Воспитанник

«Но я-то знаю, что меж рептилий опасней нет существа, чем ты.» © Михаил Щербаков

Уходя от места встречи с королевой (тайной встречи!), Дик испытывал два желания: сплюнуть и провериться на сглазы. Даже после встречи со Штанцлером, который втирал ему про любовь Килеана к баронессе (любовь исключительно тем, что находится ниже живота, но выше колен?), не было так. Что бы там не говорил эр о женской хитрости, что не соседствует с подлостью, однако королева вызывала лишь одно восхищение — восхищение опасным хищником. При разговоре с ней Дик дышал через раз: выглядит она, конечно, хрупко и невинно, однако голову откусит — не подавится. Как там Мартин декларировал? Под нежным шёлком, сквозь дым фасона, свивая кольца, как напоказ, блистает туловище дракона… Вот уж точно! Жаль, что про встречу с королевой нельзя было написать в письме. Может быть, ребята смогли бы что-нибудь посоветовать. Срочно надо было снять напряжение. Надо было обойтись и без повешения кого-нибудь старого, больного и крысоподобного на сосне, так что Дикону пришлось придумать что-то другое. Как там Юка говорил? Музотерапия? Сейчас лето, так что в зелёной кроне деревьев, что росли у Алвы возле дома, его никто не заметит. Как хорошо, что эру нравится, когда деревья растут свободно, тянут ветки в разные стороны. Он взлетел на ветки легко, даже не думая. Лазание по горам и деревьям — важное умение и весёлое развлечение, первое в Надоре, после сказосложений. Дикон даже немного сожалел, что в столице абсолютно негде было полазить — столица, благородное общество, бу-бу-бу… Ему уже шестнадцать! Он почти взрослый и состоявшийся человек! Имеет право вести себя, как ребёнок. Свирель легла в руку, родная и близкая. Что бы сыграть? Что-нибудь спокойное и простое или же весёлое и резкое? Дик покрутил свирель в пальцах и принялся играть спокойную мелодию. Долго так продолжать он не смог. Столица была слишком шумным, слишком торопливым городом, даже мнимое спокойствие здесь казалось мимолётным и каким-то… тревожным. Нужно что-то другое. Быстрое, спешащее… Точно! Мелодия ускорилась, поскакала по нотам, торопливо, необузданно. Он помнил, как Юка придумывал эту песню. Кажется, тогда легенда о Рапунцель, девушке, что была виновата практически безвинно, захватила его полностью. Девушка, что жила высоко в горах, чьи волосы обладали целебной силой, была обречена вечно прясть своё веретено, потому что её родители вздумали обокрасть ведьму. Все эти легенды… Юка знал тысячи легенд. И Дик тоже. Та глупая легенда про Беатрис и Ринальди, которую он рассказал королеве, была практически оскорблением его труда. Он искал книги про Гальтару не из-за… этих любовных сентиментов. Так не могло быть. Это была просто выдумка, Ложь, что облачилась в одежды Правды. Он не мог понять, где соврали. Будто бы всё было неправдой. Кроме, может, действующих лиц: Беатрисы, Эридани и Ринальди. Кто виноват, кто прав? Вертись, вертись, мое колесо Тянись, тянись, шерстяная нить Отдавай, мой гость, мне мое кольцо А не хочешь если, совсем возьми Отдавай, мой гость, мне мое кольцо А не хочешь если, совсем возьми Была такая легенда, кажется, её рассказывал Даллас. На берегу моря жила прекрасная девушка. Она была столь красива, что волны накатывали на берег лишь только для того, чтобы счастливо вздохнуть, увидев её. Но был у неё главный недостаток: девушка была эгоистичной, бездушной и бесчувственной. Её не волновали окружающие. Дик помнил, что Манни ещё тогда сказала: Вы прекрасны, спору нет, это и младенцу очевидно. Ну а то, что нет у вас души… не волнуйтесь, этого