Глаза цвета приторного кофе

Кира застывает с пивом у губ, затаив дыхание. Сердце колотится так, будто вот-вот вырвется наружу. Она мечтает вжаться в дерево, стать невидимой, исчезнуть. «Как она вообще заметила?», — шепчет в голове. В мозгу роятся оправдания, отговорки, пути спасения — пока всё не рушится от одной усталой, но до жути точной фразы: — Вылеза-ай, бля, и дай сижку. И как я вообще вписываюсь в ваш любовный треугольник? — Какой, нахуй, треугольник? — Кира резко встаёт, выходит из-за дерева, зыркая по сторонам. — И какого чёрта ты Лизе несёшь эту хрень? — Она подходит ближе, садится на корточки, достаёт сигареты. — В прошлый раз тоже нагородила — «защита» какая-то. Язык без костей! Лизе знать это было не нужно. — Как и то, что ты за ней следишь, — хмыкает Вилка, тянется к пачке. — Ты тогда не спать пошла. Сидела тут. — Да, блять! — Кира резко отдёргивает руку. — Откуда ты вообще… — Стоп! — прерывает та, смеясь, и подцепляет сигарету. Кира наблюдает, как пламя облизывает край бумаги. Чувство — будто внутри тоже что-то вспыхивает. — Ты поражаешься, как я тебя раскусила? Меня удивляет, что другие до сих пор не догадались, — втягивает дым Вилка. Кира молчит, хмурится. — Помнишь, когда мы прикрывали Индиго от Кристины? Я видела, как ты исчезла из толпы. Думала — разборки устроишь. А ты — в кусты. Сегодня та же история. Думаю, не в первый раз. — Так, слушай… — Кира глубоко вдыхает, собираясь отбросить все домыслы и разнести их по кускам. Но рот только открывается — и тут же замирает: Вилка даже не думает отступать. — Ну что, чуть поговорила с Лизком — разве тебе не интересно, о чём? — Вилка разводит руками. — Да, пошутила. Что, теперь мне молчать навсегда? — Она усмехается, бросает взгляд на Медведеву. — Видела бы, как она смущалась. Это ведь о чём-то говорит. — Вилка, блять! — Кира срывается, стиснув зубы. — Заткнись уже! Я даже вставить слово не могу! — Вот и это о многом говорит, — ухмыляется она и неспешно втягивает дым, не сводя с Киры глаз. — Хватит играть в психолога, — бурчит Кира и резко встаёт и направляется в сторону дома. — Кирюх… — Вилка вздыхает, лицо вдруг становится серьёзным. — Это нечестно. Представь, каково — когда за тобой следят? Зубы ноют от сжатия, кулаки дрожат. Кира едва сдерживает себя. В голове — вихрь: что будет, если Лиза узнает? Ей будет больно? Или плевать? Стыд и вина давят на горло. Хочется всё рассказать… но не сейчас. Не так. — Есть от наших бесед толк, знаешь, — замечает Виолетта, ловя, как Кира напряглась. — Она будет меньше тебя бояться, — добавляет с усмешкой и делает глоток пива. Виолетта — проницательная сучка — стреляет точно в лоб, будто случайно. «Тебя боятся» — от этого выражения Кире становится мерзко. Не за этим она тут. Пугать — её талант, но теперь это ощущается как ржавчина под кожей, от которой не отмыться. — Никто. Особенно Лиза. Не должен знать, что я тут, блять, сижу и караулю, — Кира резко оборачивается, сверля Вилку тяжёлым взглядом. — Поняла? — Ладно, твоё дело, — Вилка едва не поперхнулась, ощущая, как от Киры идёт напряжение. — Я помочь хотела… — Помоги кому-нибудь другому, — отрезает Кира. — Кстати, ты не знаешь, где тут конфеты достать?

