Ты и твои женщины

      Кроме личного кладбища и самоненависти величиной с Эверест, у любого уважающего себя экзорциста обязательно есть своё guilty pleasure, от которого ты плюешься, как демон от святой воды или вина причастия, но отказать себе не можешь.       Слабостью Джоанны были ужастики про экзорцистов. Их она позволяла себе нечасто: разрешишь себе чуть больше — и засосёт, как кошку в трубу пылесоса или заправского пьяницу.       Но иногда, когда всё доставало, она устраивала себе хоррор-марафон, и чем трэшовее, тем лучше. Фильмы последних лет пяти она не смотрела. Во-первых, среди них попадались на удивление приличные, и бодро протрахаться с очередной дамой сердца под «Ведьму» того же Эггерса не получалось.       Зато в старой доброй классике водилось всякое. Иногда, проржавшись над очередным «идиотским мячом», Джоанна шла на форумы поклонников хорорра и писала разгромные рецензии выкидышам голливудских кинематографистов.       Взять хотя бы любимый троп этой братии: позеленевшую на первой стадии одержимости демоном девчонку, которая всем говорит гадости. Джоанна всякий раз хохотала, как гиена.       С одержимостью демоном так же, как с онкологией: на первой стадии ты просто слышишь голоса, видишь красивые видения с Небесным Иерусалимом и начинаешь считать себя выше и лучше других. Это флирт и обольщение, и большинство людей остаётся здесь. Те, кто хоть капельку мистически одарен, впадает в прелесть, но здесь можно отделаться хорошим духовником и епитимьей.       Дальше всё хуже, и горе тому человеку, который ослаб и по доброй воле пустил демона в сердце своё и тело. Рак-одержимость сжирает его и оставляет к финалу лишь пустую шкурку, которая ни черта не понимает в реальности и видит лишь то, что ему позволяют видеть, или то, что ему говорят.       В зависимости от стадии меняются и задачи экзорциста. На первой или нулевой ты проводишь человека в чувство и подводишь к необходимости искреннего раскаяния. Это тяжело, это больно, потому что настоящее раскаяние, конечно, восстанавливает твою целостность и выжигает все метастазы в душе, но порой может и убить. Увы, поймать такое на первой стадии почти невозможно, не тогда, когда мир пришел к идейному атеизму и весь состоит из соблазнов, а у большинства людей внутри нет ни любви, ни спокойствия, ни Бога, а один кровоточащий трагический надлом.       Вторая и третья стадии, в общем, излечимы, хотя на ней полным ходом уже идёт распад личности: демон даёт тебе иллюзию успеха и удовольствия, а сам тянет силу из вечного двигателя — человеческой души. Тянет, пока можно тянуть, Господь Бог, знаете ли, был гениальным инженером и рассчитывал на вечность бесперебойной работы и эволюции.       Четвертая стадия — здесь ты уже спасаешь душу, а после отмываешь пол от кровищи, обломков костей и ошмётков плоти. Экзорцизм на такой стадии одержимости и омертвения души — та же казнь и аутодафе. Ты читаешь человеку канон маледиктов и малефикаров, смотришь, как в глазах борются вселенец и хозяин, и, наконец, убиваешь его. То есть, естественно, отправляешь на Первый Суд.       Джоанна могла сколько угодно твердить об утроении гонорара, это не отменяло того, что она чувствовала себя инквизитором. После каждого такого экзорцизма она напивалась в хлам, лишь бы не помнить предсмертных криков и скрежета зубов.       — Что тебе снится, — спросила её Рик на исповеди, — когда ты не видишь Астру?       — Огонь и дым. Я слышу, — у неё перехватило дыхание, — как из огня, из дыма, Рик, вырываются крики. Я вижу… я вижу их лица. Каждого и каждую. Они сгорают. Они проклинают моё имя, Рик.       — Дорогая, ты в шаге от впадения в ересь.       — Не-а, Рик. Я палач Господа моего. Я ненавижу его, я ненавижу свою работу, но… лучше я сама убью этих людей, чем отдам их Аду. А с этим я просто живу. Что, наконец, пошлёшь меня к чертовой матери?       — Я скажу, что ты в гордыне своей совсем не умеешь любить и принимать любовь.       — Мои бывшие согласны с тобой.       — Боже, — Рик вышла из исповедальни и сорвала с шеи амикт, — ты невероятно упёртая дура!       Снова-здорово, да сколько можно!       — Я знаю. Но кто сказал тебе, преподобная Эрика, что служить и обращать легко?       — Я боюсь, что даже у нашего Спасителя не хватит терпения на тебя, Джоанна Константин, а ведь он стучится в каждую дверь. Ты прогуливала теодицею!       — Это скучная хрень.       — Двадцать земных поклонов. И двадцать кругов большого розария! Для начала послушай меня и не путай блуд с божественной любовью!       — Ээээ, мне вообще-то мало триста раз пропеть: «Аллилуйя, Иисусе любит нас!»       Рик несколько раз ударилась головой об исповедальню. Звук был очень долгим.       — Скажи мне, что делал Иисус, когда ходил по морю Галилейскому со своими учениками?       — Показывал, что Господу законы физики не писаны? Или что он не тонет?!       Честно говоря, Джоанна застыла всего в одном шаге от богохульства.       — Нет! Кем были Андрей и Петр?       — Что за вопрос? Рыбаками.       — Именно! Но что может рыбак без невода? Ничего. Христос — тот же рыбак, только ученики его ловили не рыбу, а погибшие души человеческие. Так вот, Джоанна Константин! Ты — невод Его и врата в искупление. Осознай это и перестань богохульствовать. Хотя бы из уважения к Его жертве!       — Я не просила мучиться ради себя на кресте! Я не стою таких жертв! Никто в мире не стоит таких жертв!       Джоанна сама не ожидала, что в запальчивости начнёт орать на весь собор.       Сегодня Рик выбесила её до слепящей ненависти и белых глаз.       — Вот! А я о чем говорю! Ты втаптываешь чужую любовь в грязь! Нельзя так поступать с теми, кто тебя любит. Даже если это Господь. И ни слова о том, что от христианства несёт овцой!       — Не дождёшься.       — Спасибо. Подумай ещё вот о чём: Господь не требует от тебя взаимности и принимает тебя…       — Не начинай…       — … со всей твоей ненавистью, ядом, нигилизмом, страстями в клочья, попыткой самоубийства, мужчинами, женщинами и скандалом с королевой. Ты считаешь его тираном и устраиваешь бунт, а Он, как и положено любящему, ждёт, пока возлюбленная образумится и примирится с Ним, и в любви своей посылает лишь те испытания, которые тебе по силам!       — По силам?! Да я скоро сдохну от такой жизни!       — Скажи это Агилету.       Джоанна заткнулась, осознала, что только что сказала Эрика, и выдала ехидное:       — Сдается мне, преподобная Эрика, это ты впадаешь в грех католицизма. Перечитать бы тебе девяносто пять тезисов, чтобы ты помнила и стыдилась.       Джоанна не удержалась и показала подруге фак. Та посмотрела на неё, как мамаша, заставшая дочку за первой в жизни сигаретой.       — Из нас двоих на великую блудницу тянешь скорее ты. Джо, нет, серьёзно, ты разговариваешь с наркотиками. Очень тяжёлыми наркотиками. И меня уже не хватает. Но подумай вот о чём: Он поставил тебя на эту работу. Значит, ты для неё подходишь. Для многих ты последняя возможность не страдать всю оставшуюся вечность. И посмотри на это вот с какой стороны: две тысячи лет у нас война. Мы — священники, миряне, епископы, проповедники, экзорцисты — его армия. Ты солдат и ты врач. А врачу не пристало бояться оторванных ног и опарышей в ране. Врач штопает идиотов со всех сторон. И иногда, знаешь ли, приходится делать это без наркоза! Пошли выпьем по пиву.       — С большим удовольствием.       Именно пивом Эрика Джоанну и облила в тот вечер.       — И чего смешного?       — Боже! Нельзя не смеяться над человеком, который так серьёзно относится к себе.       — Извиниться не хочешь?! — спросила Джоанна гораздо более задето, чем хотела бы. Ее подруга и по совместительству духовник закатила глаза.       — Помилуй Господь меня грешную, до чего тяжело лечить твою гордыню! И ни слова, что ты об этом не просила. Барни, ещё пива!       В этом раз пивом облили уже Эрику, но той все было с гуся вода, подруга лишь заливисто хохотала и говорила, что на свете нет никого нелепее чёрной священницы, облитой, ко всему прочему, хорошим английским элем.       Джоанна вышла тогда из паба несколько разобранная.       