Воспитанник

«Громче барабан войны.» © Покахонтас

Камень звал, бесился и танцевал. Камень пел, громко и гордо, песня разлеталась, тянулась во все стороны, призывала. Звала. И Камень, такой злой и раздражённый, был везде. Танцевал под копытами лошадей, тёк в бурных водах, возвышался могущественной горной чередой, тёк по венам вместе с кровью, водой и ветром. Дик будто бы проснулся от долгого сна, всё вокруг было ярче, чётче, но одновременно всё было словно во сне. Близко и далеко, знакомое и нет, своё и чужое — сон и явь. И Камень, злой и гневный, пел, сливаясь с водой, сплетаясь с ней вместе в причудливом и смертельном танце. Танце Воды и Камня, танце Жизни и Смерти. И они все были вместе. Вместе, большие и маленькие, со злым, яростным смехом летели на врага, и под яростным бегом танца погибали все: люди и нелюди, враги и свои, пришлые и местные. Для стихии не было преграды. Дик знал мелодию. Знал и готов был поклясться, что знал слова на своём языке. На надорском. И знал, что со Стихией надо идти рука об руку, надо биться вместе с ней, убить вместе с ней и умереть вместе с ней. Счастливым и абсолютно непобеждённым. Зверь. И спина к спине с ним Его Повелитель. О, как сбежит по Скалам Гнев воды, Гнев камней Мало крови, мало Повелитель Так беги; беги, наш Гнев! Породи своей тропой Путь Смерти пожеланной Путь Смерти молодой! За его спиной стоят Воины каменны Так беги, беги, наш Гнев Покуда живы, покуда живы! Я бегу с тобой, мой Гнев Встану за твоей спиной Нас много здесь, мы с тобой А они внизу одни Дик начал петь на надорском. Потому что он знал слова. Потому что он знал эту историю. Знал, как рождается Горный Зверь. Сель. Гнев воды, Гнев камней. Многие называли это местью Лита. Да вот только Лита никакого и в помине не было. Это камень гневается. Камень и вода. Два незнакомых языка встретились между собой, переплелись в одной песне. Никто не уступал друг другу первенство, никто не пытался превзойти другого. Рокэ пел, Ричард пел, и разные слова с одним и тем же смыслом говорили одно и то же. Они понимали это. Понимали, что они поют. Даже если Рокэ не знал бакранский, даже если уверял, что его познания в этом языке завяли после тридцати слов, даже если не знал надорский — он понимал. Понимал, о чём он поёт. Не мог не понимать. Песня, тяжёлая, гневная и восторженная, голоса вступали в резонанс, звуки отражались от скал и возвращались обратно. Казалось, будто бы вместе с ними поют ещё сотни, будто бы их тут не двое, а много, много больше. И камни урчат, отбивают ритм копытами лошадей, захлёбываются в своём восторге и шатаются, шатаются, стараясь покинуть своё место, стараясь упасть и стать единым целым с тысячей таких же, упасть, чтобы вода, ослеплённая гневом, несла их вперёд и вперёд, дальше и дальше в смертельном танце ярости. Камни были в ярости. Камни хотели мести. Ричард Окделл, Повелитель своей стихии, пел вместе с ней, восторгался вместе с ней и хотел крови вместе с ней. Пусть прольётся кровь. Пусть исполнится то, что предсказано. Пусть свершится чья-нибудь воля. Будущее зашуршало подолом, кокетливо прикрыло лицо ажурным, абсолютно пошлым веером, и Дик увидел. Он понял, что может видеть. И перед его взором предстал Зверь. И перед его взором предстал Гнев. И перед его взором предстала Тень Будущего. Бег. Шумное дыхание, привкус страха на языке. Гневный крик. Выстрел и падение. Всё происходит буквально за секунды. Всё происходит слишком быстро. Выстрел в спину. Падение. Выстрел. Короткий, похожий на вскрик выдох. Падение. Выстрел. Короткий вскрик, похожий на выдох. Гнев. Обида. Страх. Раскаяние. Падение. И Смерть. [Дикон услышал смех, мягкий и лёгкий, как кошачьи шаги.] Впрочем, Смерть ли? Мир может кардинально измениться всего за одну ночь. Даже не так. Мир может кардинально изменится всего за несколько секунд. Смерть никогда не подходит так близко, не показывает себя так очевидно. Она либо забирает жизнь сразу, либо ждёт время своей жатвы. Но время ещё не пришло. Не сейчас. Дикон знал это. …тогда что это?

