Ты и твои женщины

      Это уже однажды с ней происходило.       Джоанна сглотнула и поглубже надвинула капюшон на глаза. Плащ этот был единственным, что осталось ей от Ли.       То есть, конечно, звали эту синебронзовую, с витыми золотыми рогами демоницу, присланную, чтобы совратить Джоанну, иначе, но она терпеть не могла своего изначального имени, обозначающего что-то вроде «утробная похоть».       Джоанна тогда охотно поддалась.       Её разбирало острое любопытство, ну а каково это: спать с демоном, который в десятки раз сильнее тебя и может распороть тебе брюхо одним движением. Кроме того, она терпеть не могла оказаться на месте дичи и жертвы, зато роль охотника была ей по душе. Она уже мысленно прикидывала, как открутит этой красотке голову, когда ближайший друг Джоанны — старина Уилл, решил дорого продать её в обмен на исцеление и крупно подставил под трибунал двух церквей.       Они с Ли оказались в одной лодке, сблизились (легко сблизиться, когда по вашему следу идут и лучшие ищейки Ватикана с лицензией на убийство, и демоны преисподней), Джоанна впервые задумалась о том, что дубовая формальная праведность — широкая дорога в Ад. Они даже поняли друг друга, а затем засранцу на небесах показало мало драмы-драмы, и он для поднятия ставок послал им благодать. То есть, разорви её акула, истинную любовь.       Тогда-то Джоанна и посмотрела на Ли без предубеждения, ужаснулись и спросила себя: а каково быть хорошей по собственному выбору в Аду, без надежды на лучшее и законной награды? Ли… Ли вздумалось бунтовать против собственной природы, за сотни лет она неимоверно устала от предписанного ей сладострастия и ворованного света.       Ли захотела действовать сама, а не через чьи-то руки и, что хуже, возжаждала творить, а не только искажать и ронять до своего уровня уже созданное. И как существо предельно искреннее и цельное, она всерьез восприняла трепотню из Нового Завета и твердо решила измениться.       «Возлюби ближнего своего, как самого себя».       Джоанна сама не заметила, как влипла по уши и оказалась на должности адвоката дьявола.       Чем больше Джоанна пыталась объяснить Ли, что в четырех Евангелиях написано откровенное враньё, тем больше та упорствовала в своей ереси и говорила, что не надо смешивать масло и воду, то есть преступления людей и церкви как социального института и источник изначального блага.       — Ты ошибаешься!       Очень, очень знаете ли, весело вести богословский диспут в постели, когда вы обе разгоряченные после первого захода, а между вами тлеет искра, которая мгновенно обратится в пламя.       Ли уронила её на подушки и устроилась сверху.       — Нет, это ты не видишь за деревьями леса. Адские мухи, чем я занимаюсь!       — По жизни или прямо сейчас?       Ли провела по её горлу бритвенной остроты ногтями. Джоанна затаила дыхание: слишком видела в глазах любовницы алые отсветы адских костров.       Больше всего на свете Ли хотела её сожрать и присвоить, демонам в Аду не полагалось ничего, кроме честного вожделения.       Больше всего на свете Ли любила её, и скорее позволила бы снести себе голову, чем причинить Джоанне вред.       Опытная соблазнительница, перевидавшая за своё существование почти всё, Ли терпеть не могла в постели фальшь и грубость, зато… зато умела быть ошеломляюще нежной, и всякий раз искренне удивлялась, когда ей доставляли удовольствие. «Это вообще-то моя работа — быть для других и делать хорошо другим».       Джоанна поощряющее улыбнулась.       Она отлично знала, что такое Ли, знала все риски — и без колебаний доверяла Ли свою жизнь, позволяя всё, что любовница хотела попробовать и испытать. Ли сначала от такой открытости шарахалась, но ночи через три втянулась.       Вот так, любимая. Можно всё, вообще всё, что захочешь. И это тоже. Ли надавила ногтями сильнее, ещё чуть бы, и неизбежно выступила бы кровь, убрала руку и с силой, так, что проступил синяк, поцеловала Джоанну в шею.       — Знаешь, дома я думала, что как только сбегу, как только пошлю всю свору своего отца подальше, я… я думала, что мне сорвёт резьбу, что я буду трахаться направо и налево, потому что я, любимая, чёртов суккуб, что я примусь соблазнять мужчин и женщин, ведь такова моя природа, меня такой создали и написали, а всё, что я себе придумала там, по ту сторону, это гордыня и самообольщение. А что делаю я? Почти год сижу в эксклюзивных моногамных отношениях со своей возможной убийцей и укрепляю в вере всё ту же свою возможную убийцу!       Джоанна бесстрашно посмотрела в золотые глаза с вертикальными зрачками, а затем медленно, скорее дразня и обещая, провела под тёмной грудью и сжала сосок. По телу Ли пробежала дрожь предвкушения.       — Не дразнись.       — Я сожалею, — ответила Джоанна невиннейшим голосом, в котором, впрочем, не были и тени раскаяния, — но у меня нет для тебя другой себя. А у тебя нет другой Ли.       — Верно. Мы это мы. А ещё преданному не дают испытания выше его сил.       Дальше стало не до слов.       На краю возможной смерти любилось острее и жарче.       Им было хорошо и удивительно свободно вместе на другом краю земли в трущобах Буэнос-Айреса, и на какой-то миг Джоанна решила, что вместе они смогут обдурить и Господа, и Ад, и судьбу, а затем…       Затем Уилл принес архиепископу Кентерберийскому голову одной демоницы, которую выследил на пару со своим патроном из Ада. Уилл думал, что этим покупает себе долголетие и здоровье. Не учел одного: Ли приходилась его кредитору незаконной дочерью, которую тот на свой извращённый манер любил. И здоровье-то Уиллу, конечно, вернули, и долголетие и молодость пообещали… на должности вечной наложницы в Аду.       Джоанна потом, конечно же, отмыла свое имя и восстановила репутацию. Это, в отличие от восстановления разбитого сердца и возвращения жизни мертвой, оказалось проще простого. От Ли ей остался заляпанный демонской кровью плащ.       