не видно. Даллас ещё тогда засмеялся. И спустился с гор к ней прекрасный принц. И сказал: я сделаю тебя королевой. Ты будешь самая богатая и самая красивая среди всех. Все будут любить тебя. Девушка согласилась. Я себя сегодня не узнаю То ли сон дурной, то ли свет не бел Отдавай мне душу, мой гость, мою А не хочешь если, бери себе Отдавай мне душу, мой гость, мою А не хочешь если, бери себе Было у принца два брата. Один был тихий и слабый, второй — умный и прекрасный. Всё говорили, что быть этому второму принцу королём. Первый принц не хотел, чтобы кто-нибудь отнял у него трон. А девушка хотела стать королевой. Так что она согласилась оклеветать второго принца, и того судили. Но перед тем, как умереть, произнёс принц проклятие: «Пусть последний семени вашего четырежды пройдёт путём, что вы уготовили мне, осуждённому вами, пусть страдания его превзойдут мои страдания, как осенняя буря превосходит летний ветер, и пусть узнает он, безвинный, но виновный, кому обязан своей участью. И да падут его проклятия на души ваши, где бы они ни были!» Произнёс принц проклятие, но спустя сотни лет пожалел о своих словах. Потому что вынужден был наблюдать он, безвинный, но виновный, как потомки его брата раз за разом погибают от рук предателей, и как раз за разом повторяется проклятый круг. И произнёс он тогда: «Пусть остановит кто-нибудь проклятый круг, пусть выживет непредавший, пусть вернётся шедший путём к началу и снимет замок с моей темницы, с моей могилы, и тогда будет прощён последний проклятого рода и первый, кого я нареку своим сыном!» Но годы идут, замок висит на темнице его, а потомки его брата умирают от рук предателя. Звон стоит в ушах, и трудней дышать И прядется не шерсть, только мягкий шелк И зачем мне, право, моя душа Если ей у тебя, мой гость, хорошо И зачем мне право моя душа Если ей у тебя, мой гость, хорошо Беатрис, Эридани, Ринальди. Ринальди, Беатрис, Эридани. Три героя, одно действие. Кто клеветник? Кто безвинный? Кто виновный? Дикон думал. Неужели глубоко беременную женщину, что прошла весь город голая, никто не остановил? Но видя, что она явно сошла с ума, но из жалости к её ребёнку? Ни гвардейцы, которые её насиловали, ни простые люди — никто? Всё просто позволили этому случится. Почему Ринальди не приковал её к кровати до рождения ребёнка? Мало ли, кто родил ребёнка Ринальди, мало ли, кого родила сама Беатрис… Почему все поверили её словам? Почему Эридани с такой яростью бросил брата в Лабиринт под Гальтарой? Голова пухла от вопросов и противоречий… — Юноша, — насмешливый голос эра вывел его из какого-то подобия транса. — Я, конечно, всё понимаю, вы решили стать певчей птичкой и улететь от меня, но можно как-нибудь в другой раз? У нас, вообще-то, гости. Дик убрал свирель в карман и спрыгнул с ветки, оказываясь прямо перед Алвой. Рядом с герцогом стоял роскошный господин, который показался Дику знакомым. Интересно. Где бы он мог его видеть? — Слушаю монсеньора! — гаркнул Ричард, а потом рассмеялся. Алва хмыкнул в ответ. — Мне тут сообщили, что я веду себя непозволительно. — Дик хихикнул. Алва? Непозволительно? Увольте! — Вот и я считаю, что эту ситуацию надо исправлять. С этого момента, юноша, вы на неопределённое время поступаете в распоряжение барона и баронессы Капуль-Гизайль. Постарайтесь там всех убедить, что я веду себя вполне позволительно. — Монсеньор, — отозвался Дик немного растерянно. — Что насчёт наших тренировок каждое утро в семь? И моих уроков по стрельбе. Дикон до сих пор считал почти чудом, что после того безумного карточного вечера Алва согласился