Воспитанник

«Блуждают тени возле дома разных сказочных зверей. » © Король и Шут

Доверие на надорском звучит по-другому. Мягче как-то, но при этом основательнее. Доверять. Вверять себя в чужие руки. Точно зная, что не подведут, точно зная, что ты в безопасности. Даже само слово звучит не так, как на талиг. В Талиге все просто разбрасывались этим словом, как мусором. Бросались им в окружающих. Насмешливо цедили сквозь зубы, не доверяя никому. Люди везде одинаковые. Конечно, это так. Везде найдётся подлец, предатель, мерзавец. Везде найдётся убийца. Но это… слова. Они воспринимаются по-другому. Ты думаешь на них, говоришь на них, тут уже ничего не зависит от воспитания. Тут всё зависит от того, как ты воспринимаешь эти слова. Так и это слово. Доверие. Стекающее с губ, маленькое и ценное, как драгоценный камень. То, что ты не каждому можешь доверить. То, что для тебя дороже всего. Впрочем, что некоторым людям драгоценные камни? У них этого богатства столько, что некоторым и нет дела, что обычный их ужин может стоить кому-то дома. Что за деньги, на которые они покупают свои платья некоторые могут жить безбедно год или два. Что талл, который они равнодушно бросили на землю, может стоить кому-то жизни. Так и со словами. С действиями. С доверием. Дикон много чего мог рассказать про своего эра. Много чего мог отдать ему безвозмездно, просто так. Срывая с губ слова, как спелые яблоки, и отдать кому-то другому, ничего не ожидая взамен. Простые слова. Восхищение. Гордость. Зависть. Всё это легко помещалось между ними, умещалось в их договорённость. Но было так же и то, что Дик никогда не положит между ними на один стол. Может быть, это произойдёт позже, но сейчас он точно не был к этому готов. Эр Рокэ был великолепен. Маршал, соберано, великий стратег и боец, пьяница, наездник… Продолжать можно бесконечно. Эр Рокэ был сильным. Само воплощение силы. Для него словно не было ничего, что он бы не мог сделать. Даже не сила. Это было могущество. Достаток всего. Превосходство над остальными. И сопровождалось оно тоже обычными вещами: лицемерием, высокомерием, самоутверждением… Рокэ Алва был тем, кто стоит на вершине. Все хотели быть его союзником. Все боялись стать его врагом. Дик, по идее, не должен был опасаться. Зачем? Они были связаны с этим человеком на три года, у них нет друг к другу никаких претензий. Да и вряд ли великий и ужасный Ворон без причины направит на него шпагу. Это было правдой. …правдой же? Ричард понимал: этому человеку нельзя показывать свои слабости. Нельзя. Нет. Грудная болезнь, о которой он рассказал, теперь воспринималась, как слабость. Та рана, которую Алва вылечил, — тоже. Рядом с этим человеком он был бесконечно слаб во всём. Пока это воспринимается, как сила, его не тронут. Пока он недоступная загадка, он в безопасности. Однако были вещи, которые Дикон всё равно предпочёл бы скрыть. Ворон — та птица, что питается падалью. Птица, что убьёт слабого. Сядь он играть в карты и проиграй, Ворон бы уязвлял его этим. Нарвись на дуэль — и по утрам его бы обучали не с шутками и смехом, а с насмешкой. Он постоянно был бы ниже. Был бы слаб. Ворон не годился в воспитатели, потому что слабого «детёныша» он просто бы убил. Дик не хотел быть слабым. Не хотел быть убитым. Да, эр Рокэ силён. Да, он гремучая змея. Да, ему нет причин убивать Дика. Однако было два момента: пока нет причин убивать и только пока Дикон показывает силу, а не слабость. Алва был сильным человеком, однако