять игру. Нельзя было сказать Штанцлеру ничего важного. Ничего. — Эр Август, на самом деле граф никакой не граф, а кто-то из унаров. Он придумывал всякие смешные штуки и подписывался «граф Медуза». Видели бы вы, как Арамона бесился! — Представляю, — довольно холодно сказал кансилльер. Заметил — не заметил? Не понять. Глаза от крысы всё же пришлось оторвать. — Мальчишки! Всегда найдёте, как нашкодить, хоть небо на землю падай. И кто же оказался шутником? — Не знаю… — думай, Дик, думай. Что бы начал говорить наивный блаженный дурак? Это и говори. — Арамона объявил, что это я, но это он со злости. — Как же тебе удалось доказать свою непричастность? — Штанцлер продолжал спрашивать. Дик снова скосил глаза на крысу. — Что удалось, я вижу, иначе, к радости Дорака, ты бы уже был в Надоре. — А… — Давай, Дик. Про друзей, Эстебана и товарищей надо молчать. Как же сказать? — Кроме меня, признались ещё пятеро. Вот так. Правильно. Обезличенные пятеро, без имён и титулов. Просто ещё какие-то унары. — То есть? Странные дела творятся в Лаик… И что, никого не тронули? Крыса продолжала смотреть на Дика с любопытством. Штанцлер смотрел просто, но ему явно тоже было любопытно. Если у человека завёлся дух крысы, ничего хорошего это не означает. Если раньше Дик хотел сказать о монахах в Лаик, то теперь решил молчать. Не к добру будет крысе о призраках говорить. Ой не к добру. Тем более, Паоло… — Ну… — с голосом получилось совладать, — сперва нас заперли в Старой галерее, там было холодно и сыро… Потом пришёл отец Герман и велел всем идти по своим комнатам. — Дик сглотнул. — Ночью Паоло со священником уехали, а остальным ничего не было. Нельзя было проболтаться про призраков, про выходцев и про то, что они сказали. Нет ничего туманней очевидности, сказал отец Герман, и сейчас Дик понимал, что тот говорил. Он думал, что имеет представление о кансилльере, но теперь он понимал, как же ошибался. Интересно, что означает крик? — Понятно. Но я хотел поговорить с тобой о другом. — Штанцлер посерьёзнел. — Людвиг Килеан-ур-Ломбах и Ги Ариго готовы взять тебя в оруженосцы. Что ты об этом думаешь? Что Дикон об этом думал? Ему не нравился ни аквамариновый, ни алый, но тут он явно не может выбирать. Кто согласится взять опального герцога, сына предателя, поднявшего восстание? Разве что Ворон, но тот вряд ли настолько сошёл с ума, чтобы брать себе под крыло кровного врага. — Не знаю… — неуверенно пробормотал Дик, — мне… Эр Август, что я могу? — Поживём — увидим, но потомок Алана и сын Эгмонта может то, что должен. — От упоминания Алана и Эгмонта в одном предложении свело зубы. Алан, бросившийся на друга с ножом, и Эгмонт, поднявший бессмысленное восстание, — если это те, на кого Дику предлагают равняться, то он лучше уйдёт жить отшельником в горы! И пусть возрождение «Великой Талигойи» там загнётся без него! — Нельзя стать воином, не побывав на войне. Нельзя стать талигойским рыцарем, отсиживаясь в старом замке. Я написал твоей матушке, она благословляет тебя. Что ты выберешь — аквамариновый или алый? — Мне всё равно, — максимально честно ответил он. Юка ему бы за такое обращения с собственной судьбой дал бы подзатыльник, но он правда не видел разницы. — Окделлу не должно быть «всё равно». С этих слов начинаются все поражения и все отступничества. — Тогда… — Килеан-ур-Ломбах заведует городскими гарнизонами, Ариго же имеет пропуск по дворец на правах брата королевы. Где он сможет получить больше пользы? Наверное, там где больше связи. Решено, тогда брат