***

Дикон был из числа тех, кто обучал других лазить по горам. Вспоминая о том, что он герцог, юноша и вообще хороший парень, многие упускали, что он, вообще-то, Повелитель Скал. Он был в своей родной стихии. Дик не только виртуозно лазил по этим самым скалам, но и отлично умел в них прятаться. Быть незаметным. Уроки родных, пожалуй, не прошли даром. Два месяца — достаточный срок, чтобы обновить свои умения. Чтобы нож также удобно ложился в руку, готовый убивать, чтобы глаза снова видели, куда можно спрятаться, чтобы тело заново вспомнило, что оно умеет. Дикон с уверенностью мог сказать, что в горах и с кинжалом в руке, используя привычные методы «подкрался и ударил», у Дика были все шансы одолеть самого Ворона. Рассказать кому-то — не поверят. Хотя Дик проверял. Эр, поняв, что у Дика целая гора (каламбур) преимуществ, сделал ставку на голую силу. Дикон, конечно, совсем дохляком не был, но где «сопливый шестнадцатилетний малец» и где «Страшный и Ужасный Рокэ Алва». И тут выяснилось, что эр Рокэ может быть не только вёртким и безумным в своём кэналлийском стиле, но и сильным до одури. Дик тоже был не промах, вертелся в руках, как ужик, но у эра хватка была стальная и методы воспитания подразумевали отсутствие стыда и совести. Чем Рокэ и воспользовался, собственно, просто-напросто придавив Дика, как какого-нибудь котёнка. Урок по выживанию в горах номер один от Рокэ Алвы: у противника могут быть преимущества. Например, они вполне могут задавить авторитетом. Урок по выживанию в горах номер два от Рокэ Алвы: «Вы, Дикон, и без всяких уроков приспособлены выживать в горах, так что не пропадёте. А теперь смирно, корнет, у нас тренировка со шпагой!» Вот последнее вообще лишнее было, честно. Появление Коннера ознаменовало конец сидения на ведре со змеями. Рокэ прекратил крутить всем нервы предстоящим боем и в тот же вечер, когда появился Клаус, собрал всех, кого гонял по скалам. Дик тоже присутствовал. — Начинать нам и начинать сегодня, — Алва, как всегда, был предельно краток. — Пойдём двумя отрядами: первый веду я, второй — полковник Бадильо. Наше дело — перерезать тех, кто караулит камни для сброса. Вряд ли там держат больше чем по двадцать-тридцать человек с каждой стороны ущелья, так что управимся. Потом займемся верхними пушками. Всё. Те, кому снились дурные сны, могут не идти. Сны Дику не снились с того самого момента, как он увидел Тень Будущего. Но его это ни капли не беспокоило. Ни это, ни предстоящее сражение. В Надоре приходилось сражаться с разбойниками в их логовах, когда собирались деревенскими отрядами. Те логова, конечно, не целая крепость, но горный разбойник — везде горный разбойник. Никто не был против вступления Дика в отряд. Впрочем, даже если бы были, Ворон его не остановил.

***

Перед боем всё тело, как всегда, охватил охотничий азарт. Догнать. Победить. Убить. Впрочем, стандартным этот бой для Дика назвать было нельзя. Даже если он и ходил с отрядами на разбойников, ещё никогда они не штурмовали целую крепость, полную разбойников. Дикон чувствовал себя псом, учуявшим добычу. Вот она. Впереди. Камень под рукой был шершавый и тёплый, цепляться за него было легко. Дикон лез наверх споро, тело само знало, что ему надо делать. С Рокэ они лезли почти на одном уровне. Алва сначала бросил на Ричарда странный взгляд, синие глаза сверкнули, приглушённые темнотой. Но потом Рокэ мотнул головой, дескать, вперёд, и Дикон перестал себя сдерживать. Родная стихия ластилась к рукам, как большая и ласковая кошка, камни словно просились стать опорой для ног. Его спутники лезли также тихо и быстро, два месяца тренировок не могли не пройти и не прошли даром. Камни, казалось, приветствовали Повелителя радостным смехом, родным и близким. Дик улыбнулся, широко и счастливо. Впрочем, сам он этого не заметил. Глаза привыкли к темноте, стена закончилась. Руки зацепились за уступ, Дикон подтянулся и практически бесшумно перекатился. Дикон забрался первым. Им не повезло. В десяток бье от них был пост с камнями, часовых которого они должны были перерезать. Или повезло, как посмотреть. Дикон не стал ждать. Человек пять, из-за эффекта неожиданности он успеет перерезать глотки двоим, а если повезёт, так вообще троим. Достаточно времени, чтобы подтянулись остальные. Дик не медлил ни секунды. Вытащив кинжал, он тихо подкрался к посту. Лезвие легко порезало горло, первый из седунов умер быстро, захлёбываясь в собственной крови. Второму, который повернулся к нему, Дик