недостаточно, чтобы забыть, как он выгрызал себе место под солнцем. И пока Дикон воспринимается этим человеком как равный, а не как конкурент, Дикон будет жить. Смерти разбойников его не тронули. Повесили и повесили, так им и надо. Пусть радуются, что конец был такой лёгкий. Стриженные барсы его позабавили. Солнце медленно катилось к горизонту, скоро должен был наступить закат. За что все сели пить, он не знал. Даже для себя не нашлось какой-то адекватной причины. Феншо-Тримейн умер, как по обыкновению умирает всякий высокомерный заигравшийся дурак: повезло, если молодым. Умер легко и быстро. Пили, разговаривали. Он не знал, что случилось. Не знал, как это случилось. Палатка, Эмиль, Курт, Бонифаций, эр Рокэ. Одни пили, другие пили и наливали, абсолютно все — вели беседу. Так почему же стало так страшно? Что его так напугало? Почему перед глазами силуэт давешней Башни, только на её вершине будто бы зажгли огонь? Кто это сделал и почему? Стало холодно, как тогда, в Лаик. Голова закружилась. Ричард будто бы снова был нигде: между западом и востоком. Он неловко поставил стакан на стол, упёрся в него глазами. Голова кружилась всё сильнее. Почему стол плывёт перед глазами? Почему так, так… холодно? — …Ричард? — чей-то голос доносится как сквозь толщу воды. Чужие лица расплывались перед глазами. Нет. Нет, пожалуйста, не сейчас. Не тогда, когда Алва здесь, рядом. Но его тело ему не подчинялось. Он вдохнул жаркую летнюю ночь. Выдохнуть он уже не смог. Каменный ошейник резко сдавил горло, возникло ощущение, будто кто-то резко дёрнул назад. Он завалился вбок, пытаясь вдохнуть, быстрее, быстрее!.. непозволительно показывать эту слабость, непозволительно быть таким перед Вороном. Перед ними всеми. Чем быстрее он пытался снова вдохнуть, тем больше он понимал, что у него это не получится. Он бессильно скрёб ногтями горло, широко раскрывал рот в хриплом сипении — он не мог. Воздуха не было. Как будто вокруг была вода и она заливается в горло, в нос, в глаза. Будто насильно проталкивается в глотку и выталкивает воздух, будто заменяет его, крадёт его место. Дикон не мог дышать водой. Дикон хотел бы снова научиться делать вдохи, как все нормальные люди, а не показывать Ворону свои слабости. Дик не хотел быть слабым. Не здесь. Не перед Вороном. Но плоть глупа, от того неумолима. Это было выше него. Он ничего не мог сделать. Он не мог понять, кто вытащил его из палатки, не мог понять, чьи руки держат его в железной хватке, не позволяя царапать кожу. Он видел перед собой только цветные пятна, которые плясали перед глазами. Форму сняли, принявшись растирать грудь. Затем к носу поднесли что-то, пахнущее резко и почти больно. Ему и было больно, когда он резко сделал вдох из-за этого запаха. Он закашлялся. На грудь будто бы положили камни, целые горы на его хрупкие рёбра. Но теперь он мог дышать. Поверхностно, рвано, не полной грудью, но дышать. Зрение постепенно возвращалось к нормальному. Дыхание приходило в норму. Почему вы, эр Рокэ? Дикон пытался продышаться, у себя в голове задавать один и тот же вопрос. Почему вы? Почему вы помогли тогда? Почему вы помогли сейчас? Чем вы руководствуетесь? Почему действуете? Просто так? Для вас это шутка? Почему вы сейчас хмуритесь? Почему так… злы? Почему вы? Всё время вы. Всегда вы. Почему? Мысли смешались в голове в один большой ком. Дикон не знал ответов. Наверное, он и не хотел их знать. Важно было просто задавать вопросы. Это Дик делать научился. Наверное, он