Глаза цвета приторного кофе

Локации мелькают одна за другой, как страницы календаря, пролистываемые в затяжной депрессии. Контроль на запрещёнку — первый рубеж: кто-то открыто сдаёт содержимое сумок, кто-то изворачивается, кто-то проявляет изобретательность — прячет блок сигарет в подкладке. Съёмки, допросы, психологические атаки — девчонки выжаты до дна, будто только что прошли через сито. Новый дом встречает их безмолвием и стерильной дисциплиной, а они оставляют за порогом телефоны, алкоголь, сигареты и даже нечто потяжелее. Впереди — долгожданный хаос: гонка за комнатами. Все как одна срываются на второй этаж, будто там прячется шанс почувствовать хоть каплю контроля. Сумки с вещами летят вперёд, как десант — участницы спешат за ними, не скрывая радостного возбуждения. В левое крыло, не сбавляя темпа, первыми влетают Ангелина с Идеей. За ними наперегонки несутся Кира и Чикина — будто спорят, кто из них быстрее застолбит угол. Мишель с Лизой держатся позади, негромко переговариваясь, а Рони, замыкающая вереницу, идёт медленно, разглядывая стены, словно пытается прочесть в интерьере будущее. Правое крыло поглощает остальную часть группы: Кристина и Настя первыми оккупируют двухъярусную кровать, Лера следует за ними, бросая косые взгляды на Диану и Юлю Михайлову, болтающих без умолку. Одна из комнат уже полна, в другой — подозрительно много пустых кроватей. Куратор ненавязчиво тушит зарождающийся энтузиазм: часть участниц сейчас в госпитале после мероприятий. Через десять минут шум и суматоха затихают — комнаты заполнены, вещи раскиданы, места закреплены. Третий этаж остаётся девственно пустым, как неприкосновенное царство: куратор говорит, что там запасная комната с балконом и тихая игровая с библиотекой. Первый этаж — сердце дома: кухня, столовая, просторный холл, где решаются судьбы и объявляются выгоны, комната с телевизором, служебное помещение и даже гараж. Всё это — сцена, где им придётся играть свои роли. Куратор, словно экскурсовод в странном пансионате, расписывает территорию школы: сад, площадка, возможности. В каждой детали — зашифрованные испытания. После инструктажа — переодевание. Форму надевают без особого энтузиазма, кто-то с мрачной обречённостью, кто-то с нервной суетой. В холле царит напряжение: одни ждут выговора, другие боятся вылета. Когда они, выстроившись в ряд, предстают перед элегантной тройкой преподавателей, в воздухе будто бы сгущается электричество. Кто-то внутри себя прокручивает самые стыдные моменты пути сюда, кто-то мысленно готовится к отказу. Амина, с перебинтованной рукой, встречает их взглядом — не все смотрят ей в глаза. И вот, сдержанно, почти по-военному, звучит речь. Момент — как глоток после марафона: каждый получает брошь. Это уже не просто символ. Это шанс остаться.