вспорол брюхо от пупа и до плеча. Кинжал вошёл глубоко, шансов выжить у бириссца не было. Только если с вмешательством самого Леворукого. Оставшиеся, опомнившись, успели выхватить оружие, но и для них было поздно. Один из клинков споро зазвенел о чужой, Дикон, не став рассматривать, кто помог ему сейчас, порезал горло и третьему. За его спиной ребята прикончили оставшихся. За несколько минут была обезврежена одна из целей. Осталось ещё пять-шесть, если Дик правильно помнит. Эр подал знак, все двинулись к следующему посту. Действовать надо было тихо и незаметно, но и скорости нельзя было забывать. Дик не знал, кровью какого из седунов он оказался залит с ног до головы, но ран не было и в темноте крови не было видно. Оставалось лишь утереть липкую жидкость с глаз и не думать о том, как потом придётся отмывать её с волос. Раздались взрывы. Из нескольких козлов сделали живые бомбы, и теперь те выполняли свои прямые обязанности. Влетевших в ворота можно было бы назвать всадниками Заката, такой ужас они нагнали. Успокаивало одно — этот ужас был на одной с ними стороне. Барсы с перепуга сначала застыли, как ещё молиться не начали своему ирбису. Впрочем, возможно и начали. Когда те поняли, что противник вполне себе уязвим, было уже поздно. Крепость, которую невозможно захватить, была захвачена. Дик, ловя отходняк после боя, послушным хвостиком следовал за монсеньором и пытался вытереть кровь с лица. Волосы спутались и кровь уже подсохла, так что Дикон пытался хоть как-то спасти положение, используя вместо расчёски пальцы. Положение не спасалось. Адуаны, которые его ещё не видели, сначала застывали, а потом разражались диким хохотом, говоря, что «самый ужасный ужас» здесь именно Дик. Очень смешно. Четыре тысячи раз ха. Ну упал на него тот труп, ну испачкался в крови немного, чего ржать-то?.. — Я не стану этого делать, — отрезал артиллерист. Дикон поковырял пальцем в ухе. Ворон был невозмутим, впрочем, он всегда был таким. Почти всегда. Вроде его терпение начало кончаться. Спор с Вейзелем у Рокэ был простой: последний хотел, чтобы первый заложил бомбы. Казалось бы, что сложного для артиллериста? Но у Курта были принципы, и в эти принципы не входило сметение всего живого горным селем. Вроде как, там пленные. Дикон скривился. Будь он пленным у седунов, он бы молился, чтобы разбойники умерли какой-нибудь мучительной смертью, можно даже вместе с ним. Ведь вспоминая, как барсы относятся к пленным… Рокэ был милосерден, когда всего лишь-то их повесил, причём, с открытыми глазами. — Хорошо, — медленно и мрачно проговорил он. — Тогда это сделаю я. Ричард равнодушно посмотрел на Рокэ. Он не сомневался, что эр при желании бомбы заложит просто мастерски (Мастер-на-все-руки-Ворон. Тьфу.), вот только кто тогда будет управлять армией во время сражения? Курт? С разницей шесть тысяч против ста? Рокэ не оставляет Курту выбора. Впрочем, он мог бы просто рявкнуть: «Я тут Проэмперадор, так что пошёл и сделал!» — но старый артиллерист из-за этого не захочет вдруг заложить эти бомбы. Была у Курта такая черта: он либо должен был хотеть либо понимать необходимость, либо смириться с неизбежностью. Во всех остальных случаях Вейзель мог и кота к крысам запустить, так что тогда ничего хорошего ждать не приходилось. — Вы?! — взвыл Вейзель с таким видом, будто Ворон пообещал ему захватить Дриксен к завтрашнему утру. — А что вас удивляет? — ухмыльнулся Алва. — Я знаю минное дело немногим хуже вашего. Да-да, эр Рокэ, мы поняли. Есть ли вообще что-то, чего вы не умеете? Тут Дикон ухмыльнулся. Навряд ли у эра была возможность научиться стирать простыни. Работа неблагодарная и тяжёлая, кто вообще придумал, что этим должны заниматься девушки? — Но вы не можете быть сразу в двух местах! — Правильно, не могу, — согласился Рокэ, — поэтому с армией останетесь вы. Нам нужно время, шести дней достаточно. — Это немыслимо! Шесть тысяч против ста! Ну, не сказать. Дикон равнодушно подумал, что на их стороне Ворон. Там в победе сомневаться не приходится. Хотя, если честно, он уже немного бесит своей непобедимостью. — Нужно — значит, мыслимо. Ваше дело — задержать Лиса у Дарамы, побеждать необязательно. Прямо успокоили. Вейзель — артиллерист, а не стратег или тактик. Для него, живущего в своём уютном деле среди пушек и коней, победить сто тысяч шестью сравни чуду или проклятию. Смотря, что сердцу ближе. — Вы не оставляете мне другого выхода, — Курт сдался. — Будь по-вашему, и побери вас Леворукий!