единственный в Олларии, кто будет задавать вопросы. Даже не надеясь получить ответов. Просто так. Потому что положено. Потому что смолчать просто нельзя. Для всех столичных это уже в порядке вещей. Все там делают вид, что всё понимают, так что молчат и не задают вопросы. И думают, что все вокруг всё знают, так что из-за своего незнания боятся показаться глупцами. Поэтому молчат. Дикону только и оставалось, что задавать вопросы. Потому что иногда наступали моменты, когда он даже дышать не мог. Он был слабее их всех. И у него всего два преимущества. Камни, родная стихия. Подскажут, помогут, выведут. Сила, что доступна любому, если знать, как попросить. И вопросы. Бесконечная вереница вопросов, на которые никто не даёт ответов. Потому что отвечают, что это очевидно. Что ответ и так все знают. А если это не так? Если не знают? Дикон чувствовал себя глупцом, стоя на краю пропасти и крича в пустоту. Будто бы вокруг были каменные стены, а за ними другие люди. И в каждой стене по щёлочке: такой узкой, что не подглядеть и не подслушать. Но упорно делать вид, что всё видишь и слышишь. Дик хотел разрушить все эти стены. Хотел достучаться. Лицемерно, если помнить о том, что он не хотел показывать свою слабость своему эру. Боялся дать другому в руки нож, опасаясь, что оружие воткнут ему в спину. Боялся — абсолютно правильно и абсолютно трусливо. В первую очередь потому, что боялся признаться самому себе. Такой вот ты, Ричард, герцог Окделл. Лицемер и трус. И всё, что тебя волнует, — благополучие твоих близких. Тебе плевать на чужих людей. Ты с радостью пойдёшь и повесишь какого-нибудь разбойника. И ты с удовлетворительным самоистязанием признаешься себе в том, что трус и лицемер. Потому что тебе не стыдно. Ты человек — и всё. Не больше и не меньше. И все вокруг тоже люди. И убийцы и святые, и насильники и те, кто блюдёт целибат, и рабы и воины — все люди вокруг тебя. И даже страшный Ворон, которого ты боишься. Может, признаешься? Ты уже дал ему этот нож. Осознанно и добровольно. Тогда, давно, когда сказал ему, что у тебя грудная болезнь. И Ворон должен был знать, что это. Или узнать. И он уже знает, что ты можешь умереть от этого. Спровоцировал ли он тебя? Попытался ли использовать это преимущество хоть раз? Рассказал ли кому-то? Ричард Окделл. Порой ты слишком низкого мнения о людях. — Спасибо… — Прохрипел он. Потому что свои ошибки надо признавать. Потому что людям надо доверять. Хотя бы учиться это делать. — …эр Рокэ… Алва протянул ему руку, легко поднимая на ноги. Да, точно. Сильный может не только грызть слабых. Он также может поднимать их на ноги. Делать равными. В этом сила. — Я не могу позволить своему оруженосцу свалить в Рассветные Сады, — Дикон хрипло фыркнул. — Особенно когда он пытается это сделать без моего разрешения. — Разрубленный Змей! — Эмиль хлопнул по бедру. — Дикон, давай ты больше не будешь нас так пугать? Предупреждать же надо. — Постараюсь… — Дикон прочистил горло. — Обычно я могу сказать, будет ли приступ, но сегодня надеялся, что нет… — Создатель лошадей не привязывает, — Хмуро отозвался Бонифаций, отпивая из фляги. — Надежда и вера — хорошие чувства грешной человеческой души, однако и осмотрительность её не погубит. — Вы правы, ваше преосвященство, — Дикон улыбнулся. Кажется, этот сумасшедший день закончился довольно хорошо. Если не считать, конечно, чем-то разозлённого эра Рокэ, но это пройдёт. Наверное. Не вечно же ему злым ходить, в самом деле.