Плащ этот отлично умел скрывать человеческую природу.       Через год после этой истории Эрика осторожно заговорила о том, что надо бы простить, потому что прощение исцеляет любые раны и нужно в первую очередь самому прощающему, чтобы не множить беззаконие и Ад на земле. Джоанна тогда её перебила.       — Я давно простила Уилла как друга и экзорциста. Человек в отчаянии часто делает хрень над собой и ближними. Ли бы хотела, чтобы я шла дальше, а не сидела на этой кочке. Кроме того, ему сейчас в тысячу раз хуже, чем мне. Мне точно не приходится ублажать мудака с хером толщиной в руку.       — Ушам своим не верю! В Арктике сдохла колония белых медведей! Ты сама, без моих пинков дошла до такого вывода! Ты не безнадежна, мать!       — Не обольщайся на мой счёт. Я сказала, что простила Уилла за себя. Но я никогда, никогда не прощу этого сукиного сына за Ли. Всё, что он сейчас получает…       — Это его расплата. Но подумай о том, что твоя Ли для той стороны — тоже перебежчица и предатель.       Да, конечно, стратагема «хороший человек в плохой системе».       Джоанна покачала головой:       — Мнение Ада, как и мнение шлюхи, учитывается с поправкой на ветер.       Зубоскалить в исповедальной легко, куда труднее, когда идёшь в толпе демонов по белым от костей улицам и мостовым, под которыми бегут подземные лавовые реки; когда аж слышишь и кожей осязаешь невыносимый трупный смрад; когда от холода стучат зубы, и ты твердо знаешь: если тебя здесь узнают — порвут на ленточки.       «Надо было надевать шведское термобельё», — подумала Джоанна, проходя через очередные врата.       Путь её лежал во дворец Люцифера.       Пока ей везло. Никто даже не заметил, что малявка в дорогом черном плаще с золотыми виноградными листьями и языками пламени по оторочке ни разу ни с кем не заговорила и не подняла капюшона.       Она прошла мимо ледяных берегов Коцита, где трехголовый дракон в изумрудной короне уже две тысячи лет жрал Иуду, по выжженным равнинам восьмого пояса и удивлялась тому, насколько болтовня Данте отличается от реальности. Впрочем, это как раз было вполне объяснимо: Ад — это постоянно расширяющиеся пространство тотальной субъективности, где сама физика не предполагает наличия констант. Ну а вдруг истязаемые договорятся и устроят мятеж? Из века в век, из тысячелетия в тысячелетия Ад сеял между живыми и мертвыми смуту, ложь, недоверие и вражду, саму свою суть, и сам же невыносимо мучился и страдал, ведь радость истязателя — та же самая невыносимость, но с обратным знаком.       Иными словами, в Аду ты никогда не можешь верить ничему, а надежда и вовсе развлечение для слабаков. Правда, правило работает в обе стороны: все князья Ада — те ещё параноики, привыкшие подозревать в многослойных заговорах даже собственную тень. В добровольность и осознанность здесь верили не больше, чем в Санта-Клауса. Зато верили в святость сделки и контракта.        … А потом добрый Боженька посмотрел на это безобразие, достал с полок чертежи и сотворил род волшебников по фамилии Константин, решил, что это весьма хорошо и сказал: «Вертите те контракты, как хотите, на одной лишь букве закона, и не забывайте дергать этих гордецов за хвосты, чтобы страх божий помнили».       Джоанна перевела дыхание. Её знобило и шатало, а ведь она прошла всего три круга. Мучительно, до невозможности, хотелось есть и пить. Джоанна закусила щёку до крови. Это немного уняло зуд.       Вот она, плата за силу и мастерство: чем сильнее ты становишься, тем острее хочешь жрать в местах, не предназначенных для живых людей. Человеку обычному в Аду и в Раю ничего не надо, волшебники и экзорцисты обречены на вечный голод и жажду. В Раю тебя исцеляют от него, и ты живёшь и дышишь благодатью, в Аду ты рано или поздно ломаешься и начинаешь жрать тех, кто слабее тебя. Слопаешь что-нибудь местное — влетишь, как Персефона, и даже хуже, потому что у тебя нет скандальной мамы с олимпийским административным ресурсом!       Ладно, ладно, это допустимые тактические потери. Самое главное — вытащить Астру и не застрять здесь на положении трофея, вот уж точно участь хуже смерти.       Джоанна зашагала дальше.       Очень, можно сказать, бесконечно долго, на неё никто не обращал внимания, пока в пустынном переулке ей на плечо не легла костлявая рука.       — Джо!       Реакция оказалась быстрее ума. Джоанна коброй вывернулась и зажала тому, кто попытался с ней говорить, рот рукой.       Этим кем-то оказался Уилл, одетый с головы до пят в арабские тёмно-синие тряпки, увешанный золотом, как жена шейха. Как же дико на его породистом лице смотрелся туарегский тагельмуст, тоже затканный золотыми нитями.       …Столь жуткой тоски по небу в чужих глазах Джоанна прежде не видела.       — Одно слово — и я тебя прирежу.       — Со мной это не сработает. — Стылая ненависть в глазах Уилла сменилась светом. — Я, на свою беду, бессмертен. Джо… ты за мной?       Как это страшно: невольно дать надежду и сразу же отнять.       — Нет.       — Что же. Я это заслужил. Скажи, ты простила?       Джоанна думала, что её боль поросла бурьяном. Оказалось, она много лет не делала нормальный дренаж и перевязку на гнойной ране.       — Я простила то, что ты сделал со мной, Уилл. Я не знаю, как повела бы себя, получив такой диагноз. Ты испугался и натворил херни. Я не знаю, из страха или из зависти. Но я никогда не прощу тебе свою женщину.       — Бога ради! Это всего лишь программный модуль без мозгов и души!       Джоанна заскрипела зубами. Не так она представляла эту встречу и разговор.       — А что ты имеешь против программного модуля, Уилл? Или… ну конечно… ты сам боишься оказаться на месте кода. Код можно запросто перепрограммировать, стереть и переписать! Ты так боишься собственной ненастоящести?! Код или не код, но ты мучаешься здесь и сейчас, как мучилась Ли, когда ты резал её наживую. И чем, скажи на милость, её страдания меньше и хуже твоих?!       Она попала в цель. Уилла стоял с перекошенным лицом.       — А ты такая же колючка, Джо. Я, конечно, Иуда и дезертир, но я знаю, зачем ты пришла. Ты ебанулась.       — Это для тебя новость?       — Ничуть. Мой хозяин… знаешь, больше всего на свете я ненавижу папашу Ли.       А вот и сделка. Джоанна наконец разжала руку и пожала плечами.       — Ты сам заключил сделку с Нергалом.       — Я помню. Дели мои следующие слова десять, и помни, что я предам тебя при первой же возможности. У моего хозяина… у моего хозяина одна слабость — больное самолюбие. Бей по нему без жалости, потому что он…       — Без колебаний уничтожит меня. Спасибо. Ты так хочешь на место князя в Аду, Уилл?       — Конечно. А ты так хочешь исполнить свой обет?       — Спрашиваешь?       — Всего лишь провожу калибровку. Желаю тебе или победы… или лёгкой смерти. Прощай.       — Прощай.       Говоря по-хорошему, Джоанне следовало бы посочувствовать Уиллу по-христиански. Любите врагов ваших, благословляйте ненавидящих вас, только Джоанна была очень, очень плохой христианкой. Она до сих в любимых кошмарах видела, как гвардейцы в алом вводят её в зал трибунала, и как до омерзения здоровый и бодрый Уилл предъявляет его святейшеству кардиналу Ирландскому серебряное блюдо, на котором покоилась голова с витыми рогами. Джоанна в один миг будто ослепла и оглохла.       Очнулась она тогда, когда Уилл принялся вещать.       — Перед лицом святейшего трибунала я заявляю, что эта демоница — дочь князя Преисподней Нергала. Она воспользовалась слабостью моей сестры по вере, втёрлась ей в доверие, соблазнила и склонила к греху отступничества и блуда. Выполняя свой долг экзорциста и брата во Христе, я убил это порождение мерзости и привёл свою сестру Иоанну на суд божий и человеческий. Я прошу святейший трибунал быть милостивым к ней.       Это означало одно: смертельную инъекцию. Или в прежние, не столь гуманные времена, костер.       — Мы услышали тебя, — проронил кардинал Ирландский. — Джоанна Константин, преступление твоё тяжко. Есть ли тебе, что сказать в своё оправдание?       Это был миг ужасающей ясности, который человеку выпадает лишь после смерти, когда ты видишь все свои грехи и преступления без оболочки соблазна.       В терминах психиатрических это, конечно, был совершеннейший психоз.       Такое острое зрение совершенно точно не для людей.       Очами сердца своего Джоанна увидела, что все эти люди, все те, кто собрался её судить, все эти зачарованные сиянием собственной добродетели святоши давно продали и себя, и церковь, и собственных детей в руки Ада.       Она не смогла этого развидеть и раззнать.       Чужим, холодным, как самая тёмная пропасть, голосом она ответила:       — Есть, ваше святейшество. Господь, жги!       В те годы она носила довольно объемистый пучок и закалывала волосы шпилькой. Этой-то шпилькой она и вскрыла кандалы, а дальше… Дальше она очнулась от того, что в туалете здания суда отмывала кровь со своих рук и вычищала грязь из-под ногтей.       Из тридцати человек, судивших её, не выжил ни один.       Джоанна до сих не понимала, как могла сотворить такое. Судя по тому, что она увидела, смерть святейшего трибунала не была ни быстрой, ни лёгкой. Джоанна угостила их самыми болезненными и страшными экзорцизмами из своего арсенала.       Потом, конечно, было следствие. Ватикан и королева прислали людей, её оправдали по большинству статей, а за связь с Ли назначили покаяние в ордене доминиканцев. Полгода Джоанна провела под замком, в беседах с отцом Паулем. Тот оказался хороший инквизитор и понимающий мужик, всю жизнь любивший умершего возлюбленного. Осознав, что его подопечная уперта, как осёл, и плохо разбирается в литературе, он с утроенной энергией взялся за её образование и каждую, каждую повесть или новеллу изворачивал таким образом, чтобы Джоанна поняла: путаться с демоницами плохо, а нарушать иерархию и субординацию и того хуже.       Через шесть месяцев ей велели ступать и больше так не грешить.       Джоанна в тот же вечер затащила в койку симпатичную послушницу. Утром её ждало лютое разочарование в себе и сообщение от Эрики: «Бери обратный билет. Есть хорошее дело».       Это дело и вытащило Джоанну. Это и многие другие, где требовались решительность, сила и ум, и вся её отмороженность. Об её угробленной репутации все тут же забыли, решив, что полезный инструмент важнее правоверной говорильни.       Так что Джоанна уходила от Уилла без сожалений, ни разу не оглянувшись назад.       Увы, на этом её потрясающее везение кончилось.       Сукин сын Уилл наверняка донёс господину, какая птичка с ярким оперением прилетела в Ад.       За Джоанной началась настоящая охота, и если бы не помощь кота, который ухитрялся проводить её по мостам над пропастями (и мосты те были толщиной с волос), её бы сожрали ещё в пятом круге.       Наконец Джоанна дошла до дворца Люцифера, тенью скользнула мимо дрыхнущей стражи, сбросила, как это полагалось порядочному человеку, плащ и ударила в гонг — точильный камень на плахе.       Звук летел очень долго.       — Я, Джоанна Константин, требую Нергала, третьего князя этих земель, к ответу!       Она вновь ударила молотком в гонг.       — Нергал, собака страшная, выходи! Ты, трус!       Последний, самый сильный удар.       — Сделка была незаконна!       Площадь перед дворцом постепенно заполнялась толпой жаждущих крови демонов. Все они смотрели на Джоанну, стоящую в сцене круга-амфитеатра, как изголодавшаяся свора на вкуснейшую сахарную косточку.       — Я пришла за своим!       На балконе показалась до странности невысокая до здешних мест фигура.       — Незачем так кричать. Мы слышим тебя, Константин.       Всполохи пламени осветили стоящего на балконе, и Джоанна чуть не прокляла всех чертей Ада.       На чёрном мраморном балконе, освещаемый всполохами кровавого огня, стоял вовсе не Люцифер Денница, а Морфей — владыка Грёзы, повелитель кошмаров и снов.       Джоанна так удивилась, что заорала, как пароходная сирена:       — Я чего-то не понимаю, или в Аду выборы?!       Она не видела выражения лица, но слишком хорошо слышала полный тоскливого яда голос:       — Денница в отпуске. Я за него.       Стоило Морфею договорить, как камни на мостовой перед дворцом задрожали, подпрыгивая, а затем и вовсе затряслись.       — Кого я вижу! Джоанна Константин!       Нергал, Князь Преисподней, бывший вавилонский колдун и любитель молоденьких мальчиков, носящий титул Погонщика Рабов, явился.       Нергал с лёгкостью заслонял тусклое здешнее солнце, а от отвратительных щупов, напоминавших морды удов из Доктора Кто, неудержимо хотелось блевать. Руки его вились, как толстые змеи. Или как плети.       — Решила выполнить условия сделки, ведьма?!       — Какой именно? — Издевательски спросила Джоанна, точным движением расчехляя кольцо. — Неужели ты забыл, что наебывать меня — все равно что Господа Бога?       Одна поправка: демонов всегда первой наебывала Джоанна. Сложись обстоятельства иначе, из неё вышел бы на редкость беспринципный и дошлый корпоративный юрист или атторней британской короны.       — Наглая дрянь, ты!..       — Тишина, — повелительно и негромко выдал с балкона Морфей, и все сразу же заткнулись.       От восхищения Джоанна чуть не уронила челюсть.       Ай да Мадонна! И ведь до чего хорош, подлецу всё к лицу! Вот даже такая тень улыбки, от которой нормальных людей бросает в дрожь.       — Джоанна Константин, знаешь ли ты, что Ад не для живых?       Говорил Морфей с таким глубоким чувством собственного достоинства, что Джоанне захотелось встать на одно колено и вспомнить, что она вообще-то рыцарь своей королевы, и наплевать, что этого самого звания её лишали трижды за плохое поведение и возвращали четырежды за заслуги перед короной.       — Знаю. Я живая и пришла за живой. Эта гнилая колода забрала человеческого ребенка силой и обманом!       — Вот как? — В голосе Морфея зазвучал тщательно сдерживаемый гнев. — Объяснись же, Нергал!       Он хорошо играл свою роль воплощения грозной и страшной силы. Будь Джоанна менее опытна, она бы либо уже писала завещание, либо умерла от страха.       Однако страха внутри не осталось. Джоанна смотрела внутрь себя и видела решимость довести дело до конца и твердое знание, что вот этот нежданный союзник, его величество бесконечная задница, сегодня на её стороне.       Надо же было Морфею, чтобы в Ад спустилась именно она.       Раз надо — пусть говорит.       Нергал разом прекратил кривляться и уменьшился до обычного человеческого роста.       — Повелитель, эта смертная врёт! Девочка, о которой она говорит, сама заключила сделку со мной. Она добровольно отдала себя мне в рабство.       Джоанна чуть не набила морду этому мудаку своими же тактическими ботинками.       — Разве законы Ада, — с холодным бешенством спросила она, — дозволяют сделку с отроковицами, не достигших четырнадцати лет?       — Дозволяют. Если речь идёт о женщине. Астра Лог не была девственницей, Владыка. Я был в своем праве.       Ах да, с учётом того, что Астру насиловал собственный отец! Гребаные формалисты.       — Не в праве, — возразила Джоанна, — если было принуждение к соитию силой, и если сделка заключена в минуту отчаяния. Римский Статут, третья глава, второй стих.       — Факт принуждения, Константин, ещё доказать надо. Вдруг девочка сама совратила собственного отца? Это обычное среди молоденьких человеческих самок дело.       — Достаточно, — Морфей на балконе слегка повысил голос, и все чуть ли не зубами застучали. — У взрослого мужчины есть ум и воля, иначе он ничем неотличим от животного. Позовите девочку.       — Но Владыка! Это моя собственность и трофей! Так нельзя!       — Сейчас же.       Ждать пришлось долго. Очень долго.       Наконец перед дворцом показалась знакомая Джоанна фигура в синих одеждах и золоте, а вместе с ней…. Живая, невредимая Астра Лог, правда, с одной рукой. Правую культю обнимал вычурный золотой браслет.       — Джо? Ты пришла?       Никогда прежде Джоанна не слышала в чужом голосе столько ликования и радости.       Она не имела права отступить, не имела права бросить Астру здесь, и уж точно не могла проиграть.       Щёлкнул удар бича. Астра едва успела отклониться.       — Веди себя подобающе, девчонка! Где твои манеры?!       — Господин мой, — ответила Астра елейно-покорным голосом, — я ведь говорила, что Джо придёт за мной и надёрет вам задницу!       Джоанна невольно улыбнулась и щёлкнула кнутом-молнией.       Кольцо жаждало как следует вломить, да и она, в общем, тоже.       — Поднимись ко мне, Астра Лог.       — Это моё имущество, Владыка! И это я ещё не напомнил, кто убил мою дочь и причинил неисчислимые убытки дому моему, житнице моей и семени моему! Никто не смеет посягать на то, чем я обладаю и владею, ибо я князь в доме своём и закон!       — Меня так плохо слышно?       Морфей играл свою роль безупречно. Когда Астра поднялась на балкон, он указал ей на место подле себя.       — Сядь.       Астра села. Морфей выдержал паузу, во время которой половина Ада простилась с жизнью.       — Ты сказал, Нергал, что ты князь в доме своём. Ты также сказал, что эта девочка — твое имущество. У тебя, Нергал, больше нет движимого имущества.       — Что?!       Нергал взревел раненым быком. Морфей не шелохнулся.       — Древнее прошло, теперь же всё новое. Ныне я правлю Адом, я — Власть и Закон, я, Нергал и все вы, запрещаю рабовладение во всех возможных формах, мыслимых и немыслимых.       — Это невозможно!       — Денница сам отдал мне ключ, я срезал крылья его. Рабство отвратительно мне. Живые и мыслящие не должны владеть живыми и мыслящими, ибо нет в мире ценности большей, чем свобода. Ты свободна, Астра Лог. На тебе нет никаких преступлений, ты не была причиной чужих слёз и страданий, не крала хлеб у сирот и из храмовых сокровищ. Позор тому, кто ради своих целей держал тебя в плену и принимал за бревно или животное. Дай мне руку.       Золотой браслет упал в песок.       В этот миг от патетики завопили бы даже немые и безмозглые рыбы. Сама Джоанна могла лишь восхищённо ловить челюсть. Ай да Мадонна! Потрясающий сукин сын!       По рядам демонов пронесся ропот.       — Это не может быть!       — Это варварство!       — Это преступление против морали! Рабство — наша духовная скрепа! Это незаконно! Это против принципов права!       Демонов охватил столь сильный гнев, что они принялись выть, брызгать ядовитой слюной, а их зубы и когти выросли чуть ли не до небес. На Морфея это не произвело ни малейшего впечатления.       — Скрепа? Такая ржавая? Власть меняет законы, когда видит смысл в изменениях. Однако вы не желаете изменений, вы срослись со своими вещами и землями. Пусть же наш спор решит право поединка. Константин, — голос Морфея как будто потеплел, — ты служишь Назорею, а не мне. Не обидится ли твой Господин, если я попрошу его левую руку о помощи?       Джоанна закашлялась. Точно сукин сын!       Сам же попал в Ад, наверняка напоровшись на дурацкие бесконечные законы, и с лёгкостью вывернулся, используя чужое оружие. И не знаешь, чего хочешь больше: удавить такого красивого или… или.       — Мой господин сам по себе, а я сама по себе. Я пришла за своим. И я без своего не уйду. Нергал, князь Преисподней, я вызываю тебя. И молись, чтобы я всего лишь отделала тебя, как Бог черепаху!       Нергал злодейски расхохотался, ну точно Пингвин в дисишных комиксах.       — Глупая человечка! Глупая ведьма! Смертный не может меня убить!       — Я тебя не убью. Я тебя отмутузю.       С этими словами Джоанна хлестнула Нергала кольцом-молнией по плечу. Не попала, а лишь слегка зацепила. Эта туша с лёгкостью уворачивалась от её ударов, но и била без жалости. Джоанна не церемонилась в ответ.       — Прощай, — услышала она в своей голове полный печали голос, — отважный полководец*.       Чего? Джоанна мысленно послала Морфея на дно самой глубокой пропасти, и наконец удачно приложила Нергала, да так, что жёлто-белый песок арены залила зелёная демоническая кровь.       — Так нечестно! — заорали откуда-то из толпы. Джоанна щёлкнула бичом.       — А кто сказал, что я буду играть с вами честно, сукины вы дети!       — Джо, не ругайся!       Астра, бестолковый ребенок, опять рвалась помогать и воспитывать. Джоанна мысленно сделала себе пометку серьезно поговорить с ней, но не додумала эту мысль до конца. Нергал попытался перебить ей ноги.       Зря. Именно чего-то такого Джоанна и ждала, а потому больше не сдерживала себя.       До чего же это приятно: прописать второму мудаку в своей жизни после отца поперек хребта. Человеческую спину такой удар бы сломал. Проблема в том, что Нергал как раз человеком и не был.       — Всё, ведьма! Я закончил развлекаться с тобой. Прощайся с душой и с жизнью, никто не спасёт тебя!       — Я ещё и не начинала.       Дальше поединок перешёл в вульгарнейший мордобой.       За десять с лишним лет Джоанна вдоль и поперек изучила своих главных врагов, и Нергала в особенности. Её дотошности позавидовал бы опытный профайлер из ФБР. Дома, в лондонской квартире, у неё на каждого из адской иерархии лежала увесистая папка компромата. Она знала, что не в человеческих силах обыграть князей и герцогов демонов на их поле, как знала и то, что точно такая же папочка лежит в Аду и на неё.       За эти годы она научилась понимать ублюдков в сто раз лучше, чем они сами. Быстрые смертоносные удары она чередовала с крайне обидными и унизительными для самолюбия, и всё время повышала скорость, благо красная таблетка отлично подпитывала её тело энергией.       Увы, долго так продолжаться не могло хотя бы потому, что возможности человеческого тела сильно уступают тому, кто бессчётные тысячи лет копил силы. Джоанна начала уставать и пропустила один крайне болезненный удар. Нергал целился по ноге и явно хотел перешибить бедренную артерию, и попади он чуть выше, от Джоанны бы мокрого места и не осталось.       Пора было заканчивать.       — Что я вижу? Ты так хочешь сыграть в игру «первое причастие» и накормить нас собой?       Чем же его задеть, чем выбесить? Его больное место… ну конечно, самолюбие и Ли.       Джоанна оскалилась. Она знала, куда бить.       — Задумалась, прости. Скажи, Нергал, каково тебе завидовать собственной дочери?       — Что?! Шлюха, молчи! Это ты погубила её!       — Сюрприз, моя фамилия Константин, если ты не в курсе. Нет, в самом деле, ты же Ли ненавидишь. И ненавидишь меня. А знаешь почему?       В Джоанну полетела струя серной кислоты.       — А я скажу. В древнем Вавилоне ты был человеком и любителем запретных удовольствий. Сословие жрецов строгими нравами не отличалось, но ты… — Джоанна расхохоталась. — Ты превзошел их всех. Скажи-ка честному собранию, каково было трахать пленных иудейских мальчишек, а потом приносить их в жертву? Ты, жрец Ваала, боялся смерти, и принялся кормить своими игрушками Стоящих за Порогом. Хорошая инвестиция в бессмертие, ничего не могу сказать, а главное — рабочая. Однажды ты, правда, нарвался на мальчика Даниэля. Но ты, золотко, не умер. Тебя ведь оценили здесь. И назначили на должность золотаря.       Обычно Джоанна не отличалась болтливостью и красноречием, но у неё накопилась, и она во всю выгуливала своего внутреннего младшего атторнея. Весь Ад внимал ей, а одна там дама на балконе, Джоанна была готова поставить на это печень, вовсю рассказывала Астре, кто такой этот Даниэль. Астра слушала, навострил уши.       