༺♡༻

Глубокая ночь мягко накрывает дом — одна за другой участницы погружаются в тяжёлый, беспокойный сон. Кто-то не добрался до одеяла, кто-то лежит в обнимку с подушкой, предвкушая первый выходной. Но не все спят. Снаружи ветер шевелит туи у дорожки, а лунный свет тихо скользит по поверхности пруда — того самого, что Кира разглядела с балкона. Она бы тоже спала — усталость после съёмочного дня ощущалась в каждом суставе. Но чуткий сон легко рвётся: шорох одеяла, чьи-то шаги. Кира открывает глаза. Нет, воров среди участниц она не подозревает. А вот мысль о постороннем кажется тревожно реальной. Съёмочная группа уехала, оставив только кураторшу, дворецкого и пару охранников — чей могучий храп слышен даже сквозь стены. Кира приподнялась на локтях, взгляд скользит по табличке над пустой кроватью. Лиза. Странно. Мысль проверить, где та, возникла и тут же угасла — ну подумаешь, вышла куда-то. Не её дело. Кира отворачивается, прячась в одеяло. Но тишина навязчива. «Может, просто выгляну?» — она сама не заметила, как уже стоит на балконе с ментоловой сигаретой в зубах. Что-то не даёт ей покоя. Интуиция, любопытство или тревога — назвать трудно. Но она вспоминает, как Лиза долго торчала на балконе после заселения, возилась с юбкой, так и не распаковав сумку. Та всё ещё под кроватью. Кира прищуривается в темноту. Кажется, у воды что-то движется. Она тушит сигарету и, не раздумывая, направляется туда. Пруд почти не виден днём — спрятан за деревьями, словно забытая деталь декора. Сейчас он кажется живым, будто ждёт. Но Киру занимает не пруд. «Чего ей не спалось?» — мысленно ворчит она, пробираясь между ветками. Осталось всего пару шагов — Кира замирает, прячется за дубом и осторожно выглядывает. — Правильно ли я вообще сделала, что сюда пришла?.. — едва слышно говорит Лиза. Кира старается двигаться бесшумно. Неужели та её заметила? Или просто разговаривает сама с собой? — Да, у меня есть проблемы. Но… они ведь меньше, чем у других. Им нужна помощь, а я?.. — Лиза выдыхает тяжело, с усталостью. Кира осторожно выглядывает из-за дерева. Лиза не замечает её — продолжает глядеть на воду, будто ждёт от неё ответа. «Смешная… с водой болтает», — Кира криво усмехается и выглядывает чуть дальше. Теперь она видит Лизу полностью: та сидит на деревянном настиле, подложив под себя плед из комнаты отдыха. Волосы распущены, майка чёрная, шорты — алые. Кира поёживается. Даже смотреть на неё холодно — весна, конечно, но ночью не жара. Внезапно Лиза наклоняется вперёд, опускает руку в воду. Несколько секунд молчит, затем вытягивает ладонь — на лице лёгкая усмешка. — А как с ними общаться, если я всё время чувствую себя… лишней? «Рыбу, что ли, поймала?», — Кира хмыкает про себя, но не отрывает взгляда. Лиза тем временем оживляется, говорит быстро, жестикулирует: — Вот барменша… Сначала подсела, болтала, улыбалась. Потом будто и не было ничего. А потом — бац — угощает меня колбасой. Она вздыхает: — И как мне с ней себя вести? Хотя, может, я и правда всё это слишком близко к сердцу принимаю… Кира хмурится, прикусывает штангу в губе. Глаза мечутся — мысли сбиваются и снова собираются в линию. Лиза снова тянется к воде. — А вот Чикушка, — усмехается. — Похоже, приревновала. Кира же в основном с ней тусовалась, а тут я — здрасте, приехали. Услышав прозвище «Чикушка», Кира не выдерживает — на лице расползается улыбка. Она прикрывает рот рукой, чтобы не расхохотаться. Но едва делает шаг назад — треск сухой ветки. Лиза мгновенно оборачивается. Несколько секунд вглядывается в темноту. Никого. Она не боится темноты — её пугает неизвестность. — Ну и ладно, — бормочет, будто воде. — Спокойной ночи, ребята. И уходит быстрым шагом к дому. Кира остаётся в укрытии и облегчённо выдыхает: пронесло. Но внутри — досада. «Ну и зачем я спугнула?» Сколько бы всего она ещё наговорила… Любопытство жжёт Кто бы мог подумать — именно Лиза оказалась той, кто шепчет свои тайны не людям, а воде. Даже пруд никто больше не заметил. Никто… кроме неё.