***

Пыль была везде. Нет, место, конечно, красивое, и даже по-своему гордое, но пыль!.. Она оседала во рту, лезла в глаза, покрывала тонким слоем растительность — словом, правила в этом месте. Горы, видимо, были сложены из какой-то мягкой породы (мел, если не хуже), и Дикон боялся представить, каково тут в сезон дождей. Адуаны привычно поднимались в гору, высшие офицеры наслаждались видами и молча страдали от пыли, Дикон чихал с периодичностью в двадцать минут. Идиллия. Помимо пыли, Дикон также заметил кое-что ещё. Следы. Много маленьких следов. Интересно. Дикон отпросился уйти немного вглубь вдоль дороги. Получив высочайшее разрешение Проэмперадора (равнодушный кивок головой), Дик с радостью спрыгнул с Соны и лёгкой рысью побежал по следам. Духовики облюбовали себе каждый дом по нраву и жили здесь в своё удовольствие. Дикон приложил кольцо сложенных пальцев к сердцу, приветствуя маленьких и почти невидимых жителей этой горы. Сразу становилось ясно, что бакраны одаривают духовиков, чтут и ходят к ним за советами. Возвращаться пришлось с тушкой упитанного тушкана в руках. Дикон же в ответ отдал духовикам прядь своих волос. Дикон вернулся к словам эра Рокэ о том, что козлы здесь в холке до пяти бье. Что ж, тут столько духовиков, что странно было бы обратное. — Ричард, — Алва заметил его приход. — Вы вернулись. Не желали бы прокатиться на козле? — Монсеньор, — Дикон забрался на Сону, — по-моему, я вам уже говорил. Две ноги есть — путь приложится. — Надорская экономия во всей её красе. — Ну, — Дик пожал плечами. — Зато у меня есть тушкан. Коннер захохотал, и тут откуда-то сверху донесся гнусавый воющий звук. — Насколько я понимаю, мы на месте, — заметил Алва. — Действительно, впечатляет. Ричард, взгляните на этих животных, разве они не прекрасны? Козлы действительно выглядели впечатляющие. Могучие, даже гордые создания, лишь отдалённо похожие на простых фермерских. Всадники на их спинах смотрелись естественно, так, как и должно быть. Бакранские козлы под седлом, эр Рокэ с синими глазами, Юка в шляпе и плаще. Ничего удивительного. Немного большее богохульное сравнение Дик пока придумать не успел. Эр Рокэ выехал вперед и в знак приветствия поднял над головой сцепленные руки. Всадники, которых было десятка полтора, ответили странным жестом, словно очертили левой рукой круг. — Нас ждут, — объяснил Клаус офицерам, — заночуем в нижней деревне, как раз к закату доберемся, а завтра, жабу их соловей, поднимемся в главное село. Бакна обещал собрать всех старейшин, а он всегда держит слово. — Эти, на козлах, к нам спустятся? — Нет, будут провожать поверху и отгонять каменных духов. — Какой отгонять. Тут столько духовиков, кого от кого отгонять придётся — вот в чём вопрос. — Монсеньор, — видно было, что таможенник колеблется, — если седуны прознают, что бакраны с нами спознались, их всех вырежут. Подчистую. — Они, — Алва махнул рукой в сторону бакранов, — это понимают? — Ещё бы! — И всё-таки решились на встречу. Это хорошо. Хорошо, потому что означает, что они согласны с нами, монсеньор? Скорее всего. Деревня действительно показалась к закату. Её опоясывала сложенная из валунов невысокая толстая стена без башен, что радовала торчащими из неё козлиными черепами. — Алтарь Бакры, — шепнул Клаус, выразительно глянув на козлиных наездников. Снова всё для высших офицеров. — Такие во всех поселках есть. Самый главный был на горе Бакра, но его бириссцы разгромили. — Глупо, — заметил Рокэ, — алтари следует рушить в последнюю очередь, хотя тогда это тем более глупо: нет людей — нет и богов. Дик прикинул. В Надоре алтарей нет: дух Лита в каждом камне, протяни руки и возьми, а духовикам алтарь просто не нужен. Сами придут, если надо, сами возьмут, если отдашь, сами отдадут, если захотят. А к Литу хочешь обратиться — так вот же