учить его. Больше Дика, конечно, заинтересовала стрельба, однако после первой тренировки по фехтованию он изменил своё мнение. Оказывается, показательное дворянское фехтование может быть не только красивым, но и опасным. — Что ж, — Алва пожал плечами. — Отложить нельзя только казнь, да и то не всегда. Так что, господин оруженосец, плечи расправил и шире шаг! Постарайтесь уделить внимания не только морискилам барона, но и хозяйке. Дик повернулся к барону с горящими глазами. Морискилы? Вот это да! Не терпится посмотреть. В глазах барона тоже зажёгся интерес. Всю дорогу до особняка они болтали про этих невероятных птиц. Пока, конечно, Дик не попал в распоряжение хозяйки…

***

Под крышу Алвы Дикон вернулся лишь следующим вечером — ошалевшим, застигнутым врасплох и полностью счастливым. Все последующие события подхватили, как чересчур сильное течение реки, и унесли куда-то вперёд и вверх. Он словно попал в сон, чудесный, сладкий, живой. Воздух вокруг Марианны звенел от радости жизни, камни смеялись вместе с ней, всё очаровывало своей домашностью, своей уютностью. Он таки посмотрел на морискил, однако эру следовало предупреждать его уделить внимание птицам, потому что хозяйкой он был захвачен полностью. У неё была лютня, которая явно лежала уже давно, но струны её всё ещё пели, песня лилась из-под пальцев. Он спел ей — с удовольствием и со вкусом. Она не понимала языка, она не знала мотива, но это не мешало ей наслаждаться песней, нежиться в словах и нотах, как в облаках. Время плыло перед глазами, утекало сквозь пальцы, смех смешался с телом, тело — с пространством, а он пел ей, смеялся с ней и рассказывал ей до глупого наивные сонеты про веснушки, про зелёные глаза и про грубые от мозолей пальцы. Он рассказал ей анекдот про то, что граф Килеан-ур-Ломбах в неё влюблён, рассказал про легенду о девушке, что живёт на берегу моря, рассказал о том, что на одной стороне жизни остались родные, на другой появились друзья, но жизнь всё ещё невыносимо целая. Она смеялась, она улыбалась, — как будто вся была соткана из смеха. Если Создатель создавал мир из любви, то в ней её было много — много больше, чем во всех этих церковниках, что о любви и войне говорят в одном предложении. Он сказал ей, она засмеялась. Сказала, что она поняла — он романтик. Она пахла розами, она стоила для кого-то много тысяч таллов, она была соткана из смеха — всё она. И у него кружилась голова от того, какой она была. Она тоже была очень чувствительной. Он бы даже сказал — одна сплошная эмоция. Вся она. «Ведь чтобы утешить всех страждущих, натура чувственная нужна, натура неземная, натура милостивая к другим…» Дикон возвращался в дом своего эра и чувствовал, будто бы парит. Марианна была… живой. От кончиков пальцев до кончиков волос. У любой розы есть шипы, но Дикон готов был уколоться об них. Он вздохнул: казалось, что и в доме Ворона все были… живыми. Весёлыми, смуглыми, любымые солнцем — в надорском замке порой было страшно вздохнуть. Матушка, казалось, ненавидела всех, кто был слишком живой. Она погрязла в своей ненависти и вере, как в трясине болота, и не могла выбраться. Не хотела выбираться. Жаль, Хуан сказал, что эр уехал. Чувство было странное, незнакомое, будто бы он что-то забыл. И сказать ему мог только один человек. Внезапно, Ричарда отвлекла мелодия. Струнный инструмент, ни на что не похожий, Дик никогда не слышал ничего подобного раньше. Лихая, дикая, песня сменилась другой, более меланхоличной. Интересно. Кто играет? Мотив не походил ни на старинные баллады, ни на изящные модные песенки, ближе всего он