К сожалению, у неё не получался любимый трюк наёмных убийц. За годы своей работы она так и не научилась относиться к одержимым как к цели и объекту. От этого был всего один шаг до того, чтобы сдаться Аду окончательно. Ты не упражняешься в стрельбе по мишеням, не сдаёшь дело в архив, нет, в каждом демонском оскале ты видишь человеческое лицо. Одна из бывших Джоанны — судебный антрополог, так, на минуточку, — в этом месте затягивалась сигаретой и начинала читать лекцию о спасительных механизмах расчеловечивания на примере детских мультиков, ну той же самой Покахонтас. «Проще всего, — сказала бы Тэм, прищурив красивые глаза, — сказать себе, что это мерзость, дикари и не люди. Но с этого, дорогая моя, обычно и летит крыша. Потому что если они не люди, ты кто?»       Джоанна точно знала ответ на этот вопрос. А ещё знала, что экзорцист с таким производственным браком, как у неё, долго не живёт.       Что же… она раздаст хотя бы часть долгов.       Самый большой её долг ждал уже десять лет, ждал смиренно и кротко, как горлица, и подождал бы ещё, но этой зимой Джоанна испугалась не успеть.       Испугавшись, она от души разозлилась, привела какие могла дела в порядок, написала завещание на Рик и… отправилась в Форт-Огастес собираться.       Она твердо знала, что может не вернуться из своего безумного вояжа, поэтому экипировалась на совесть: защита на шею, на локти и запястья, крест из Ватикана. Ботинки на толстой подошве, тебе в прямом смысле идти по горам костей. Ну и самое главное… Джоанна с любовью посмотрела на руку: кольцо-молния, прекрасно умеющее не только поджаривать недоумков, но и изгонять всевозможную дрянь.       Конечно, на такое ответственное и важное дело следовало бы взять что-то пристрелянное, например, «Беретту». Только вот в Аду сидели самые консервативные жопы в мире. Огнестрел в преисподней не работал. Разумеется, она могла притащить с собой секиру прапрадедушки Освальда, которую тот вывез со Святой Земли, между нами говоря, того ещё мудака, но, во-первых, эта дура была выше Джоанны, а во-вторых, это означало бы неизбежную потерю в скорости.       Да и какой толк был бы от старушки? Кольцо справлялось намного лучше.       Почти неделю Джоанна отвела на полевые испытания. Кольцо слушалось её как маму родную и умело почти всё. Да что там, оно только что не мурлыкало!       А ещё у этой заразы… у этой змеи в первую же ночь обнаружилось любопытнейшее свойство. Удар молнии-плети не только оставлял ожог второй-третьей степени, но и напрочь, сразу же, без лишних разговоров и повреждений вышибал захватчика из тела жертвы, и как же отчаянно орали демоны и черти!       — Терпите, красавчики! Я с вами надолго!       Джоанна, с одной стороны, радовалась, как кабан, узревший озеро с грязью, а с другой, злилась на тех, кто разрабатывал самые убойные экзорцизмы, насмотрелись, знаете ли, на кровавые смерти и расчленёнку. И теперь, перешибая хребет очередному любителю сделок на «вечный двигатель, лошадку и брёвнышко» — так в аду именовали души, попавшие в кабалу, — она не могла уложить в голове, что так тоже можно было.       Нет, человек с четвёртой стадии одержимости — это всё ещё мистический онкобольной.       Но одно дело — умереть с достоинством и в человеческих условиях, и совсем иное — сгореть в огне чужой ненависти, которая с мясом выдирает тебя из пасти того, кто собрался вдоволь тобой попировать.       Домой Джоанна заявлялась лишь под утро и падала в постель, не раздеваясь.       Она словно разделилась: в теле бурлила невероятная энергия и сила, а мозг жаждал одного — спать.       «Выживу, — подумала Джоанна, заглотив красную таблетку и звонко поцеловав вылезшего из ниоткуда смертельно оскорбленного её поползновениями кота, — сдам колечко нашему Кью... Не мне же одной иметь такого туза в рукаве».       Она провалилась в крепчайший сон, краем сознания удивились, что не поставила перед «выживу» слова «если» или «когда». Здесь следовало поругать себя за опрометчивость и лишний оптимизм, хороший экзорцист всегда считает от плохого к худшему. Увы, Джоанна слишком хотела спать.        Тому, что к ней притащился лично Морфей, она почти не удивилась.       — Я временно не беру заказов, так как не могу гарантировать их исполнения, — начала было она, но его Бесконечность, та ещё вредная задница, взмахнул угольно-чёрными ресницами (получилось до безобразия кокетливо), изобразил Мадонну Рафаэля, приложил палец к губам и протянул ей серебряный ключ.       — Это что?       — А ты не видишь, Константин?       Замечательно, как эту Мадонну подчинённые выдерживают и не хотят приложить могильной плитой через пять минут разговора?! Ладно, эта бесконечная задница наверняка пришла по очень важному делу.       — Вижу. Ключ. Средневековый. Такой носили главы магистратов и бургомистры. От чего он?       — От девятых врат.       Джоанна изобразила жёсткий кашель курильщика.       — От тех самых?       — Ты вроде бы очень умна и сообразительна для человека. Именно от них. Не спросишь, зачем я пришёл и дал тебе его? Для волшебницы твоего уровня ты поразительно нелюбопытна. Ты можешь попасть из-за этого в беду.       Мужик! У тебя, конечно, очень красивый и сексапильный голос, хоть сейчас на линии для взрослых считать овец, но ты же с людьми разговаривать не умеешь! Где твои софт скиллс?       Стоп, стоп. Этой бесконечной заднице есть до неё дело, о ней на свой, совершенно чудовищный манер, заботятся и пытаются рассказать, что такое поведение небезопасно?!       Мир перевернулся. Джоанна посмотрела в холодные сине-серые глаза.       — Жизнь научила меня, Владыка, — приятно видеть, что эту бесконечную задницу аж перекосило, — что не стоит задавать лишних вопросов тем, кто прожил на этой земле больше двух веков. Знаешь, как говорят в Скотланд-Ярде? Хороший оперативник узнает всё, когда следует.       — Там сидят фаталисты. Сколько ваших сказок начиналось с опоздавшей помощи…       — Значит, ключ мне скоро понадобится?       — Верно.       — А тебе какая с этого выгода и печаль?       Снова эта ренессансная улыбка Мадонны, только Мадонна эта была очень и очень недобра.       — Самая прямая. Скоро ты всё узнаешь, Константин. Рад видеть тебя живой. Выспись хорошенько и… не называй меня Владыкой. Ты не моя поданная.       Морфей ушел, взметнувшись в серое небо вихрем золотого песка. Джоанна проснулась утром двадцать первого июня от первых солнечных лучей, чуть ли не щекотавших её по носу. Кота на постели не оказалось. Да что там кота, паршивой шерстинки.       Зато в подушках затерялся тот самый ключ с витой надписью на латыни. Цитата из одного проклятого стиха. «Я ключ обрёл. И ключ тот от девятых врат».       От него веяло большой и древней силой.       Джоанна спустилась в кухню готовить завтрак. Ей предстоял неимоверно сложный день, да что там, по позвоночнику уже бегали искры, обычные для больших поворотов Колеса Года. Помянув апостола Петра с самым большим ключом, она достала из холодильника стейк и принялась колдовать.       Следовало признать, что красные таблетки отлично восстанавливали силы, в том числе и магические, кольцо на её среднем пальце только что не плевалось искрами. В крови гуляла лёгкая эйфория, а зубную боль, донимавшую всю последнюю неделю, как рукой сняло. Не следовало этим злоупотреблять.       Больше того — Джоанна внимательно посмотрела на свою руку, — ей давно следовало задать пару неудобных вопросов. Вернее, всего один: с чего эта бесконечная задница взялась ей помогать? Зачем прислала кота? А потом и ворона с волшебными таблеточками, и ключ? Кольцо понятно, кольцо искало себе достаточно сильную и дурную хозяйку, здесь некого винить, кроме себя и кармы.       Во что такое вляпался Владыка Грёзы, что ему понадобилось в Аду действовать через человеческие руки? Кровно заинтересованные руки с вот таким личным счётом и вендеттой?       Формально Бесконечных, в отличие от Люцифера и его падшего воинства, не лишали способности творить и созидать. Больше того, у каждого из них в своём царстве… в своём измерении сила, равная Божьей, почти всесилие.       В том-то и дело, что почти.       Есть такое правило: чем более сильная ты имба, тем больше у тебя ограничений, тем больше ты вплетён в ткань реальности. Начнёшь чудить — она поползёт по швам. Кроме того, Боженька был отнюдь не дурак и сделал так (в этом месте Джоанна обычно страшно бесилась), что любое творчество возможно лишь в соавторстве с Ним. Как только ты идёшь против Бога — а по факту против себя — сначала у тебя отваливается язык, а потом разум, потому что Боженька, знаете ли, против самонасилия и самообмана, а по факту — просто ревнивый говнюк, не любящий этого вашего авангардизма.       — Творчество, свобода, — Джоанна в раздражении прикусила щеку, — ты ещё, дорогая, сказала про единение в любви и зак… Твою мать!       Она чуть не упустила стейк. Средняя прожарка отменялась, Джоанне предстояло жевать не особо любимую сильную. Запретить, вот просто запретить себе любые умопостроения во время готовки!       Она шлепнула стейк на стеклянную тарелку, посолила, поперчила и мрачно сожрала кусок мраморной аргентинской говядины. Нет, получилось очень даже ничего, за исключением того, что Джоанна любила среднюю прожарку.       — Рейч бы меня прибила. Или отобрала бы сковородку.       Рейч бы сказала, что готовить мясо на плите есть глубочайшее извращение, и пошли в нормальный ресторан.       Рейч уже скоро год как спала вечным сном. Джоанна почти перестала жрать себя за её смерть, пообещав себе, что будет подальше держать личную жизнь, кем бы она ни была, от работы. Во имя самой личной жизни.       Додумав эту мысль, Джоанна вытащила мусорный пакет к контейнерам. Она уже отправила бутылки во вторсырьё, как услышала мелодичный, похожий на пение арфы голос.       — Мисс, это ведь вы маму защищали?       Джоанна резко обернулась.       В пяти шагах от неё стояла девочка Долорес, до странности похожая на слётка стрижа, и невысокая старушка с изжелта-пергаментной кожей и до странности светлой улыбкой.       — Я. Ты верно угадала, Долорес. Как ты меня нашла?       — Мы живём неподалеку. Бабушка… хотела познакомиться с вами.       Мать Барбары О'Нил не разразилась бранью и проклятьями, а энергично пожала Джоанне руку.       — Спасибо, мисс, что не бросили мою дочь… Там.       — Я ничего не сделала. Дело ещё не решено.       — Да, но ты её защищаешь. И уже сильно смягчила приговор. Будет… будет второе слушанье. У этого их… Если тебя спросят, скажи, что я готова заменить свою девочку. Она пошла на это из-за меня.       Джоанна со всей силой вцепилась в крышку контейнера. Ей отчаянно хотелось орать на всех языках Соединённого Королевства.       — Мэм, я не стану этого делать. Ваша внучка выбрала вас. Вы не имеете права её подвести и бросить наедине со всем этим дерьмом!       Мать Барбары О'Нил посмотрела невыносимо горько.       — Если я скажу, что дала дочери совет напоить того сида рябиновым вином, меня посчитают соучастницей?       Сердце Джоанны пропустило удар.       — Это правда? Если это так, мэм, вы крупно подставите меня и вашу внучку. У сидов кровная месть. Черт побери, их король с трудом вложил им в голову идею о личной, а о не коллективной ответственности всего триста лет как. Вы хотите, чтобы, воспользовавшись правом мести и обиды, по всей Британии вырезали всех О'Нилов, даже грудных детей? Мэм, вы эгоистка!       Под конец Джоанна уже почти орала. Девочка Долорес сжалась в комок, точно желая убежать от крика. Её бабушка кивнула.       — Верно говорите, мисс. Я в отчаянии и говорю чушь. Но какая мать не пожертвует всем ради своего ребенка?       Джоанне стало невыносимо жаль и Барбару О'Нил, и её мать, и девочку Долорес.       — Ваша дочь — взрослая женщина. Ради внучки скажите: ваши слова — правда?       Мать Барбары О'Нил закрыла выцветшие глаза.       — Правда никого не волнует.       — Волнует. Короля Грёзы. Он очень не любит, когда ему лгут.       — Король… опять где-то болтается.       Сказав это, мать Барбары О'Нил отдала Джоанне коробку, в которой лежала бутылка домашнего вина. Судя по запаху, рябинового.       — Я не собираюсь травить никакого сида.       — Это не отрава. Это забытьё и поминальное вино. Порой оно нужно даже левой руке Господа. Пойдем, Долорес.       — Бабушка, ты же не об этом хотела говорить.       — Не сейчас, милая. Я устала.       Оставшись одна, Джоанна с негодованием поняла, что никто не снял с неё полномочий адвоката, и ей вообще-то предстоит второй заход, а для этого точно придется возвращаться из Ада живой и относительно непобитой.       — Твою мать!       