༺♡༻

Жить на третьем этаже оказалось вовсе не так плохо, как представлялось. Здесь никто не устраивает бардак, не приходится выслушивать колкости от соседок — тишина кажется даже уютной. Лиза не чувствует одиночества: Идея с Алисой часто заглядывают просто поболтать, пока она занята своими украшениями. Два браслета из светлых, ярких бусин — небольшой, но тёплый подарок тем, кто помогает раскрасить её будни. Утро новой недели начинается с жёсткого давления — участниц вынуждают переживать болезненные воспоминания, вызывая взрыв эмоций. Одни захлёбываются слезами, другие кидаются в драки с актёрами. Некоторые и вовсе не дожидаются своего выхода — испытание прерывается. Атмосфера накаляется до такой степени, что переодетые в клоунов мужчины отказываются выходить на сцену, испугавшись за свою безопасность. Съёмочной группе с трудом удаётся собрать разъярённых девушек и загнать обратно в дом. По пути им сообщают о насыщенной неделе и грядущем испытании. Лиза идёт в самом хвосте, рядом с Идеей. Та возмущённо жестикулирует, обсуждая поведение актёров, но всё внимание Лизы приковано к Кире. Та мило болтает с одной из редакторов — Еленой, широко улыбается и даже складывает руки в молитвенном жесте. «Кира бывает такой милой, когда ей что-то нужно», — думает Индиго, перешагивая порог. Хотя, если подумать, ничего удивительного: в перерывах между съёмками они с Еленой часто разговаривают, иногда даже курят вместе за углом, уверенные, что их не видно. Лиза давно заметила их тёплое общение — словно они были знакомы ещё до проекта. Хотя, может, она всё это себе придумала. Ей ведь не впервой додумывать больше, чем есть. В коридоре первого этажа Алиса тут же выцепляет Идею и утаскивает её на чаепитие. Лизу тоже приглашают присоединиться, но она предпочитает уединиться с книгой в комнате отдыха, подальше от суеты. Не теряя времени, она заходит в библиотеку, хватается за первый попавшийся классический роман. Мельком замечает: одни девочки разбрелись по спальням, другие, вероятно, ушли на кухню. Шанс побыть наедине с мыслями кажется более чем реальным. Лиза заходит в комнату отдыха, пятясь назад, и тут же ощущает на себе несколько пристальных взглядов. Развернувшись, замечает Мишель на диване — та оживлённо переговаривается с Аминой и Лерой. У телевизора возится Юля. Атмосфера мгновенно тяжелеет, и Лиза сожалеет, что не осталась в библиотеке. — Посмотрите, кто пришёл, — фыркнула Гаджиева, закидывая ногу на ногу. — Кыш отсюда. — Где хочу, там и хожу, — сухо отозвалась Лиза. Она уже просчитывает, как пробраться к террасе, минуя девочек. — Имею право. — Уже не имеешь, — спокойно вставила Мишель, сжав губы. — Так бы и уебала тебе, честно. — Чего мелочиться? Сломай сразу обе ноги, — парирует Лиза, двигаясь вперёд медленно, словно в клетке с гиенами. — Уебать? — Мишель вскакивает, стаскивает кроссовок и замахивается. Остальные замирают. — А ты сможешь? — фыркает Лиза, как учила Кира. Она не хочет провоцировать, но сдерживаться всё труднее. В голове мешаются голос Медведевой, собственные страхи и внутренний протест. Всё сливается в мутный коктейль. — Я смогу! — кричит Юля, внезапно оказываясь рядом. Лиза не успевает среагировать — книга выскальзывает из рук, когда она машинально пытается заслониться. — Тварь гнилая! В ушах Лизы звенит, в груди сжимается. Перед ней — дикие, безумные глаза Юли. Всплывают кадры: нападение на Гелю, кровь, крики. Страх настигает, но Лиза чувствует — она сильнее. Драться не собирается, только защищаться. Но в свою удар всё же пропускает — в лицо. Щека горит. Боль накрывает всё лицо. Лиза инстинктивно хватается за руки Юли, пытаясь остановить