***

Дикон немного нервно вглядывался в даль. Одно дело — надеяться и даже знать, что Ворон там уже себе всё придумал, и совсем другое дело — думать. Ну, точнее, задуматься. Шесть с половиной против ста. На каждого их воина минимум пятнадцать воинов противника, и то, в лучшем случае. Было… страшно. Пугала не Смерть, пугала зависшая над полем тишина. Кто? Кто опустил эту завесу тишины? Почему так… так тихо. В какой-то момент Дикону показалось, что он оглох, но он слышал разговоры других людей. Значит, не оглох. Земля чего-то ждёт. Ждёт и молчит, а Дик не может понять, надо ли радоваться или бояться. Решив плюнуть на всё, Дик отправился искать Рокэ. Он впервые сражается вот так, не тихо и в ночи, а в открытую и днём. Это поле боя. Будущее. Надо было успокоиться, и единственный доступный способ — посмотреть на икону их победы. На Рокэ, то есть. Ворон нашёлся довольно быстро, его окружали Бонифаций и Эмиль. Тема была привычная и избитая: безумие Алвы. —…книжки воинские читал. В них написано, что по всем законам тактики и стратегии ждёт нас поражение неминучее, — «порадовал» епископ. — Если по законам, — хмыкает Алва, — то ждёт. Так что, господа, прошу о законах забыть. Что Лис нам может противопоставить, кроме численного превосходства? Да ничего! Только это не очень успокаивает, эр Рокэ. — Мне б твою уверенность, — раздражённо откликнулся Савиньяк. — Тебе легче, ты уже влезал в подобные драки. — Нет, — оскалился Ворон, — я тоже не влезал. Если ты намекаешь на Альтхекс, нас там было не больше чем один к семи. Какой такой Альтхекс, Ричард не помнил. Не хотел, может быть, а может, просто не нашёл необходимости вспоминать. Рокэ сейчас одним своим видом успокаивал и вводил в ещё большую дрожь. Что ж, Дикон закрыл глаза, когда ж молиться о сохранении наших дурных голов, как не сейчас. Литов пёс, когда ещё. — Я имел в виду Винную улицу, — поправил Эмиль. Винная улица? Звучит, вроде бы, знакомо. Где бы он мог это слышать… — А, так ты о поединках, — лениво протянул Алва. Выглядел он сейчас, впрочем, слегка раздражённым. Кажется, вопрос ему не понравился. — Предел человека — двенадцать, в крайнем случае четырнадцать врагов, если они, конечно, умеют держать шпагу. Впрочем, не знаю, можно ли подобную комбинацию назвать поединком. — Не лукавь, ты уложил раза в два больше. — Ну, там были свои обстоятельства, — хмыкнул Рокэ. Интересно. Его настроение, вроде бы, выправилось.— Но вернёмся к нашим казаронам. Я остаюсь с пехотой, его преосвященство защищает «беззащитный» обоз, а ты, Эмиль, со своими ждёшь на опушке. Окделл, отправляйтесь с Савиньяком. Вы столь рьяно рвались на скалы, что не могу я и теперь не дать вам возможность проявить себя. Дикон сузил глаза, но возражать, впрочем, не стал. Глупое занятие. Тревога постепенно отступила, давая место какому-то неправильному, глухому раздражению. Неприятно. Впрочем, оно тоже быстро ушло. — Святая Октавия, — совсем рядом раздаётся вопль епископа. Дик повернул голову и так и замер. Литов пёс, это что?! — Уж не сквернавца ли паонского я зрю?! — Нет, Ваше Преосвященство — невозмутимо отвечает Алва, пряча усмешку в уголках губ, — это всего лишь генерал Шеманталь. Просто он, как и вы, сегодня сменил туалет. Сменил туалет? Всего лишь?! Жан сверкал со всеми этими украшениями так, что глазам становилась больно. Голову мышастого жеребца, на котором восседал командующий авангардом, украшала трофейная корона, прикрученная к конскому оголовью, к короне были прилажены три пары каких-то подвесок, в гриву — вплетены браслеты и кольца, и даже в хвост были вплетены какие-то золотые цацки. Еще одна корона красовалась на