В доме она прежде поставила бутылку с вином в сейф, задернула все окна, закрыла все двери, и медленно, тщательно вымеряя все углы (как же Джоанна ненавидела это дело!), начала рисовать на зеркале в спальне восьмиконечную звезду.       Можно было нарисовать пентаграмму, это обошлось бы во всех смыслах дешевле. Проблема в том, что если ты открываешь портал в Ад вот так, то рискуешь нарваться на мудака в переполненном лифте, и, что хуже, мудака с претензиями лично к тебе.       Поэтому Джоанна заморочилась с восьмиугольником. Силы он жрал, как старый дизельный грузовик. К концу расчётов Джоанне пришлось сменить футболку и сожрать ещё один кусок стейка.       Строго говоря, её мозголомный чертёж следовало отнести не к классическим порталам, вроде отмычек и разрезов, которыми развлекались большинство оккультистов, а к полноценным вратам. Никому не придет в голову сторожить вход в Дит или в Дис, когда через них ходят каждый день тысячи демонов. Джоанна не хотела привлекать к себе лишнее внимание до поры до времени. Она могла развлечься, пустить себе кровь и сесть в Ладью Отчаяния, но, во-первых, она ещё в прошлый раз поругалась с Перевозчиком и как следует приложила его веслом по голове, а во-вторых, для столь опасного ритуала требовались чужие любящие руки, готовые, в случае чего, не только вытащить тебя за шкирку, но и драться за тебя. Джоанна никого не стала бы подвергать такой опасности.       Отдохнув, она продолжила чертеж, с радостью отметив, что восьмиугольник тянет всё меньше сил и начинает сам себя поддерживать. Джоанна ещё раз перепроверила все углы.       — Отлично. Ama Lilith samta ab…       Зеркальная гладь подернулась рябью, будто кто-то бросил камешек.       — Мау!       Из под кровати в отражении с негодованием вылез кот, который в реальности пролез под одеяло и вытащил ключ.       Ключ упал на пол с предвкушающим звоном.       «Растяпа, — говорил весь его самодовольный вид, — бестолочь и маразматичка».       Джоанна показала этому придурку язык. Тот ответил тем же.       Зеркальная рябь между тем застыла не то в форме замка, не то женского лона.       — Хочешь сказать, чтобы я просто открыла ключом… дверь?       Кот кивнул и отвернулся. Даже уши у него выражали крайнее смущение.       — Ни слова о том, что у меня недотрах. Или я точно оболью тебя пивом!       Эта хвостатая сволочь, это гад, этот усатый ханжа демонстративно задрал заднюю лапу и принялся вылизываться под хвостом. Джоанна взяла ключ, но прежде надела чёрный плащ с капюшоном и вышивкой виноградными листьями по оторочке. В плаще она чуть не утонула: Ли была выше и фигуристее, но не прошло и двух вздохов, как вещь подстроилась под неё.       Проклятая замочная скважина призывно замерцала. Иди ко мне, войди в меня, чего же ты ждёшь, когда я так изнываю. Да твою же мать!       Джоанна могла пошутить три тысячи пошлых шуточек про страх кастрации и плохого проникающего секса (какой идиоткой она себя чувствовала), но стоило лишь коснуться губ-створок, как они жарко, если не сказать жадно, запульсировали и раздвинулись шире.       — Пресвятые потроха! Ничего, что я люблю женщин?!       — Мра! — подал голос кот.       Всем своим видом он выражал солидарность и сочувствие. «Я тоже, человек, я тоже». Джоанна попыталась зайти с другого бока.       — Знаешь, хорошо, что я не парень и не гей. Заработать себе пожизненный нестояк из-за того, что делал адским вратам массаж простаты — вот это было бы обидно!       Кот гневно фыркнул и просиял жёлто-зелёными глазами. Мол, ты чего трусишь? Женщина, имей веру с горчичное зерно и делай уже, тебя клиенты внизу заждались! Это только начало, дальше-то с тобой что будет?       — Ты прав. Но ведь и я из вредности могу пожелать, чтобы тебе не дала ни одна кошка, вуайерист ты чёртов! — воскликнула Джоанна и с силой вогнала ключ в замок. Никогда прежде она не слышала более томно-пошлого звука, как в плохом, очень плохом, да что там, отвратительном порно.       «Надо было всё же рисовать пятиугольник», — успела подумать Джоанна, прежде чем её с отвратительным хлюпом затянула распахнувшаяся огненная бездна.       Испугаться она не успела, только рассчитанным движением швырнула записку с каноном святого Георгия, навеки запечатывая вход с этой стороны.