был деревенским и дорожным. Простым, куплетным, припевным — можно слушать вечность. Играть у костра тёплыми, летними вечерами. Дикон часто так делал в Надоре. Юка, Манни, Даллас, Мартин, да даже балбес Джукс — у такого костра мог собраться кто угодно. Не спрашивали, кто, — думали, что какой-нибудь духовик мог принять чужое обличие и присесть к костру. Дикон пошёл на звук. В доме у Алвы сложно было заблудиться, даже если куда-то ты ещё не заходил. Словно всегда знаешь, куда идти. Песня закончилась, что-то звякнуло, зашуршало, вновь звякнуло, и струны зазвенели вновь. Бешеный ритм заструился вместе с кровью. Музыка доносилась из освещённой одним лишь камином комнаты, дверь была распахнута. Ричард заглянул и обнаружил своего эра. Алва в чёрной расстёгнутой рубахе сидел у огня, обнимая какой-то странный инструмент. Отблески пламени плясали по полированному дереву. Перед герцогом стоял бокал, на полу валялись пустые бутылки. Хуан соврал — Эр Рокэ никуда не уехал, просто он изволил пить и петь. Дикон прислонился к косяку. Алва, видимо, что-то почувствовал, потому что мгновенно поднял голову. — Заходи и садись. Дик послушался, подходя к огню и забираясь в кресло с ногами. О приличиях можно было забыть — Первый маршал изволил пить перед своим оруженосцем, какие приличия? — Налей себе, да и мне заодно. Дикон послушно разлил вино, Рокэ… теперь уже Рокэ кивнул, но пить не стал, вновь склонившись над струнами, запел. Кэналлийский. Дик помнил, как Паоло говорил на нём. Звонко и гордо, сам язык как будто гордился собой. Надорский, при всём его величии, не был таким… лёгким. На таком языке только песни и петь. Надорский больше для сказов, для родных, для вечеров у костра. Интересно, на каком языке говорят водники моря в Кэналлоа? На своём. Конечно, на своём. Рокэ прижал струны и велел: — Пей! Ричард осушил бокал, думая о том, как легко пьянеет. Повинуясь новому приказу, налил ещё. Вино отдавало горечью и было тёмным, ещё темней «Чёрной крови». Рокэ пил и пел, Дик пил и слушал. Было спокойно и тепло, хотя Дик так и не понял, что он хотел сказать. Что он хотел узнать. На несколько секунд он вернулся в те вечера у костра. С кем он пьёт и зачем — какая разница? Если есть огонь, если есть песня, если есть молчаливый собеседник — что ещё надо? Он не наливал больше ни себе, ни Рокэ, но вино в бокале отчего-то не заканчивалось. Затем откуда-то взялся незнакомый человек с королевским гербом на плече, и музыка смолкла. Зачем? Было же так хорошо… — Господин Первый маршал! — Посланец был явно ошарашен. — Вы должны немедленно явиться к его величеству! — Я никому ничего не должен. — Рокэ отложил инструмент и взял бокал. Дик смотрел на посланца, пришурился. Он был обижен и немного зол. — Сегодня я хочу сидеть у камина и пить «Дурную кровь». И я буду сидеть у камина. Дик отвернулся и посмотрел на огонь. Точно, камин. Не костёр. — Его величество... — Во дворце целая армия придворных. — Рокэ цедил слова со злой насмешкой. Дикон нахмурился: герцог говорит неправильно. Говорит по-другому. Он должен петь песни, чужие, но его, должен пить, если хочет, и должен быть здесь, а не рядом с каким-то... посланцем. — Полагаю, они в состоянии чем-то занять одного короля. Ступайте назад и передайте, что маршал Алва пьян и предлагает всем отправиться к кошкам и дальше. Слова сливались. Дикон не понимал их смысл. Не хотел понимать. — Но, господин герцог, я не могу... — Посланец смотрел с ужасом. — Ну тогда соврите что-нибудь куртуазное. — Рокэ переключился. — Хотите выпить? — Нет... — Врёте. — Рокэ был злым. Неправильным. Острый, насмешливый — одни углы. Дик привык к другому Рокэ. — Хотите, но боитесь... Ладно, идите. Посланец выскочил за дверь. Дикон следил за Рокэ, пытаясь поймать взгляд. Синий, другой — не злой, но иронический. По-своему заботливый. От повернулся к Дику. — Можешь считать это уроком, Дикон. — Он покачал бокал. — Не надо мчаться на зов, даже к королям. Королей, женщин и собак следует держать в строгости, иначе они обнаглеют. Уверяю тебя, нет ничего противней обнаглевшего короля... — У королевы с клыков капает яд... — Пробормотал Дикон. — Она опасная... — Эк тебя разобрало, — вздохнул Рокэ, перебирая струны. — Что королева тебе спьяну — страшнейшее создание. И правильно. У Добра преострые клыки и очень много яда. Зло, оно как-то душевнее... Ветер... Ярость молний, стойкость скал, Ветер... Крики чаек, пенный вал, Ветер... Четверых Один призвал. Ветер... — У костров так не поют... — Дик покачал головой, пытаясь привести мысли в порядок. — Отогнать незнакомцев... не нужно. Нужно, чтобы остались... Рокэ что-то пробормотал на кэналлийском. — А как поют у костров? — Рокэ наклонил голову, усмехнулся. Птица. Точно птица. — Так, чтобы не отогнать незнакомцев, конечно. Дикон взглянул на Рокэ в изумлении. Как поют у костра, как поют у костра... Надо спеть что-то на Талиг, так чтобы Рокэ понял. Они из разных миров, они говорят на разных языках, но есть слова, которые могут понять они оба. Север... Кто же так смеялся? Почему смех звучит так знакомо? — I went late one night The moon and stars were shining bright Storm come up and the trees come down Tell you boys I was waterbound Язык незнакомый, Дик его не знает... Надо петь, надо донести мысль, надо... Waterbound on a stranger's shore River rising to my door Carried my home to the field below Waterbound nowhere to go Может быть, когда-то давно... Мне некуда идти, я окружён. Carved my name on an old barn wall No one'd know I was there at all Stables dry on a winter night You turn your head you could see the light Black cat crawling on an old box car Rusty door and a falling star Ain't Got a dime in my rations sack Waterbound and I can't get back Дикон ушёл. Не оборачиваясь. Its i'm gone and I won't be back Don't believe me count my tracks River's long and the river's wide I'll meet you boys on the other side So say my name and don't forget Water still ain't got me yet Nothing but I'm bound to roam Waterbound and I can't get home Дикон плакал. Дом, Юка, сёстры, Манни, Даллас... все остались там. Словно бы в другой жизни. Захотелось задохнуться. — Пей, Дикон, — как-то мягко сказал Рокэ. Мягко и неуловимо близко. Дикон пил, запивая своими слезами. Руки дрожали, он стукался зубами о хрусталь бокала. Дышать было тяжело, он делал вдох резко и часто. Надо было успокоиться. — Пей и пой, пока поётся и пьётся. Утром и так будет плохо, так что придётся взять от ночи всё. Рокэ перебрал струны, смотрел задумчиво на огонь. Дикон уронил голову вбок, на кресло. Больше не хотелось петь. Может быть, потом. Как-нибудь. А я спою вам песню о ветрах далёких... Дик прикрыл глаза. Красиво. Как же красиво и тепло.

***

Утро началось рано и с головной боли. Утром он выглянул в окно: город будто заволокло непонятной серой дымкой. Туман. Утром был туман. По дороге вниз он столкнулся с эром Рокэ. — Не изменяете своим принципам, Дикон? — Алва усмехнулся. — Возможно, юноша, вам будет интересно узнать, что началась война. Дик кивнул. Город был слишком тихий в последнее время. Чего-то надо было ожидать. Так хоть и войны. Надо будет отправить письма друзьям сегодня же. Надо будет...