камни, под ногами. Бери, какой хочешь. А без причины кошку дразнить не следует. — Оно верно, — задумчиво кивнул Клаус, — тушкана зря злить и то не дело. — Воистину, — Рокэ с интересом взглянул на три фигуры, стоящие у некоего подобия ворот. — Это, как я понимаю, встреча? — Да. Тот, что с длинной бородой, — Лаква, здешний старейшина. С ним его сын Илха и деревенская премудрая. Спешиться надо. Рокэ, не говоря ни слова, спрыгнул с Моро. Клаус и Дик последовали его примеру. Лаква вышел вперед и что-то провозгласил. Клаус взял на себя непростую роль разъяснителя бакранского. — Нас ждут кров и пища, а утром Лаква и Илха проводят нас в дом Бакны. — Поблагодарите их как положено. Адуан произнес несколько коротких, странно звучащих фраз. Лаква описал левой рукой круг и коснулся щеки. Старуха подняла ладонь и сдула с нее какие-то пылинки, повернулась к гостям спиной и медленно пошла вперед. Пригласила на землю. И духовикам обозначила, не иначе. Лаква взял за локоть Рокэ, Илха — Клауса. Дика никто не взял, что к лучшему, так что он взял в повод трёх лошадей. Моро почему-то решил, что бузить не стоит, и мориск без приключений вступил во владения бакранов, подозрительно кося лиловым глазом. Ну и хорошо. Множество собак, казавшихся родными сестрами и братьями Лово, с лаем выскочили навстречу гостям, но быстро уяснили, что приехавшие не враги. Впрочем, почему нет? Жан так и говорил: «бакранская псина». Местные хаблы были сложены из булыжников и каменных плит, но с плоскими крышами, и дополнительно обведены стенами в человеческий рост. Наверху стен стояли неподвижно женщины в черных и цветных юбках и мужчины в балахонах из какой-то серовато-желтоватой ткани. Детишки носились там же, под ногами у родителей. Бакраны коротко стриглись и носили бороды, короткие у тех, кто помоложе, и длинные, окладистые у стариков. Дом, к которому в итоге подвели гостей, принадлежал самому Лакве. Внутри дома было непривычно. Стен не было, крыша опиралась на четыре столба, посередине в углублении тлели угли, над которыми что-то жарилось. Ветра не было, и дым благополучно уходил через отверстия в потолке. Дик не хотел бы оказаться здесь зимой. У очага колдовала крепкая тетка, на подхвате у которой было несколько девочек-подростков. Мужчины приволокли грубо сколоченные козлы, на них водрузили доски, которые, в свою очередь, прикрыли кое-как выделанными кожами, и получился стол. Эр милосердно уберёг его от трапезы, увидев, какое неоднозначное впечатление на Дика произвели блюда. Голодным, однако, остаться ему было не суждено. Во-первых, у него всё ещё был тушкан. Во-вторых, сами бакраны выделили ему хороший кусок запечённого на угольях мяса в лаваше с какой-то ярко-зелёной острой травой в качестве приправы и кусок сыра, надо полагать, козьего. Было вкусно. Трапеза в целом не затянулась — завтра ожидался трудный день, и хозяин отпустил гостей задолго до полуночи. Спать внутри Первый маршал, видимо, не захотел, и доверительно сообщил Лакве, что ведет свою родословную от Повелителя Ветров, и потому он и его спутники должны спать под открытым небом, ближе к звездам. Хозяин с понимающим видом закивал, а его домочадцы, подчиняясь приказу, куда-то поволокли туго набитые мешки и козьи шкуры. Эр Рокэ рассеянно наблюдал за беготней, и тут перед ним предстали три женщины. Две постарше и одна совсем молоденькая в черной юбке с алой каймой по подолу. Старшие что-то лопотали, девушка молчала, смотря на гостя полными надежды глазами. Алва повернулся к Клаусу: — Чего они хотят? Дикон тоже с любопытством повернулся к Коннеру. Клаус успел много рассказать про обычаи бакранов, но в основном про приветствие, правила поведения в гостях и про торговлю. Про девушек ни слова. Так что ему тоже было интересно. — Ох, монсеньор… — смутился Коннер. — Обычай у них тут срамной. — Даже