голове самого Шеманталя, причем таможенник лихо сдвинул золотой обруч набекрень наподобие берета. На шее Жана болталось несколько ожерелий и богатое монисто, а на поясе бренчали связки колец. И всё вырвиглазное великолепие — золото и драгоценные камни! В пору беспокоиться о том, что коням будет тяжело, впрочем, Жан тогда бы не цеплял столько. — Ну как, монсеньор? — пропищал великан, кокетливо закатывая глаза. Дикон заржал, наконец, не выдержав абсурда (если бы!) ситуации. Высшые офицеры, конечно, рядом, да и бой скоро — но сдерживаться не было никакой возможности. Шеманталь сам едва сдерживал смех. — Очаровательно, — согласился Рокэ. Сам он тоже улыбался. — надо поднять вопрос о новых мундирах для авангарда. Надеюсь, ваши люди выглядят не хуже? — Корон на всех не хватило, — В притворной грусти вздохнул Жан, — а так ничего. Кони, когда их обряжали, молчали, а двуногие, те ржали — в лисьем лагере слышно было. — Не сомневаюсь, наши кагетские друзья вас оценят, — вернул усмешку Рокэ. — А почему, чадо, — внезапно подал голос Бонифаций, о сане которого сегодня напоминала разве что короткая стрижка, — не вздел ты на коня своего наперсный знак? Видел я клад, что взят был в Барсовых Вратах, и были там не только услады для женщин и властителей земных, но и эсператистские побрякушки. — Думали, Вашпрысвященство, но решили, что нехорошо это… Особливо при вас. — Смутился адуан. — В одного ж Создателя веруем! — Создатель-то один, но мы веруем правильно, — воздел палец Бонифаций, — а агарисские еретики — нет. Так что вздевайте, чада, их цацки на борзых коней. Хорошо блестят — далече видно будет. — Хороша, сорочья радость. — Дик немного отошёл, любуясь сверкающим Жаном. — Ты следи, а то сорока коня вместе с тобой унесёт. Жан, не стесняясь, захохотал. Кавалерия дожидалась своего часа в рощице, такой мирной и уютной, что в голову лезли песни про войну и привал, и родные горы, и смерть. Дик не сомневался в гениальности Ворона, как и простые солдаты, ржущие над разбежавшимися бириссцами, но всё равно холодок пробегал по спине. Впрочем, быстро забылся и он, особенно когда Ричард от нервов начал напевать «Ойся». Он бы и «Горца» спел, да только тот на надорском, а «Ойся» на вполне понятном для других талиг. Солдаты лёгкий общеизвестный мотив подхватили, так что теперь не приходилось сомневаться, с какими словами на устах будут рубить врага. Да пусть хоть и «Ойся». Куплеты, правда, все знали разные, так что к ним все начали добавлять от себя. Для души. Эмиль, кажется, в победе сомневался, но молчал об этом. Ну и Литов пёс с ним. В тишину ворвался стук копыт. Пора? Ворвавшийся в рощу адуан тормознул у самых сапог лежащего Эмиля Савиньяка. Вальф, так его вроде звали. Он азартно сверкал глазами и вообще смотрелся как кошак у норки со скребущейся мышью. Гнедой конь косился на ручей, хотя и знал, что пить ему сейчас никто не даст. — Идут? — поинтересовался севший Эмиль — Скачут, — ухмыльнулся Вальф. — Вприпрыжку. — Сколько? — Было много, — погладил своего коня адуан, на котором из золота оставалась разве что пара мелких колец в гриве. — Размазались, уроды, как сопли по рукаву. У кого кони поганые, у кого руки загребущие, кто к лагерю ломанулся… У нас на хвосте тысячи три, не больше, и еще тыщ восемь сзади растянулись. — Прелестно. — Эмиль поднялся и свистнул, подзывая своего коня. — Господа, по коням, нужно развернуть эту толпу и погнать на своих же. Больше двух тысяч человек в последний раз проверяли оружие и сбрую, садились на коней, занимали своё место в строю. Дик накинул на запястье петлю палаша, выданного Эмилем. Привычнее, конечно, был бы кинжал, но он явно