༺♡༻

Выходной день даёт иллюзию свободы, но подъём в семь утра никто не отменял — пацанки ворочаются в постелях, пытаясь утащить ещё пару минут сна. Дарья, неумолимая, как швейцарские часы, носится по комнатам, выбивая сон из подушек голосом и топотом. Недовольное ворчание растворяется в воздухе, едва доходит до носа тёплый запах ванили и свежей овсянки — зазывка с кухни, за которой толпа, повизгивая, мчится вниз. Не все, правда, в восторге: кто-то лишь брезгливо морщит нос от сиропа, кто-то курит у открытого окна, променяв ложку каши на утреннюю затяжку. Девочки усаживаются за длинный стол, наперебой болтая о школьной форме — чей цвет, чья длина, кому как идёт. За шумом — почти базарным — Лиза ковыряет кашу, мрачно щурясь. Глаза пекут, будто в них насыпали песка, внутри только одна мысль: сбежать наверх и упасть обратно в постель, хотя бы на час. — Ты будто и не спала всю ночь, — замечает Мишель, облокотившись на стол. Её взгляд — ленивый, но цепкий, прищур слегка насмешлив. Лиза вздрагивает. Сердце глупо ёкает: а вдруг это она? Мелькает кадр ночного пруда — шорох листьев и ощущение чужого взгляда. Нет, глупость. Но спина покрывается мурашками. — Вся ночь — один кошмар, — морщится Мишель, поправляя выбившуюся прядь. — Встала, как будто по мне проехались. — Кошмары — штука мерзкая, — отвечает Лиза, натянуто улыбаясь. Внутри что-то отпускает: да, точно, она слышала, как та ворочалась и стонала во сне. Не может быть, чтобы потом выскользнула наружу. — Мне друг говорил: пей мятный чай, помогает от всякой этой хрени, — щебечет Мишель, размахивая ложкой. Лиза кивает, но уже не здесь. Звук — тот самый, ночной — снова звучит в памяти. Не ветер. Слишком плотный, слишком живой. Может, кошка? Но чья, откуда? Мысль обрывается. Слишком много нестыковок. Мысли скачут, мешая друг другу. Овсянка пахнет терпко, почти уютно — но аппетита нет. Лиза отодвигает тарелку, как будто та напомнила ей о чём-то неприятном. Откидывается назад, скользит взглядом по столу. Девчонки смеются, болтают с полными ртами. Каша сбегает с ложек, капает на салфетки. Сцена будто с другого канала — не из её жизни. Пара пустующих стульев режут глаз. Лиза хмурится, бегло считает — кто пропал? Но гадать долго не приходится. Из кухни появляются Амина и Кира, неся перед собой тяжёлые подносы. Те сияют, как победительницы, и в воздухе витает аромат чего-то тёплого и пряного. — Зайки, глядите, что наша дагестанская богиня наколдовала! — восклицает Кира, сияя. — Ленивые хачапури, да, — улыбается Амина, раздавая порции. — Давайте жить дружно, да? Нам ведь ещё долго терпеть друг друга. — Каша — в утиль! — подхватывает Кира, оббегая стол с боевым кличем. — А кто не успел — тот голодный! Ещё вчера Крис и Амина сцепились — словесная перепалка, громкая, пьяная, с кулаками, с брошенными фразами, что потом не вырежешь. А сегодня — улыбаются, будто ничего не было. Лиза смотрит на них с недоверием. Это волшебство хачапури или харизма Киры сработала? Слишком уж гладко всё. Подозрительно. Как Медведевой удаётся так быстро всех к себе расположить? Ни с кем не ссорится, везде своя. Волшебная? Или просто знает, с кем как говорить? Лиза усмехается — а может, просто запугала всех в первый день? Зашла ночью в спальню, пообещала оторвать голову, и вот тебе — дружелюбие. Кира смеётся — так искренне, что на щеках образуются смешные ямочки. Лиза не может оторвать взгляд. Пирсинг блестит в свете ламп, волосы привычно затянуты в пучок, будто их никогда не трогают. Всё в ней почему-то притягивает. Лиза спохватывается, делает вид, что ищет что-то на столе, но глаза снова возвращаются к Кире. Слишком долго. Слишком явно. «А вдруг это она была?» — мысль врезается, как ток. Сердце на секунду замирает. Кира — в темноте, за деревьями, как хищник. Но тут же всплывает воспоминание: ночь, Кира выходит из туалета, зевает во весь коридор, потом смачно прикладывается локтем о тумбочку и матерится. Нет. Не она. Слишком шумная для тайных прогулок. — Ты этим сытой останешься? — с показной заботой интересуется Чикина, чуть повышая голос. — Хачапурьку на десерт, — улыбается Кира, с хрустом откусывая шоколад. Взгляд — сначала на Юлю, потом мимолётно — на Лизу. Та ловит его. Вздрагивает. Быстро прячет глаза в салфетке, будто узор на ней — спасательный круг. Кира смеётся — негромко, но заразительно. Лиза едва не краснеет. Юля без спроса тянется к чашке Киры, делает глоток. — Тьфу... — морщится. — Как ты вообще это пьёшь? Сироп в кофе, шоколад сверху... У тебя язык не сворачивается? — Это для избранных, кисуль, — Кира многозначительно щурится, забирает чашку и с театральным причмоком делает глоток, будто реклама счастья в утреннем пакете. Кира кивает Юле, будто слушает, но взгляд снова цепляется за Лизу. Та что-то говорит Мишель, прячет улыбку за ладонью — и в этом движении есть что-то до боли знакомое. Щёлкает что-то внутри. Такой же жест был у неё. У той самой. Кира ловит дыхание. В груди — спазм, будто на миг вернули прошлое, и оно ушло, не попрощавшись. Несколько лет назад Кира чувствовала себя целой. Влюблённая, нужная — наконец-то. Девушка, младше и мягче, смотрела на неё с восторгом и доверием, которого она не знала с детства. Однажды ночью, вернувшись с тяжёлой смены, Кира обнимает её за талию, закапывается лицом в шею и засыпает, выдохнув впервые за день. А утром — тишина. Пустая чашка. Прохлада в простынях. Записка на столе: «Я так больше не могу». Квартира опустела, как будто кто-то вырезал из неё цвет. Месяцами Кира ходила по тем же маршрутам, обивала пороги. Искала не столько девушку, сколько ту, с кем можно делиться дыханием. Но ответа не находила. Только эхо. По спине Киры пробегают мурашки — так резко, что она невольно замирает. Живот сжимается, будто внутри скручивают пружину. Лиза не похожа на неё. Ни цветом глаз, ни голосом, ни привычками. Но в ней есть… что-то. Что-то, что не поддаётся описанию. Кира ловит себя на том, что считает, как часто та поправляет волосы. Как долго смотрит в сторону. Как будто за каждым жестом прячется другая история — нерассказанная. И ей до боли хочется её услышать. Кира наблюдает за Лизой из-за чашки кофе. Та сидит чуть с краю, плечи прижаты, жестикуляция неровная — как будто боится задеть воздух. Улыбка есть, но будто чужая, не её. Мишель что-то болтает рядом, вешается на неё — Лиза чуть отстраняется. Кира пьёт медленно. Словно в затяжке. И вот — взгляд. Секунда. Лиза ловит её глаза — и тут же отводит, сжимается. Кира чувствует лёгкий укол. Почему она так реагирует? Она не знает. Но смотрит дальше. Голос Юли звучит где-то сбоку, но Кира не слышит ни слова.