Следовало отдать должное Нергалу: тот презрительно скривился.       — Это все здесь знают. Кого ты хочешь удивить?       — Разумеется! Но не все знают, как ты делал карьеру. Как унижался перед Азраэлем и Белиалом, кого и как подставил. Наконец ты получил признание, но вот беда! Для сынков божьих ты всего лишь золотарь и нувориш. Твои заслуги веками никто не видит, от тебя кривят нос, тебе поручают самую дерьмовую работу. Ты и работаешь, ты знаешь, что в последний суд тебя сотрут в порошок. Но ты бегаешь за мной десять лет, а знаешь, почему? Потому что мой шеф любит хороших девочек и подарил твоей дочери прощение. Просто так. Без всяких условий.       — И после этого я лгун? Доказательство, ведьма. У тебя нет никаких доказательств. Зато у меня хватает доказанных случаев твоего вранья!       Джоанна демонстративно закатила глаза.       — Боже, дай мне сил! Ты отлично знаешь, что после смерти тело твоей дочери не сгорело и не расползлось жижей. Значит, в этом теле была душа. Ты это знаешь, я это знаю, ты знаешь, что я знаю, и мы оба знаем, что это значит. Перед всей преисподней заявляю: мой свёкор — завистливый и мелочный мудила, который даже не может порадоваться за дочь, старый ты говнюк.       Кажется, никто не ожидал вот это поворота.       Джоанна сама от себя такого не ждала.       Но она хорошо знала, как играть на чувствах здешней публики, которой было уже наплевать, правду ли сказала Джоанна или нет, ведь им дали такую пищу для сплетен!       И роскошный повод позлословить.       Масла в огонь подлил ещё и Морфей.       — Нергал… Верно ли я понял, что вместо того чтобы принять вдову собственной дочери, оказать ей почёт и уважение, оплакать вместе с ней потерю и признать свою вину в случившемся, ты заморочил голову этому ребенку, и десять лет не искал мира в собственном доме и семье, и вредил невестке только за то, что она честно исполняет свой долг перед господином?       Святые пассатижи! Какой, мать его, Шекспир!       Феодал — он и в Грёзе феодал.       Даром, что Джоанна крутила роман с Ли через три года после Ньюкасла, всё одно ложится в строку.       На всякий случай Джоанна подняла голову.       Всё эта бесконечная задница, эта возмутительно красивая сволочь и хтонь многомерная знала, и теперь сидела на балкончика довольная, и впрямь изображая не то крайне Прекрасную Даму, не то Грэмпи Кэт, светлых ей небес.       — Она мне не невестка!       — Если тело твоей дочери не распалось сразу же после смерти, то Небеса считают иначе. Что ты за отец и за глава семьи, если не можешь навести у себя поря…       Морфей не договорил. С яростным ревом Нергал взмахнул исполинскими крыльями и ломанулся на штурм дворца.       Папаша Ли не выносил публичных унижений. Да ещё от жалкой человечки.       Джоанне только того и надо было.       Силой мысли она послала молнию от кольца в полет и обвила её вокруг шеи Нергала, как удавку. И тот со всей набранной высоты, со всей собственной массы радостно навернулся на жёлтый песок арены. Джоанна собралась было отрезать голову, как…       Как, словно в режиме слоу мо, на песок упал цветок нежно-розового пиона — единственного живого растения в Аду.       Морфей поднял вверх кулак, позёр несчастный.       — Чистая победа, Константин. Не твори бесчестья. Не лей кровь родича. Даже такого плохого. Поднимись. Хотя, нет. Возьми меня за руку, дитя.       Астра послушалась.       Через секунду и Морфей, и она стояли рядом с Джоанной.       — Выражаю надежду, — Морфей все ещё пугал до икоты,— что вам всем хватит ума не оспаривать решения своего владыки. Ни того, что здесь нет места рабству, ни свободы Астры Лог.       Казалось, черти и демоны вот-вот разорвут их на мелкие клочки. Только привычка подчиняться господину оказалась сильнее них.       — Владыка в своём праве.       — Верно. Как и в своём праве отречься от власти. Я слагаю с себя венец и отдаю ключи от Ада тем, кто должен ими владеть. Я требую сюда созданий ангельской крови, по праву одного из хранителей мира!       Со здешних пыльных небес упали два световых столба!       Джоанна чуть не ослепла.       Видеть огненные колеса с глазами — это всё ещё не то, что она заказывала, и, как всегда в таких случаях, накатила паника и жуть.       Колёса с глазами облеклись плотью и стали высокими красавцами с чеканными лицам и белоснежными крыльями.       Кто же это?       — Приветствуем Сна из Бесконечных.       — И нашу блудную сестру по оружию и служению.       О, Небо. Два долбоеба Дума и Румиэль, два вечных комик-релифа. Можно сразу застрелиться или повеситься?       Ладно, Гугл, как не начать браниться и выяснять отношения? «И зачем родня такая, лучше быть мне сиротой?» — подумала с острой злостью Джоанна, но промолчала и открыла объятия Астре. Девочка тут же метнулась к ней и вцепилась, как утопающий в ньюфаундленда.       — Теперь всё будет хорошо.       — Я знаю. Ты всегда сдерживаешь обещания.       Ах, если бы! Джоанна спрятала горькую усмешку.       Морфей продолжал держать лицо.       — Не объяснится ли Сон из Бесконечных, как он занял это место?       — Отчего же. Ваш падший брат ушел в отпуск и повесил свои обязанности на того, чьё царство хотел разрушить и сделать своим. Нельзя повелевать и быть одновременно Грёзой и Адом. Сорок дней я держал этот пост, но время моё вышло. Поданные Денницы не желают такого короля, я же сроду не претендовал на ангельское звание и достоинство. Разве допустил бы ангел приход в Ад живой души?       Ах ты, зараза, до чего красивый ход: воспользоваться лазейкой в древнем законе, о котором за давностью лет никто из живущих почти не помнит.       