Шерстяные носки

Про Италию Олег говорить не любит. Они, надо признаться, так туда во второй раз и не съездили. То время не то, то дел много, то вот теперь за Леркиными выкрутасами следить надо. Не до Италии — одним словом. Сережа знает, что дело не в отсутствии времени и точно не в Лере. Только не знает, как подступиться к разговору, который висит над ним дамокловым мечом. Он билеты скидывает Олегу на почту и просто ждет, когда тот их найдет. Плюс, наверное, в том, что Олег проверяет почту не каждый день. — Серый, это что за билеты? Минус: у него стоят оповещения на телефоне. Сережа тяжело вздыхает, прикрывает глаза. И делает самое невинное выражение лица, когда Олег заглядывает к нему в серверную. — Где? — Вот здесь, — Олег поворачивает к нему экран телефона, и тут уже отмахиваться не получается. — Да спам какой-то, забей, — парирует Сережа, до последнего притворяясь. — Спамят билетами в Рим? Он так-то хотел купить в Венецию, но в последний момент передумал, решив, что это будет слишком. На Венецию Олег точно не согласится, а вот с Римом можно попытать удачу. С Римом можно хотя бы попробовать. — Дай-ка сюда, — он забирает телефон, как только Олег подходит ближе, и на лице получается почти естественное удивление. — Ого! И правда Рим. — Серый, я в курсе, что это ты купил билеты. У него голос хрипящий, и интонации такие обреченные, что Сереже стыдно становится. Он телефон Олегу возвращает и не сразу, но поднимает на него взгляд. — Ты давно не был в отпуске, — звучит как фиговое оправдание, но он продолжает. — И потом можно сходить в Колизей, попить кофе на площади или поесть джелатто. Знаешь, сколько их видов существует? Я был в шоке, когда… — Зачем? — коротко в ответ. Он уставший. Безумно уставший, но не из-за работы, не из-за сумасшедшей идеи Разумовского вернуть Чумного Доктора. Ему так трудно дается их эта новая жизнь, что это читается в глазах, это читается в сложенных на груди руках. Сереже обнять его хочется. Прижать к себе, целовать в челюсть и извиняться. Ему постоянно хочется извиняться, когда он слышит какие-то подобные интонации в чужом-родном голосе. — И почему вообще Рим? — спрашивает Олег, отодвигает соседний стул и садится рядом. — Есть же столько других вариантов. Почему Рим? Да потому что он хочет вырвать из памяти — своей, чужой — Италию, забыть о том дне, когда нацепил на Олега ошейник, когда стрелял в него, когда потерял контроль так сильно, что это никогда уже не исправить. Только вырвать не получается, поэтому он попробует вытеснить одни воспоминания другими. Создать им новые. — Погода отменная, — врет Сережа, утыкаясь в монитор. Олег кладет руку ему на плечо, чуть сжимает пальцы. И в этом простом жесте так много всего, что на глаза слезы наворачиваются. Сережа не отводит взгляд, не позволяет слезам выступать. Олег его простил — вот самая болезненная правда из всех. Олег его простил, а он себя нет. — Ладно, если ты так хочешь. Он хочет искупления; но оно почему-то не продается.