королевы. — Наверное, алый. — Цвет королевы, — улыбнулся кансилльер. Теперь его речь не напоминала Дику журчание из-за крысы, но кансилльер действительно зажурчал. На этот раз про королеву. — понимаю. Катарина Ариго родилась слишком поздно — век истинных рыцарей, к сожалению, прошёл. Во времена Эрнани Девятого все Люди Чести носили бы алые ленты и ломали бы копья в честь Талигойской Розы… Увы, её величеству приходится жить в той же грязи, что и нам. Кстати, о копьях, — перескочил Штанцлер, — когда у тебя выпускной бой? — Через семнадцать дней. — На какое место ты рассчитываешь? Если забыть про Арамону и его подлости. — Если честно… — Он постарался подобрать слова для ответа, но Штанцлер его перебил. — Окделл не может быть нечестным. Ты в Лаик не первый, я понимаю, но, надеюсь, и не последний. Кто из унаров сильнее? Тут признаваться было не стыдно. Ребята были действительно сильнее его. По крайней мере, в фехтовании так точно. — Эстебан и Альберто, потом Катершванцы и Арно. С Эдуардом и Валентином мы на равных. — Значит, шестой или седьмой. Не так уж и плохо. — Эр Август… — Что тут можно ответить? Думай, Ричард. Ты блаженный дурак, давай. — Я стараюсь, но мне никогда не догнать Эстебана и Берто. Хотя бы потому, что они тренировались с самого детства, а деревенские учили меня больше драться и выживать, нежели фехтовать. — И не надо. Я почти рад тому, что лучший не ты, хотя нашему делу это пошло бы на пользу… — взгляд кансилльера стал слегка рассеянным, будто бы… будто бы он вспоминал заученный текст. — Быть первым бойцом, Дикон, опасно. Оружие развращает, людям нравится побеждать, а твоя победа — это чужое унижение и чужая кровь. — Что? Что вы несёте, господин кансилльер? Но если оружие развращает, разве тогда на чьём-то чужом клинке не окажется моя кровь и кровь моих близких? Да на клинке того же Ворона, к примеру. — Не важно, на чьей стороне правда, важно, кто лучше машет клинком. Победитель входит во вкус, начинает дразнить судьбу, смотреть на других как на грязь под ногами. Его боятся, а он смеётся. Ворон начинал с побед в Лаик, и я не представляю, чем он кончит, если его не остановить. Ты хоть понимаешь, о чём я? Складно говорите, эр Штанцлер. Но вы забываете, что Ворон не просто победитель, он — лучший. Ещё никто не смог победить его в поединке. Один противник, четыре, двадцать — он остаётся жив и остаётся победителем. Его боятся, но его уважают. Ему не важно, на чьей стороне правда, потому что он служит короне и государству, и за это ему готовы простить всё. Потому что когда на нашей стороне Непобедимый — мы называем его благословлённым, когда на чужой — проклятым. Но Ворону плевать на нас. На то он и герцог Рокэ Алва. Этот цирк пора заканчивать. — Я понимаю, эр Август, — покладисто согласился он. — Ой… — Он изобразил растерянность и тревогу. — Эр Август, я тут вспомнил. Арамона перевёл все часы на полтора часа, я могу опоздать! — Да? — Штанцлер наклонил голову. Крыса исчезла. Куда? — Я отпущу тебя пораньше, Дикон, не волнуйся. Я передам брату её величества твоё согласие, а сейчас обедать, обедать и обедать… Заодно расскажешь старику про своих приятелей. Пятьдесят минут получилось выиграть. Ладно. Пятьдесят минут — не двадцать, если бы он сказал, что часы перевели на час. Главное, чтобы эр Штанцлер не узнал, на сколько их перевели на самом деле. И не забыть навестить надорскую общину в Олларии. Те смогут передать весточку деревенским, да и самому Ричарду не помешает познакомиться с людьми, чьим герцогом он является.