так? — поднял бровь Ворон. — Уже любопытно. — Ну, короче, девка эта — вдова. И все одно — девка, у бакранов, жабу их соловей, замуж отдают, когда десять сполняется, а жить молодуха с мужем начинает, когда старшая в доме дозволит. А у этой незадача вышла — мужа седуны прикончили, когда он со стадом за Регалону ходил. Так она, уж простите, ребенка просит. Поверье у них — если баба понесет от чужака, которого больше не увидит, то вроде как ихний Бакра мужа её на побывку отпустил. Чтоб, стало быть, дело мужское до ума довёл. Интересно. И практично, в каком-то смысле. — Прелестно, — усмехнулся эр Рокэ. — Я не против оказать этой козочке услугу. Клаус уставился на кэналлийца так, словно видел его впервые. Дикон покачал головой. Всё с монсеньором понятно. — Монсеньор, вы что, взаправду? Она ж того, козлу молится. Дик, не сдержавшись, фыркнул. Козлу молится, ишь ты. И что? В древние времена все поголовно кошек святым животным считали, но кошками-то не были. Даже в одного Создателя по-разному верить умудряются, но от этого эсператисты и олларианцы не перестают быть людьми. — Но сама ведь не коза, — резонно возразил Рокэ, пожав плечами. — Дева недурна собой, а я не имею обыкновения отказывать хорошеньким женщинам в подобной малости. И потом, если этот… Вакра? — Бакра, — поправил Клаус, все еще хлопая глазами. — Если этот Бакра полагает, что так надо, почему б не улучшить здешнюю породу? В конце концов, не иметь бастардов в наше время просто неприлично. Как по-бакрански «да» и «пойдем»? — «Олли» и «баймун». — Коннер всё ещё немного не отошёл от шока. Хотя, на взгляд Дика, пора бы уже было привыкнуть. Ворон же. — Благодарю, полковник. Сударыня, — Алва поклонился бакранке с вышитой лентой, словно герцогине. — Олли, баймун! Девушка вздрогнула, в огромных глазах отразился свет очага, а затем на гостей с трех сторон обрушился словесный водопад. Рокэ поднял глаза на Клауса, тот быстро сказал: — Благодарят, жабу их соловей, что не побрезговали. — Полковник тряхнул головой, как большой пёс. — Говорят, Великий Бакра не оставит вас своей милостью. Сдалась Ворону милость Бакры. Хотя… Дик подумал, что надо, пожалуй, в ночь сходить. Поблагодарить за милость. И к духовикам не помешает. — Очень мило с его стороны. Без милости Бакры я, несомненно, пропаду, — эр Рокэ даже тут оставался верен себе. Он улыбнулся девушке, в ответ та просияла глазами и двинулась в глубь хаблы. Проэмперадор пошёл следом, но, будто почувствовав намерения Дикона на эту ночь, обернулся. — Ричард, отправляйтесь на крышу и ложитесь спать. Ну и ладно. Не больно-то и хотелось. Мы поблагодарить и перед сном можем, не гордые. — Ох, шальной, — с восхищением произнес полковник, глядя вслед герцогу, — ну, теперь держись, козленочек! Предрассветная полумгла стояла тихая и прозрачная, как вода в стоячем пруду в жаркий летний день. Чужие движения её слегка потревожили, но этого было достаточно, чтобы Дик проснулся. Не до конца, а так, когда ты сам ещё не понимаешь, закончился ли сон. Явь ли у тебя перед глазами? Клаус перестал храпеть и что-то тихо сказал, Рокэ в ответ произнес непонятное слово, и оба приглушенно рассмеялись. Подумав о том, хочет ли он знать, о чём шла речь, Дик снова провалился в сон. Снилось ему нечто странное. Лёгкое, воздушное, но одновременно тяжёлое и могущественное, что давит к земле своей силой. На утро он не помнил ни разговора, ни странного сна. Утром собирались быстро, пусть и без явной спешки. Еле успев съесть пару лепёшек, что были на завтрак, Дикон вскочил в седло, стараясь не отставать от остальных. Он вгляделся в полоску гор. Духовики, кажется, переместились. Провожают. Интересно, кого только? Когда выезжали, Дикон увидел на ограде вчерашнюю девушку. Причёска у неё изменилась — теперь волосы были заплетены в косу и уложены венцом