Море в глазах

      — Мам, это Серёжа... Он... Батька его купец, а в городе ярмарка ведь скоро, они плыли ткани продавать, а тут шторм, ну и... В общем можно ему с нами пожить? — спрашивает Олег, перевязывая пострадавшую ногу. Русал сидит на скамье, кутаясь в свою (не свою вообще-то) единственную рубаху и старается выглядеть хотя бы немножко по-человечески, чтобы ему позволили остаться.       Конечно, ему позволяют, лишних помощников (и чужих детей) не бывает, тётя Таня, как мама Волкова разрешает себя звать, кормит их печеной рыбой, что оказывается очень вкусной, хоть Серёжа такую и не пробовал никогда, поселить его хотят в бане, чтобы свой угол, но Олег уверяет, что они пока уживутся в его комнате (хотя бы потому что в этот момент русал дёргает его под столом за штанину, мол, не хочу свой угол, не хочу один).       Вся следующие дни проходят в ускоренном обучении человеческой жизни: Серёжа, это кастрюли в них готовят, Серёжа это веник, показываю, как мести, Волков подсматривал, как Елена Игоревна, соседка через дом, возилась со своими детьми, потому что некоторые такие уроки приходилось применять и к Серёже, после лекции о том, как правильно ходить в туалет и мыться Олег был уверен в том, что он больше не боится ничего и вообще объяснить теперь может что угодно и кому угодно, потому что инструктировать приходилось буквально в процессе из-за стенки. Однако русал был куда более обучаем, нежели трёхлетний сын той же теть Лены хотя бы потому, что понимал с первого-второго раза, уроки усваивал быстро и чёрную курицу хохлушку сразу не кормил с рук, как только Волков предупредил о том, что можно остаться без пальцев, даже научился доить козу, теперь это была его каждодневная и любимая обязанность, но вот к Шторму подходить отказывался наотрез.       Они сидят в тени абрикоса во дворе, когда Серёжа наконец решает рассказать о событиях того дня:       — Мы вообще не должны были у ваших берегов задерживаться, мы были, как у вас говорят? Поездом?       — Проездом , — тут же поправляет Волков.       — Вот, да, просто много лет назад появились плохие люди с Северного моря, что узнали о нас от ихних шаманов, ну не совсем о нас, о северном народе, те знахари хорошими были, мы им водоросли для обрядов и вещи какие утонувшие отдавали, жемчуг, а они знаниями с материка делились, нашим лекарям тоже рецепты и травы. Плохие люди узнали, что у нас есть и жемчуг, и золото, и что-то ещё, что у вас ценилось сильно, решили, что раз территория принадлежит им, то и то, что в море — тоже, мол мы должны это всё отдать и признать власть правителя Севера. Конечно, мы не хотели, наш народ куда древнее людей, и как они делят сушу нас не интересовала, пока они не начали выходить в море, решив, что смогут его обуздать. Началась война, подводный город разрушили, русальчат ловили, наш народ начал топить корабли. Людей было больше, мы не могли выйти на сушу, зато они могли быть на нашей территории. Пришлось уходить, но теперь, где бы мы ни появились, находились новые плохие люди, кому-то был нужен жемчуг, кому-то камни и кораллы, кому-то живые русалки, как они говорили, для науки. На каждом новом месте задерживаться долго было нельзя, я понимал, что рискую, когда плавал к тебе, но окажись ты плохим человеком, убил бы меня сразу, а ты не стал. Нам ведь попадались и хорошие люди, те, что помогали, из сетей выпутывали, если мы попадались, отправляли в бухту побезопасней, чтобы нас не нашли, я очень обрадовался, когда понял, что ты из хороших, а потом появился корабль, — он вырвал из земли травинку, начиная катать ее между пальцев, — наши тут же оповестили, что нужно уходить, я пропал на две недели, залег с остальными, выжидая момента, когда можно будет проскочить к тебе попрощаться. Мы надеялись обмануть новых плохих людей, меняли течение, направляли по ложному следу, для этого некоторые рисковали жизнью, нарочно показываясь из воды, чтобы увести подальше от поселения, даже думали, что получилось, пока ночью не раздался взрыв, они что-то бросили в воду прямо над нами, что разлетелось тысячами осколков, вода стала красной от крови, почти ничего не было видно, — Серёжа стёр слезы тыльной стороной ладони, продолжая, — я плыл с раненным хвостом, сам не помню, как оказался на берегу, и тут ты, я... Я так хотел быть свободным, хотел побывать в каждом уголке мира... И тут... Мне было так страшно, — русал и не заметил, когда Волков взял его ладонь в свою и теперь поглаживал большим пальцем, — а то, что ты видел, это... Это был крайний случай, нас всех с рождения готовят к тому, что подобное может произойти, поэтому нужно быть готовым, это очень старое заклинание, одно из тех, что шаманы давали русалкам северного моря, в переводе "Я стану таким как вы, не утратив себя, море защитит, но уже не меня". Я тогда попросил помощи у моря, оно и так всегда на нашей стороне, мы его дети, но и оно не всесильно.       Кажется всё, Серёжа вздохнул, опустив взгляд на их руки: сколько он не провёл на солнце за это время, коже не загорела нисколько, оставалась совсем светлой, только редкие рыжие веснушки нарушали эту нежную бледность, Олегова рука напротив — была почти коричневой. Странно, он ведь человек, но Серёжа с первой встречи чувствовал, будто знаком с ним всю жизнь, что они не разные, а какие-то родные, русал ошибался, злился, когда не получалось что-то новое, что умел каждый человек с двухлетнего возраста, но Волков ни разу не упрекнул его в чём-то, ни разу не позволил почувствовать себя лишним, не таким, не заслуживающим быть здесь и стоять рядом.       И эти мысли породили какое-то совсем новое чувство, странное, что он никогда раньше не ощущал, оно тепло мурчало, как странное мохнатое существо теть Зои, что живёт в доме напротив(Серёжа всё время забывал, как оно называется, а Волков напоминал), разливалось в животе, от него горячо становилось даже щекам, но до дрожи в пальцах было приятно. Он повернулся к Олегу лицом (надо же, всё это время он смотрел на него) и отчего-то захотелось стать ещё ближе, вспомнились иллюстрации из его книжек, что тот рассматривал, стараясь не уронить в воду, пока Волков рыбачил. Ведомый шестым чувством, не успев испугаться самого себя, он подаётся ближе, прижимаясь к Олеговым губам своими, странное чувство становится ещё страннее и ещё приятнее, а когда Волков отмерев, укладывает свою ладонь на веснушчатую щеку, ему кажется, что ещё приятнее невозможно, этого становится запредельно много, приходится отстраниться, в глаза смотреть отчего-то страшно, поэтому он утыкается своим лбом в чужой, концентрируется на мягких поглаживаниях ладони и чуть хриплом голосе:       — Мы с тобой весь свет объедем, Сереж, я хороший работник, меня Федер Афанасьевич, купец, не раз с собой в команду звал, ты не пожалеешь, что теперь здесь       Серёжа думает, что действительно не пожалеет.