***

Спустя двадцать один день после визита к Штанцлеру, во второй день Весенних Волн, Дик снова встретился с кузеном. Наль ждал у моста. Обычно спокойный, даже медлительный, сейчас он был необычайно взволнован. Он изо всех сил пытался не показать виду, но получалось у бедняги неважно. Что-то случилось? Наль болтал о пустяках, деланно смеялся и с преувеличенным воодушевлением вспоминал родные места. Дикон, может быть, поддержал бы разговор, но старый холодный замок явно не стоил такой похвалы. Интересно. Долго ждать было неинтересно. Дик был не на надорской охоте, чтобы долго выжидать, так что он осадил Баловника. Удивлённый кузен последовал его примеру. — В чём дело, Дикон? — Это я должен спрашивать, в чём дело. — Дик посмотрел Налю в глаза. — Ты сам на себя не похож. — Ну, понимаешь ли… столько новостей… Кузен явно должен был сказать ему что-то важное, но не мог подобрать слова. — Что случилось, Наль? — спокойно спросил Ричард, всем телом развернувшись к кузену. Тот смутился, хотя был старше на девять лет. Дик уже давно понял, что кузен может одинаково смущаться как от крика, так и от абсолютно спокойного тона. — Ну… — Наль явно не знал, с чего начать. — Ну, я видел вчера эра Августа. Он меня вызвал… Давай зайдём куда-нибудь. Ричард не обратил внимание ни на название харчевни, куда они зашли, ни на вывеску, однако кузен пытался оттянуть неприятный разговор. — Какая тебе больше нравится? — натянуто хохотнул он, имея в виду девушек на вывеске. — Предпочитаю шатенок, — Ричард решил немного поддержать кузена, не слишком давя. — Закажем ужин? — Видишь ли… — кузен помялся, — Да, давай. Наконец, кузен решился, когда слуга принёс запечённое с сыром мясо и хлеб. — Видишь ли, Дикон… Тебя отправят назад, в Надор. Арамона доносит, что ты ненадёжен. — Отправят? — переспросил Ричард. Интересно. — Но Ариго и Килеан-ур-Ломбах готовы меня назвать. — Были готовы, — опустил голову кузен, — но… Ты же знаешь, кто у нас настоящий король. Квентин Дорак! Был Высокий Совет… — кузен снова замялся, а потом вздохнул и решился. — Короче, кардинал дал понять, что не желает, чтобы Ричард Окделл оставался в столице. Килеан и Ариго — Люди Чести, их и без того подозревают, они не могут рисковать всем… Дикон, в конце концов, в Надоре не очень и плохо. Давай считать, что… что ты не покидал Надор. Ждать осталось недолго, через несколько лет мы снова попробуем… Что там будут пробовать через несколько лет Люди Чести, его не интересовало. Его волновало другое. Неужели всё это было зря? Прощание с близкими, жизнь по-новому, новые друзья и товарищи — всё зря? И он просто уедет обратно, притворившись, что ничего не было. Зачем всё это было? Вступление в братство, учёба, смерть Паоло… Зачем? Осознание камнем осело где-то в груди, волной текло по венам, ветром играло под пальцами — он не хотел уезжать. Он хотел остаться. — Дик, — кузен выглядел испуганным, — что с тобой? Наль зачастил. — Я тебя прошу… эр Август тебя просит, сохраняй спокойствие. Сейчас ты ничего не сделаешь. Надо ждать! Литов пёс, всё враньё! Эти люди лгали ему, что он нужен в столице, уговаривали на службу у Килеана-ур-Ломбаха или Ариго, говорили терпеть… И теперь те же люди бубнят обратное! Говорят, что сочувствуют, но палец о палец не ударят, чтобы ему помочь! — Дик… Ричард не стал даже слушать, он просто встал из-за стола, намереваясь уйти. Плевать на Людей Чести. Плевать на «друзей» отца. Он обещал Юке вести себя достойно, обещал, что не опозорит их. Литов пёс, что делать. Так хочется остаться. Неужели новая жизнь закончится завтра? Почему? Кто так решил? Реджинальд не понимал, отчего Дикон злился, так что требовал, чтобы тот не делал глупостей. Наль был ему близок, но, видит Леворукий, он был слишком подвержен чужому влиянию. И из-за этого влияния он почти не видел настоящего Дика. — Дикон, обещай, что ты не… — Хорошо! — Ричард не выдержал. — Клянусь святым Аланом, глупостей я делать не стану! Я… — он закусил губу, — Я, пожалуй, задержусь в Олларии на несколько дней. — Боюсь, тебя отправят с сопровождающими послезавтра утром. — Наль выглядел невероятно расстроенным, когда разрушал его надежду. — Дорак не хочет осложнений, он очень умный человек. Дик порывисто обнял кузена, прежде чем позорно сбежать в самых расстроенных чувствах. Кузен был не прав. У него было ещё завтра. Только за ночь весь мир мог измениться до неузнаваемости, а у него есть целое завтра!