Если в течение сорока четырех дней после воцарения в Ад притащится живая душа, и хозяин не убьет её и не отдаст демонам, то совет князей вправе требовать либо отставки и избрания нового Владыки своей крови, либо… либо новый король вправе принести себя в жертву сам.       Морфей вывернулся. Недаром же его зовут хозяином Третьей Дороги!       А они все, интриганы прожжённые, уши развесили. Не ожидали такого очевидного опасного хода на грани.       — Это почти… это называется…       Бедные ангелы небесные с трудом принимали реальность, где их назначили не то главными врачами в психушке, не то бордель-маман. Они ничегошеньки не могли сделать с законами Небес, и страшно от этого злились. Да что там, они пришли в такую ярость, что почти обернулись огненными колесами.       — Использование законов мироздания в своих целях!       Их неистовство разбилось о спокойствие Морфея.       — Законы писаны не мной. Мне полагается смотреть за снами, вашей блудной сестре, — голос Морфея будто потеплел на пару градусов, — гонять демонов, ребёнку — ходить в школу, а воинам ангельской крови и чина — блюсти престол до возвращения хозяина.       — Это что… кровати в борделе двигать?       Джоанна с большим трудом не напомнила, благодаря чьей любвеобильности земля и приобрела и нефилимов, и сидов, но решила, что не будет читать лекцию по секс-просвету двум здоровым условно мужикам, которым папа велел завязаться на бантик.       — Если в этом состоит ваш долг. Моя ответственность кончена. Мы уходим. Константин, иди за мной.       — Разве… разве нельзя уйти сразу?       Морфей посмотрел на неё как будто снисходительно, и уже одним этим вызвал желание хорошенько ему напинать.       — Я, как ты помнишь, отменил рабство. Мне надо найти кое-кого. Если кто-то посмеет мне мешать, я лишу его надежды на всю оставшуюся вечность. Не оборачивайся, Константин!       Джоанна предпочла подчиниться, тем более что Астра, — вот же доверчивый ребенок, — заснула на её плече, и Джоанне пришлось тащить на себе такую лошадку. Хорошо, что в Аду физические силы подчинены духовным, Астра ощущалась, как крепенькая пятилетка.       Довольно долго они шли в молчании, огибая совсем острые кости и черепа, пока Морфея не окликнула ослепительно красивая женщина, похожая на статуэтку из эбенового дерева:       — Кай'кул!       Бесстрастное лицо исказила тень боли.       — Здравствуй, Нада.       Лицо женщины, наоборот, осветилось надеждой.       — Простил ли ты меня?       Морфей заговорил медленно, точно пытаясь найти нужные слова. Джоанна всегда говорила со своими бывшими с той же неловкостью.       — Это я должен просить прощения у тебя за жестокость, Нада. Не надеюсь на него, есть вещи непрощаемые. Ты свободна. Ты можешь либо упокоиться, либо начать всё заново.       Женщина заплакала.       — Я так надеялась на твоё прощение. Молчи! Я виновата перед тобой. Мне не стоило соглашаться на ту игру в кости и слушать того человека. Я… я так хотела тебя!       — Знаю. Но кто из нас был старше?       — Постойте, — мысли в голове Джоанны ворочались с большим трудом, — ты вызвала вот его на священный поединок царей? А он, конечно, не смог отказать, потому что так развлекались все?       Женщина опустила голову.       — Верно. Это твоя женщина, Кай'Кул?       — Нет!       Грянули они оба одновременно, Джоанна с ужасом, Морфей — с недоумением, будто не в силах поверить такой чудовищной нелепости.       — Наши интересы совпали, — счёл нужным пояснить Морфей, — мы союзники.       — Вот как? Выходит, ты тоже кого-то отправила страдать?       — Я пришла исправить свою ошибку, — ответила Джоанна, — не больше и не меньше.       — Вижу. Сколько лет пришлось ждать этому ребенку? Сто? Тысячу?       — Десять лет.       На глазах у Нады заблестели слёзы разочарования.       — Всего лишь десять? И это не твой ребенок, женщина, не дочь сестры?       — Нет.       — Понятно. Кай'кул, как же так вышло, что эта женщина пришла за дитем не своей крови так скоро, а ты, почти всесильный, обрёк меня на вечное ожидание?       — Мне нечего сказать, Нада.       — Ясно, — бывшая Морфея взяла себя в руки и обратилась в Джоанне. — Никогда не садись играть с ним в кости. Он легко увлекается, самолюбив, обидчив, как все мужчины, и терпеть не может проигрывать!       Скулы у Морфея разрумянились от смущения. Джоанна закатила глаза. Устав держать Астру, она опустила девочку на большой валун, и с удивлением разглядела движение в тумане.       — Кто там?!       — Хайрэ калимэра, пэтерос!       Из тумана вышла ослепительно красивая, невысокая, черноволосая и сероглазая молодая женщина с тончайшей талией.       Не будь Джоанна живой, а красавица — тенью в этих безрадостных краях, она бы точно пригласила её на пару коктейлей, а может, и больше.       Но постойте, Джоанна неплохо знала греческий и латынь. Здравствуй, свёкор? А-а-а-а!       Чёрт, это было бы неловкостью века.       — Невестка?       Морфей аж просветлел весь. Кажется, за сегодня это был единственный человек, которому он искренне обрадовался.       — Разве Назарей не должен был вывести всех безвинных?       — Я решила, что буду ждать Орфея на этих берегах. Свекор, во что он вляпался или натворил? Я его знаю, он такой опрометчивый!       Погодите, это что, Эвридика, а Морфей, получается, отец Орфея? Ну и ну.       Что же, у парня был отличный вкус.       Джоанна отчаянно желала прикинуться шлангом.       Нада изумлённо распахнула глаза, будто не в силах поверить.       — У тебя был сын, Кай'кул?       — Сейчас это неважно. Решай скорее, Нада. По нашему следу кто-то идёт, а я отвечаю не только за себя. Что ты выберешь: новый шанс или покой?       — Десять тысяч лет я любила и ненавидела тебя, Кай'кул. Любила за счастье, что ты мне дал, и ненавидела за жестокость. Меня… меня десять тысяч лет держала память о том, что я невиновна, а мое наказание превышает преступление. Я презираю тебя, но я всё ещё люблю тебя. Люблю и не могу простить своих страданий. Пока я мучилась здесь, ты познавал других женщин, и даже прижил с одной сына! Как это несправедливо! Я согласна на перерождение, но... на своих условиях. Позволь сказать тебе их лично. Наедине.       Эти двое отошли в сторону. Астра завозилась и заканючила:       — Джо, можно я сегодня в школу не пойду?       — Сегодня, — Эвридика подмигнула Джоанне, — можно. Но завтра уже нет. Задавай уже свой вопрос, тебя же так и разбирает?       Катастрофа, точно катастрофа, парой коктейлей и приятных ночей дело бы не закончилось, Джоанна по себе знала.       — Он правда обернулся?       — Нет, разумеется! — Эвридика в досада всплеснула руками. — Мой муж был упрямец, но не дурак. Я сама споткнулась и сделала так, чтобы он посмотрел назад. Догадываешься почему?       Джоанна примерно догадывалась.       — Только не говори, что ты превратилась бы в вампира?       — В упырицу, ты хочешь сказать? — Эвридика подняла изящную верхнюю губу, скрывавшую острейшие клычки. — Ступив на землю, я была бы уже не я. Я слишком любила своего мужа и уважала свёкра и свекровь, чтобы обречь их на смерть.       — Погоди, они же бессмертные?       — Никто, рождённый матерью, не избегнет тлена. Боги лишь чуть прочнее людей. Мне жаль, что я принесла любимому горе. Но я не желала предавать себя и быть чужим орудием. Даже у мёртвых есть выбор. Скажи, а ты италийка или иберийка? Для критянки, прости, у тебя неподходящий нос.       — Я из Британии.       — О. Неужели светлая Афина дотянулась своим копьём и в ту глушь и неужели её девы ныне не приносят обета целомудрия? Ты похожа на её жрицу, но совсем не жрица! Посвящённая? Ты не похожа на царицу или правительницу. Кто же ты?       — Левая рука Господа.       Между тем, Морфей и Нада закончили говорить, и, судя по всему, женщина назвала трудновыполнимое условие.       — Ты не можешь это устроить? Такую малость!       — Ты требуешь от меня невозможного. Так нельзя, Нада. Ни с кем.       — Ты прав. Я ведь была королевой и торгуюсь с тобой, совсем как тогда. Сейчас я лишь хочу сделать тебе как можно больнее, и чтобы ты страдал. Другие люди, — Нада как-то странно посмотрела на Джоанну, — не имеют к нашей истории никакого отношения. Я согласна. Без всяких условий.       Как только Нада произнесла эти слова, перед ней легла серебряная лестница, и без всяких колебаний, без разговоров она ступила на неё, хотя от последней шпильки не удержалась.       — Желаю тебе однажды полюбить… и проиграть собственное царство в кости. Ненавижу тебя. Будь ты проклят.       Вот так все встречи с бывшими обычно и заканчиваются. Морфей стоял, опустив голову, и явно считал, во что ему обойдется этот разговор. Астра, между тем, проснулась окончательно, и попыталась утешить грустную хтонь:       — Если честно, в Аду все так постоянно ругаются и травят друг друга. Не принимай, пожалуйста, это близко к сердцу. Папу и Джо вообще постоянно посылали на х… Очень далеко. Ужасно далеко.       — Королевы так не делают. Нам по…       Дальше Джоанну выручила лишь многолетняя паранойя.       На самой грани слуха она услышала свист!       — Сзади!       И со всей силы толкнула Астру в сторону, закрыв девочку собой. С большим удивлением Джоанна увидела торчащий в своём плече дротик, смазанный зелёной демонской кровью.       — Сукин ты сын!       Из-за гряды камней вышел довольный Уилл.       — Можно подумать, ты не знала, Джо.       — Зачем?       Картинка перед глазами Джоанны задрожала, как в бреду.       Впрочем, у неё и начинался бред. Уилл скучающе зевнул.       Вот же… выслужиться решил, мудак.       Знал, где её подловить. Только Джоанна на его месте и в его условиях поступила бы точно также.       Они, два мудака, друг друга стоили. Потому её совершенно не удивили последующие слова.       — Потому что ты дура, Джо. Ад не отпускает свои вещи.       — Верно, — к Морфею вернулось его обычное самообладание. — Люди — не вещи. А ты — Иуда.       В лицо Уиллу полетела пригоршня сонного песка. Дальше вихрь подхватил и Джоанну, и Астру, и знакомая, слишком яркая синь ударила по глазам.       Грёза.       Джоанна попыталась пошевелить рукой, но поняла, что тело деревенеет и словно плавится. Морфей помог ей сесть в углу.       — У тебя отравление демонской кровью.       Не первое в этой жизни, но явно последнее. Спасибо, она допрыгалась. Все свободны, все расходимся.       — Тогда мне конец, — Джоанна с силой вцепилась в холодные руки, — обычно оно идёт медленнее. Я не хочу умирать!..       — И не умрёшь. Не флиртуй с моей сестрой. Она все равно придёт. Дай посмотрю.       Джоанна почти рассмеялась. Увы, её тело охватил паралич. Астра, умный ребенок, вытащила пояс из своих штанов.       — Нам на биологии говорили, что надо класть жгут выше места ранения.       — Не сейчас. — Каким облегчением было почувствовать прохладную ладонь на своем лбу. — Константин, расслабься.       — А? Что?       — Ты вообще людям доверяешь?       Из горла Джоанны вырвался не то хрип, не то клёкот, как у ястреба. Она отчаянно цеплялась угасающим сознанием за тени знакомых вещей.       Почему-то вспомнилось, что в бабушкиных романах девятнадцатого века герой часто вот так попадал в переплёт, а его великая любовь (надо же додать читательницам фансервиса) вот так его раздевала и перевязывала.       — Я, — язык ворочался во рту, как после похмелья, — если… если я буду вести себя неприлично и приставать… стукни меня по голове. И кота погладь.       Морфей упоминанию кота не удивился вообще.       — Мне тебе свои щупальца показать? Не мешай.       Прежде чем провалиться в забытье, Джоанна успела увидеть льдистую синь чужих глаз и почувствовать, как по венам пробежал чуждый людям холодный свет.