на голове. — Что нужно сказать? — поинтересовался Алва у Коннера, тоже заметив бакранку. — Да что всегда ейной сестре говорят. — Значит, это не обычай? — Какое там! Видать, запали вы ей в душонку-то, вот и вышла проводить. — Видно было, что Клаусу хотелось о чём-то спросить, но он сдержался. Алва засмеялся, поднял коня на дыбы и помахал рукой, бакранка метнулась вперёд и застыла на самом краю, молитвенно сжав руки. — Надо бы ввести в Талиге бакрианство, — заметил Алва. — Сколь многие благородные вдовы Талига могли бы быть утешены, и при этом им не пришлось бы ни лгать на исповеди, ни покупать отпущение. Если вдова красива, пред ней бы открылись такие возможности! Наступила небольшая тишина, а потом грянул смех. Бакрианство! В Талиге! Клирики Агариса и столицы выпьют яд все одновременно, если эру удастся такое провернуть! — Монсеньор, — давящийся смехом адуан, — ну, вы, жабу их соловей, и сказанули… — Полковник Коннер, — лицо Проэмперадора стало очень серьёзным, — вернемся к нашим занятиям. Повторите-ка мне еще раз, что положено говорить воспитанному человеку при встрече с хозяином. Местный этикет требует жертв. Снова послышался смех, но уже не такой громкий.

***

Разница между прошлой деревней и этой, на скромный взгляд Дика, была лишь в одном — здесь жил Бакна. Он лично явился их приветствовать — среднего роста худой старик с длинной бородой. Он неплохо говорил на талиг, и, по его словам, бакраны были счастливы узреть сына Ветра, принесшего им надежду. Эр Рокэ в ответ понес давешнюю тарабарщину на бакранском — до этого несколько часов мучая своих спутников попытками в бакранский. Бакна просиял и быстро залопотал по-своему. Эр Рокэ с улыбкой покачал головой и произнес еще несколько заученных по дороге слов. Бакран приложил обе руки к щекам, Алва повторил этот жест и спрыгнул с коня. Вслед за маршалом спешились адуаны, Илха и Дик. — Ричард, позаботьтесь о лошадях. — Литов пёс, что за напасть. Опять никуда не деться из деревни. — Не сомневаюсь, наши гостеприимные хозяева найдут для вас и сыр, и хлеб. — Слушаюсь, монсеньор, — Привычно откликнулся Дик. Насчёт еды он не переживал. В конце концов, можно было обменять тушкана у духовиков или же самому словить зверя. Да и исследовать местность хотелось. Но, увы, чего нет. Вместе с Диком при лошадях остался молодой адуан, Марьян. Обед они оба прикончили быстро, так что вскоре завязался лёгкий разговор, переросший в азартное противостояние. Житель гор и житель степей увлечённо пытались доказать друг другу, какой вид передвижения самый лучший: козлы, кони или пешком. Марьян был за первый, Дик с его «надорской экономией» за последний, спор к итогу прийти не мог. В итоге плюнув на козлов, баранов и прочих рогатых, перешли на родные земли и её несомненные достоинства. Вдоволь позанимавшись словоблудием, Дик и Марьян решили подремать столько, сколько получится, пока высшее начальство в чьём-нибудь лице не соизволит вспомнить об их существовании и приказать что-нибудь. Проснулся Дикон уже в сумерках, когда распахнулась дверь хаблы. Глаза у бакранских старейшин горели не хуже, чем у их козлов. Бакна ухватил за плечо подвернувшегося под руку парня и проревел какой-то приказ, парень нелепо тряхнул головой, словно боднулся, и опрометью бросился прочь. Дикон легонько ткнул Марьяна в бок. — Так шо смолвич stareyshina? — Дикон тряхнул головой, прогоняя дрёму. Даже надорский акцент прорезался, надо же. Хорошо спал, видимо. — Сбрендил, — сплюнул адуан, — не иначе. Кричит, чтоб ему за ночь споймали лису, вернее, лиса. Иначе, говорит, к козлиной матери всех потопчет. Дикон фыркнул, живо припомнив слухи про сумасшествие Ворона. — Про Ворону постоянно говорят, дескать, совсем… — Дик покрутил пальцем у виска. Марьян на это заявление фыркнул. — Таки знаешь, ни разу пока не сгадали.