***

Он чувствовал, что был не в себе. Кто же знал, что известие о том, что его никто не выберет, его так подкосит. Он обещал родным, обещал сёстрам, обещал Юке… И сейчас он чувствовал себя самым распоследним умалишённым. Он считал ворон парка, считал деревья, сколько получится, перебирал бусинки и камешки оберега, задавая один вопрос: «Он останется в столице?» Количество ворон говорило, что да, количество деревьев — нет. Камни гудели в непонимании. Дикон крутил браслет оберега уже в шестой раз, каждый раз ответ был разным. Лишь бы совпало. Лишь бы совпало один раз, он примет это за правду. От беспорядочного метания его отвлекла крыса. Тоже дух, теперь он видел это предельно чётко. Та самая, что приходила в первый вечер. Серо-бурая тварь с длинным голым хвостом стояла столбиком у порога, сложив на груди лапки, так похожие на человеческие. Жёсткие усы грызуна нагло топорщились. Арамона. Хозяина Лаик Дикон тоже узнал, как и Штанцлера месяц назад. Он явно был не в себе. Потому что только так ему пришло в голову убить грызуна. Уничтожить. Прогнать. Сделать что-нибудь, раз уж не с Людьми Чести, не с кардиналом ничего сделать нельзя. Его охватила какая-то нездоровая жажда крови. Он взял со стола Книгу Ожидания — она была не лучшим снарядом, но выбирать не приходилось. Дикон двинулся вдоль стены, медленно, словно охотничий пёс. Крыса не двинулась, ей можно было не вести себя, как обычная крыса. Искушать судьбу дальше было нельзя, так что пущенный уверенной рукой том с силой шмякнулся об пол там, где мгновение назад была хвостатая бестия. Тварь бросилась на обидчика, целясь в горло. От смерти его спасла одежда унара — толстое сукно ей было не прокусить. Дикон оторвал от себя огрызающийся комок, на эмоциях саданув им об стену и добавив тяжёлым подкованным сапогом. Гадина дёрнулась и затихла. Не понять — сдохла или нет. Ричард решил не ждать у леса кабана: замерла — значит больше не тронет. Он решил заняться своей рукой. Простая промывка ранки ничего бы не дала — даже у обычной крысы укусы ядовиты, а у этой — тем более. Рану он решил прижечь, раскалив в огне лампадки ножик для заточки перьев. Боль была чудовищная. Пришлось прикусить злосчастный воротник, чтобы не заорать. Хорошо, что на церемонии они будут в перчатках — не будет так заметно. Дик обернулся на крысу — та исчезла. Ушла умирать или просто удрала — не ясно. Дикон не собирался с этим разбираться. Его накрыл отходняк. Будь здесь Юка, Дикон уверен, одним подзатыльником он бы не отделался. Что с призраками, что здесь — всё ему одно. И ведь один-то уже умер из-за его глупости… А теперь Дикон, полностью игнорируя жертву друга, уйдёт за ним следом. Нормальным покойником после смерти от укуса духа ему не стать. Но ведь можно ещё и выжить. И да, и нет. Тут как с тем гаданием, что у него не получалось. Было всего два пути. Скрипнула не запираемая в последнюю ночь дверь. Норберт с Йоганном, уже полностью готовые и необычайно серьёзные, последовали в комнату. Ричард позволил оттеснить себя к окну. — Мы видим, ты не так! — Да, Ричард, — покачал головой Норберт, — ты вернулся вчера очень странным. Что плохого ты узнавал? Ричард понял, что врать бессмысленно. Даже уйти от ответа не получится. В конце концов, Катершванцы — его друзья. Они успели узнать его достаточно хорошо, чтобы понять, если он соврёт. В итоге, он решил выложить всё как на духу. Он и так уже повёл себя, как идиот, с этой крысой, нечего быть тупее, чем он есть. — Меня отправят домой. Двое Людей Чести хотели взять меня в оруженосцы, но им запретили. Кардинал запретил. — Не понимаю. — Йоганн тряхнул головой. Норберт тоже выглядел озадаченным. — Имена оруженосцев кричат прямо на плац. Та-та… это все знают. Если крикнут тебя, никто не скажет «нельзя». Это есть нарушение порядка. А ведь это правда. Поздравляю, Дикон, ты даже не подумал об этом. Но ему в голову пришла ещё одна мысль. Зачем обязательно быть чьим-то оруженосцем? Ведь те же близнецы, например, уезжают в Торку. Почему он не может? — Ты прав, Йоганн. Прости, я не подумал. — Ричард улыбнулся, набираясь смелости. — Но, всё же, если меня никто не выберет, можно мне с вами в Торку, ребята? — Я думаю, кто-то всё же крикнет тебя, — задумчиво произнёс Норберт. — Но если нет, ты можешь сказать, что желаешь поступать в армию. Прямо после церемонии. Тебе не посмеют сказать «нет». И потом попроситься в Торку. — Спасибо, Норберт, — и снова он не подумал. Как глупо получилось. — Что ты делал с рукой?! — ребята заметили его руку. — Прижёг укус крысы. — Надо перевязать и мазать целебным бальзамом. Мы имеем хороший бальзам. Йоганн сейчас его доставит…