оружие не для кавалерии. Здесь надо рубить, причём, быстро и, желательно, смертельно, пролетая мимо врагов. Те и понять не должны были успеть, что их ранило или убило, не то, что задеть. Всё было почти готово. Все тихо и быстро занимали оговорённые ещё ночью позиции. Эмиль поймал взгляд Дика, залихватски улыбнулся и подмигнул, затем развернулся к порученцам: — Напоминаю. Сигнал к атаке — мой выстрел. Затем — картечь. Пальнем в упор и вперёд! Врубайтесь где погуще. Орать так, будто нас десять тысяч. Команд не ждать, вперед не лезть, от своих больше чем на сотню бье не отрываться. Наше дело гнать, а не окружать! Ясно?! Пусть удирают, мы проводим. Услышите горн — всё, бал окончен. Всё. Пошли! Бал, Литов пёс. Ладно, принцессы, подбирайте подолы, мы должны сразить кавалеров наповал. В прямом смысле. Порученцы бросились к своим эскадронам, Эмиль снова повернулся к Дикону. — Дикон, может, зря я тебе это объясняю, но помни: твоё дело — держаться за мной. Учти, это полная свалка. Ударил и вперёд, ответа ты и так обычно не ждёшь. Понял? — Понял, — Дик оглянулся, вглядываясь в пространство за рощу. Там сейчас к ним приближались враги. Разбойники. И они должны были умереть. — Один удар — один труп. Разговор прервало появление «золотых» всадников. Они шли красиво, держа строй. Пронёсся последний десяток, в котором скакал Шеманталь, и появились кагеты. Исчезли раздражение и страх. Остались только азарт, пьянящий и злой, и какая-то нездоровая ярость. Ярость, которая, возможно, самому Дику не принадлежала. Он решил позволить ей овладеть им. Голова была непривычно ясная и холодная, мысли приобрели необычайную чёткость. Кагеты выглядели толпой, дикой и опасной, но от этого они не стали серьёзными противниками. Несмотря на численный перевес, они такими не воспринимались. Слишком... толпа. Ни формы, ни строя, ни единого оружия — почти обыватели, убить которых — дело пары секунд. Эмиль засмеялся и поднял пистолет. Выстрел генерала слился с другими, промахнуться в валившую валом толпу было невозможно. Артиллеристы на минуту отстали, плюнули картечью четыре лёгких орудия, установленных на опушке, и ни одна картечина не прошла мимо — некуда было. Повалились наземь кони и всадники, на них налетели и рухнули те, кому не досталось картечи и пуль. Генерал Савиньяк рванулся вперёд, пока кагеты не сообразили, что к чему. Ярость пригодилось только в одном — крепче сжимать рукой палаш. Сона, без подсказок со стороны, следовала за Эмилем, и Дикон этим воспользовался. Он проносился мимо, рубя чьи-то животы и шеи, пару раз металл просто громко чиркал о металл. Он полностью отдался этому неясному чувству восторга и ярости. Он убивал и раньше — его руки несли смерть. Но ни одно убийство до этого так его не пьянило, не вгоняло в такой восторг. Он кричал от него, смеялся, ему казалось, что именно так себя чувствуют те, кто потерял разум. Это было немного похоже на свободу, немного похоже на любовь и совсем чуть-чуть — на безумие. Да, именно безумие. Упиваясь чужой кровью, чужой смертью, Дик понимал одно — он стремительно сходит с ума. Но его это не волновало. Задело ли его или нет, он не понимал, вертясь бешеной смертельной мельницей. Вбок, удар наискосок, восьмёрка, удар в шею — он наработал определённую тактику и сейчас её придерживался, отправляя разбойников к Закатным Вратам, к Лабиринту Четверых и к Той Стороне — смотря, что там есть, после смерти. В ушах стучал барабан войны. Страх смешался с восторгом, порождая безумие, и Дик хотел всего двух вещей: чтобы как можно больше из врагов умерло, заканчивая сражения, и чтобы барабан войны звучал громче, не прекращая бой.