***

— Отвратительное зрелище, — сказал эр Рокэ, разглядывая отчаянно клацающее зубами четвероногое. — Я бы даже сказал, непристойное! Мечущемуся по клетке бритому лису от этих слов было ни жарко, ни холодно. Сам бы Дикон охарактеризовал зрелище как жалкое, однако высшее начальство здесь Проэмперадор, вот пусть он и решает. Берёт на себя ответственность, та-сать. — «Сколь жалки властители земные, лишенные власти своей.» — Бонифаций с довольным видом вытащил из сапога походную флягу. И как ему только на такой жаре ещё и пьётся? — «Они подобны зверю, лишенному шкуры, и древу, лишенному листвы». — Это из Писания? — лениво уточнил Ворон — «Слово о бренности всего сущего». — откликнулся епископ. — Вот не думал, что намекаю бириссцам и их хозяину на душеспасительные тексты, но так даже лучше. Клаус, я на вас надеюсь! — Будет сделано, монсеньор, — адуан прямо-таки сиял, услышав, что именно ему поручили, — уж вы не сомневайтесь. — Отвезете и немедленно возвращайтесь. Слышите, немедленно — вы мне нужны. — Будет сделано, — повторил Коннер, с обожанием глядя на Алву. Дик его понимал — даже его вся ситуация веселила почти до истерики, а уж как такие намёки должны восхищать пострадавших варастийцев… — Рокэ, — Савиньяк явственно сомневался. Где твоё веселье, Эмиль? — Стоит ли превращать войну в балаган? — Не надо страдать, Эмиль, — Рокэ проводил глазами Клауса, уносящего клетку с бритым лисом. — Есть граница, за которой ты никакой молве не по зубам. Все дело в размахе. Если дама за свою, скажем, любовь получит провинцию, её никто и никогда не назовет шлюхой. Если мы приготовим из Адгемара фрикасе, нас никто не назовёт шутами, даже въедь мы в Олларию верхом на козлах или на казаронах, впрочем, особой разницы я не вижу. Какой размах, монсеньор. А потянем? — Итак, вы решили не рубить ветви, но корчевать ствол, — аж мурлыкал Бонифаций, — умно. Бириссцы приходят из Кагеты, значит, мы идем на Кагету. — По-моему, это очевидно, — засмеялся Алва, откидывая полог палатки, — солнце ушло, господа. Предлагаю перебраться к водопаду. Весь последующий разговор можно было охарактеризовать одним словосочетанием: повторение очевидного. Бесполезное занятие, особенно когда Ричард не слишком вслушивался в разговор. Рокэ… да, именно Рокэ он верил, даже знал, что тот уже всё придумал. В этой войне от него почти ничего не зависело, он был никем, всего лишь «корнет Окделл». Однако Проэмперадору почему-то было надо, чтобы Дикон понимал. И Дик послушно внимал, запомня только одну фразу. А потом я или подменю колоду, или смахну карты со стола. Ну, удачи вам, монсеньор. А к духовикам всё равно надо было сходить.