***

Голову задирать было "стражайше" запрещено распоряжающимся церемонией генералом Манриком. Так Лучших Людей было не рассмотреть, так что пришлось довольствоваться самим Манриком. Ричард был спокоен, несмотря на то, что рука болела и нещадно дёргала. Как бы то ни было, у него был план. Ещё один путь, помимо очевидного вернуться назад. Может гадание говорило об этом? Он просто неправильно задал вопрос. Всё шло, как по написанному. Генерал махнул платком, горнисты протрубили «Слава королю Талига», раздалась барабанная дробь и звуки флейты. Пришёл писец, готовясь записывать, кто из Лучших Людей изъявит желание взять себе оруженосца и кого именно. Барабанный бой смолк, и герольд начал хорошо поставленным голосом. — Доблестный капитан Арнольд Арамона счастлив сообщить своему государю и всему Талигу, что вверенные его попечению юные дворяне прошли должное обучение и ждут приказаний от короля нашего Фердинанда Второго. Да будет всем ведомо, что означенные дворяне чтят Создателя и наместника Его на земле, владеют шпагой и грамотой и исполнены рвения. Капитан Арамона ручается за верность и доблесть юношей, коих и называет друг за другом, сообразно их воинским успехам и прилежанию. — Маркиз Эстебан Сабве, наследник герцогов Колиньяр; — Барон Норберт Катершванц из Бергмарк, верный вассал маркграфа Бергмарк; — Маркиз Луис Альберто Салина из дома Сагнара; — Герцог Ричард Окделл; — Барон Йоганн Катершванц из Бергмарк, верный вассал маркграфа Бергмарк; — Виконт Арно Сэ, младший брат и вассал графа Савиньяка; — Благородный Эдуард Феншо, верный вассал графа Ариго; — Граф Валентин Васспард, наследник герцогов Придд; — Виконт Константин Манро, верный вассал графа Гогенлоэ-ур-Адлерберг; — Барон Северин Заль, верный вассал графа Рафиано; — Виконт Франсуа Рафле, наследник графов Рафиано; — Благородный Бласко Дельгадо, брат маркиза Дьегаррона; — Барон Жорж Гайар, верный вассал герцога Эпинэ; — Барон Роберт Лоу, верный вассал графа Рокслея; — Благородный Луиджи Фариани из дома Фукиано; — Барон Карл Тротта-ур-Фрошенбах, верный вассал графа Ластерхавт-увер-Никш; — Барон Анатоль Мей, верный вассал герцога Колиньяра; — Благородный Макиано Тамазини, верный вассал графа Манрика. Ричард услышал, что Арамона всё же записал его четвёртым. Интересно. Дикон точно знал, что Йоганн ему поддался, тот с братом договорились, что поддадутся Дику, если будут с ним драться. Как Йоганн объяснил, списки им не важны. Однако Ричард всё равно чувствовал некое подобие обиды. — Двадцать доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство, — возвестил герольд. Интересно, это на чьих? Ворона? — Кто из Лучших Людей Талига изберёт их в оруженосцы? Вновь пропели фанфары, а затем с галереи раздался хриплый уверенный голос. — Я, Вольфганг фок Варзов, маршал Талига и командор союзной Бергмарк, прошу Лучших Людей Талига отпустить баронов Катершванц в родовые земли, где их мечи и доблесть нужны, чтобы сдерживать гаунасский напор. — Лучшие Люди слышат просьбу маршала Запада, — возвестил герольд. Снова фанфары, и снова голос. Адмирал Рамон Альмейда выбирает Альберто Салину. Неудивительно. Островитяне держатся друг за друга. Помощник главного интенданта Фридрих Зак взял к себе Юлиуса, граф Рокслей, как и ожидалось, — молодого Придда. — Я, граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах, комендант Олларии, прошу и выбираю Эстебана Сабве, лучшего из фабианцев. Человек Чести — «навозника». Святой Алан в гробу перевернётся, не иначе. Впрочем, Эстебану