очередной удар. Юля рвётся вперёд, пытается вырваться. Лиза перехватывает руки, защищается как может. Кто-то ещё вмешивается — силы неравны. Потасовка перемещается к выходу в коридор. Миг и они уже на полу. Лиза отбивается, закрываясь от ударов. Юля вцепилась в волосы, тянет с яростью. Адреналин бьёт в голову. Сердце колотится, виски стучат. Звуки глушатся, удары теряются в общей какофонии. Лиза почти ничего не понимает. Внутри животный страх. Сквозь гул слышатся крики — съёмочная группа, охрана, девочки. Всё будто в замедленном кадре: звуки отчётливее, но далеки. Контуры людей — как через мутное стекло. — Ты что, блять, голодная?! — голос Крис и внезапный пинок словно отрезвляют Лизу. Она снова в моменте. Лиза видит кровь на полу — сердце замирает. «Чья она?!» — мысль пронзает разум. Пацанки держат под руки. Охрана вырывает её из круга, уводит в служебку. — Она её укусила! — доносится сзади. Лизу мутит. Боль постепенно настигает: пульсирует голова, саднит тело, во рту — вкус железа. — Лиза! — Дарья беспокойно суетится вокруг, усаживая её в кресло. — Сколько пальцев?! — она наклоняется ближе, выставляя перед лицом два пальца. — Я в порядке, — тихо бормочет Лиза, чувствуя, как по подбородку течёт тёплая влага. — Где, блять, медик? Тут сейчас всё кровью зальёт! — срывается куратор, оборачиваясь к охране. — С Михайловой. Там зашивать надо, — отзывается один из охранников, сухо и без эмоций. — Пиздец, девочки… просто пиздец, — Дарья хватается за голову. Охрана переглядывается, не вмешиваясь. — Я лучше пойду… — с трудом поднимается Лиза, но боль сковывает тело, и она падает обратно в кресло. На футболке — пятно крови, от которого подкатывает тошнота. Во рту — солоноватая жидкость, щека горит, но Лиза уже привыкает. Привыкала к худшему — выдержит и это. Дарья бросается к столу, срывает упаковку с салфетками, едва не разрывая её зубами, и протягивает охапку Лизе. — Сплёвывай сюда, не глотай, — торопливо приказывает она. Охрана, услышав зов пацанок и медика, покидает комнату, оставляя её в тревожной тишине. Куратор судорожно набирает номер за номером, а Лиза, опустив голову, молча меняет пропитанные кровью салфетки одну за другой. — Лена, мать твою, живо в дом, тут полный пиздец! — кричит Дарья, швыряя телефон на стол. Она тут же опускается рядом с Лизой, бережно касаясь плеча. — Не переживай, у Елены есть медицинское образование. Сейчас что-нибудь придумаем, — добавляет она, стараясь говорить уверенно, хоть и пряча дрожь в голосе. В такие моменты Дарья становится скорее заботливой мамой, чем куратором. Она искренне переживает за каждую из девочек, всегда рядом, когда случается беда, помогает гасить конфликты и вкладывает в них всю душу, несмотря на служебные обязанности. Пусть она не вездесущая — но делает всё, что может. Дарья изо всех сил старается держать лицо, будто всё под контролем. Она начинает рассказывать, как удивилась, узнав, что Елена — редактор, несмотря на медицинское образование, и как смеялись, когда узнали, что у неё два диплома. Вслух она хвалит её умение оказывать первую помощь, отвлекая Лизу от пульсирующей боли. Это почти срабатывает — но дрожь в голосе выдаёт волнение. Лизе по-настоящему важно, что кто-то протянул ей руку помощи. Она хочет поблагодарить Дарью, разобраться в случившемся, понять, как Юля, защищаясь или нападая, довела всё до этого. Но мысли ускользают, едва она бросает взгляд на окровавленные салфетки. — Где она?! — врывается в комнату Елена, встревоженная и запыхавшаяся. Но Лизу пугает не столько её резкое появление, сколько Кира, застывшая позади, с лицом, в котором читается нечто куда страшнее, чем тревога.