это не повредит. Целый комендант Олларии, как никак. Хотя, помнится, Эстебан говорил, что хотел бы стать оруженосцем Ворона, но тот всё равно никого не берёт. — Я, Леопольдо, граф Фиеско, прошу и выбираю благородного Бласко Дельгадо. — Я, Ги, граф Ариго, прошу и выбираю благородного Эдуарда Феншо. Наследник Повелителей Скал стоял и смотрел, как его друзья и товарищи один за другим поднимаются и приносят присягу. Ничего. Они все уходят в большую жизнь. Может быть, в своей большой жизни он не будет чьим-то оруженосцем. Когда ударила полуденная пушка, на чёрно-белом прямоугольнике осталось четверо: Карл, Анатоль, Луиджи и Дик. Последний был спокоен и одновременно сосредоточен. Ещё немного. Две минуты. Две минуты и он поступит в армию Талига. Последний раз проревела труба. Минута. Герольд снова поведал миру имена благородных юношей, готовых вручить свои судьбы столпам королевства. Повисла тишина. Остались ещё пушечный снаряд и рёв фанфар. Дикон начал мысленно считать от сорока. Ещё немного... — Ричард, герцог Окделл... — Услышав своё имя, он вздрогнул от неожиданности. Голос — красивый, ленивый баритон — был ему незнаком. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Мир сошёл с ума. Вот прям только что. И Ворон сошёл с ума. И все вокруг. Все вокруг сошли с ума. Но молния не ударила в плац, не поразила Дикона, тело его не смыли волны, над ним не поставили могильный камень, его не источили ветры. Ему хотелось ухмыльнуться, улыбнуться во все зубы, что у него были, но он сдержался. Мир сошёл с ума. В центре всего безумия был он — Рокэ Алва. Герцог Алва, Повелитель Ветра, Соберано всея Кэналлоа, спутавший всем карты. Ричард поднялся по застланной алыми коврами лестнице и явно со стороны выглядел ошалевшим наивным дураком. Он так себя и чувствовал — ошалевшим. Литов пёс, мир сошёл с ума. Ричард преклонил колено перед своим будущим эром. — Герцог Окделл приносит присягу, — возвестил герольд. — Я, Ричард из дома Окделлов, благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алва — мой бой, его честь — моя честь, его жизнь — моя жизнь. Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня... Литов пёс, мир сошёл с ума. Больше Дикон ничего не мог сказать. Лучше и быть не могло! — Первый маршал Талига слышал твою клятву и принимает её, — провозгласил герольд. Ричард взглянул в лицо тому, с кем отныне был связан. Он пытался выглядеть спокойным, но, видит Леворукий, ему хотелось сейчас смеяться. — Да-да, я слышал. — Алва окинул свежеиспечённого оруженосца скучающим взглядом и протянул унизанную перстнями руку. Ричард прикоснулся губами к гладкой коже, ощутив едва уловимый аромат благовоний. Алва выглядел птицей, опасной и хищной, сейчас лениво принимающей участие в этом скучном для неё мероприятии. Птица как есть, по-другому Ричард теперь уже своего монсеньора не мог описать. Очень красивая, опасная птица. — Оставайтесь здесь, — бросил Алва и тут же повернулся к королю. Дикон послушно встал за креслом своего эра. Литов пёс, мир сошёл с ума. Дик, всё же не выдержав, расплылся в улыбке, но постарался быстро убрать её с лица. Теперь надо было подумать, что делать с таким счастьем. В конце концов, под крылом Ворона безопасно, как у Леворукого за пазухой. Ворон был известен своим равнодушием и жестокостью, однако своих в обиду не давал. Интересно, а оруженосец входит в круг своих? Может быть. Дикон очень надеялся, что да. Мир сошёл с ума. Как там говорилось? Всё простят только родным и умалишённым? А почему бы и нет. Злобный и подлый Алва свёл с ума своего оруженосца и, по совместительству, кровного врага. И Алве польза (наверное), и ему хорошо. Решено, так и поступим. Ричард посмотрел на спину своего монсеньора. Ему он решил донести свои планы, в конце концов, в его интересах, чтобы Ворон был на его стороне. А уж сумасшедшему Дикону всё простят, если не будет бросаться на людей и держаться в условных рамках приличия. Но улыбаться ему никто не запретит. Паоло... Паоло умер явно не для того, чтобы Дик потом скопытился от грусти. Решено. Беззаботность обязывает!