Глаза цвета приторного кофе

Курсы бариста оказались не такими простыми, как казалось по видео. Сначала Лиза боялась даже подойти к шумной машине, что выпускала горячий пар, будто проверяла новичков на выдержку. Первый день она стояла сбоку и просто смотрела, как другие ловко взбивают молоко и вытирают носики питчера одним движением. На второй день решилась попробовать сама. Получилась пена с пузырями, вся в неровностях. Инструктор хмыкнул, но сказал, что это лучше, чем у многих в начале. Она привыкла к шуму и запаху кофе. Теперь он цеплялся за волосы, одежду, даже за пальцы, но почему-то это не раздражало. Наоборот, становилось спокойно. Как будто этот запах прикрывал всё лишнее: тревогу, воспоминания, то, о чём она старалась не думать. На третьем занятии она уже различала вкус зерна, понимала, когда кофе слишком горчит, а когда наоборот — мягкий, тёплый, как объятие. На четвёртый день Лиза научилась наливать ровно по центру, чтобы рисунок на поверхности не расползался. Поначалу не выходило, рука дрожала, но к концу дня в чашке наконец появилось кривое, но настоящее сердечко. Инструктор усмехнулся и сказал, что у неё лёгкая рука и хороший вкус. С другими ребятами на курсах она почти не общалась. Только с одной девочкой — Женей, кажется. Та мечтала открыть свою кофейню у моря и всё время говорила о запахе соли и свежей выпечке. Лиза слушала и думала, что море, наверное, пахнет почти как свежемолотый кофе. Терпко и чисто. Последний пятый день выдался особенно долгим. Они разбирали ошибки, чистили машины, считали дозировки. Лиза поймала себя на том, что уже делает всё почти автоматически. Редкое для неё чувство. Что-то получается без страха. Без оглядки. Лиза уходит последней. В рюкзаке тихо шуршит новенький сертификат, ещё пахнущий типографской краской. Она помогла убрать чашки, протёрла стойку и теперь стоит у двери, глядя, как солнце прорывается сквозь витрину, превращая зёрна в стеклянных банках в маленькие золотые огоньки. Ученики уже разошлись. Внутри гулко звенит посуда, кто-то что-то перекрикивает из подсобки. В воздухе стоит пар, чуть сладковатый запах кофе и молока, как память о хорошем дне. Инструктор проходит мимо и бросает на ходу: — Молодец, Лиза. У тебя всё получится. Она даже не успевает ответить. Только смотрит ему вслед, и улыбка сама выходит, без усилия. Лиза ловит себя на мысли, что хотела бы стать такой же уверенной и спокойной, с тем особым движением рук, когда каждое действие выверено и красиво. Может, когда-нибудь она и сама будет стоять за стойкой своей кофейни, поправлять фартук и учить кого-то, кто сейчас так же боится прикасаться к машине. Кира бы гордилась ею. Эта мысль приходит внезапно, будто кто-то шепнул на ухо. Пальцы чуть дрожат, и перед глазами вспыхивает знакомое лицо. Внимательное, с вызовом в глазах. То, где за улыбкой всегда остаётся доля недосказанного. «Я знала, что ты не сдашься», — звучит внутри, и почти слышно её смех. Лиза идёт по тротуару, где асфальт растрескался от солнца и шагов. До дома всего пара кварталов, она уже представляла себе вечер — тихий, с книгой и поиском вакансий, — но дорогу перед ней перекрыли. Пыль стоит в воздухе, бетонные блоки выстроены в неровную линию, рыжие ограждения подсвечены солнцем, гул машин глушит мысли. С другой стороны улицы поднимается кран, цепь скрипит, и из-под земли торчит серая труба, будто обнажённый нерв. Рабочие переговариваются, а где-то рядом пахнет свежим бетоном и перегретым железом. Улица дышит тяжело, будто после операции. Лиза останавливается у ограждения, щурится на табличку «Объезд». Вздыхает: — Ладно, обойду. Она сворачивает в боковой переулок. Здесь сразу тише, только отдалённо гудят машины. Достает телефон, открывает карту. На экране голубая линия, ведущая к дому, и мелкая зелёная точка, которая чуть дрожит от её шага. В голове всё ещё крутятся слова преподавателя, короткие и добрые. «Ты молодец, Лиза. У тебя всё получится». Странно, как такие простые фразы держатся внутри дольше, чем нужно. Она идёт и ловит себя на мысли, что всё стало немного спокойнее. Будто жизнь наконец перестала дергаться и идёт ровно, шаг в шаг. И теперь многое зависит только от неё — не от чужого мнения, не от камеры, не от прошлого. Только от неё самой. Лиза идёт по переулку, глядя в экран телефона. Карта показывает короткий путь, но голубая линия на экране всё время упрямо сдвигается. Переулок узкий, дома стоят вплотную, асфальт в трещинах, где-то капает вода из старого кондиционера. Воздух пахнет пылью и чем-то жареным, может, картошкой с соседнего двора. Она шагает, думает о курсах, о вкусах кофе, о том, как правильно «раскрывать тело напитка» — странная фраза, но теперь она звучит знакомо, почти уютно. В голове мелькает мысль, что Кира бы улыбнулась, если б увидела, как она стоит с питчером и разбирает разницу между латте и капучино. Телефон чуть дрожит в руке, навигатор шепчет что-то невнятное, когда Лиза врезается во что-то металлическое. Тупая боль расплывается по бедру, ноги путаются в предмете, пока он не падает на землю со звонким хлопком. — Ой! — она шипит, ловя равновесие. Перед ногами лежит упавший штендер. Угловатый алюминиевый каркас, с зелёной доской, исписанной мелом. На ней аккуратно выведенные слова столбиком: «капучино — 230, флет уайт — 300». Возле цифр нарисовано неровное сердечко. Лиза морщится, наклоняется, ставит конструкцию обратно. И только тогда замечает, рядом с дверью, из-под нависающей тени, виднеется маленькая кофейня. Окна запылённые, вывеска полустёрта, а на витрине осыпалась краска. Внутри видно два стола и стойку. Свет тусклый, лампа над входом мигает, а на двери приклеенный листок с надписью: «Требуется бариста». Буквы расплылись как из-за дождя, сбоку видно трещину. Видимо объявление висит давно. Лиза застывает, чуть хмурится, потом невольно улыбается. В груди разливается что-то тёплое, неловкое, но приятное. Случайно? Не похоже. Ощущение, что кто-то сверху подвинул этот штендер прямо под ноги. Она глядит на вывеску ещё пару секунд, потом шепчет: — Ну хорошо. Раз уж знак… Лиза толкает дверь, и над головой звякает крошечный колокольчик — звук тонкий, почти извиняющийся. В нос сразу ударяет запах кофе, вперемешку с пылью и чем-то старым, деревянным, как в школьных кабинетах, где слишком давно не меняли мебель. Воздух густой, застоявшийся, но в нём всё ещё есть жизнь, еле уловимая, как аромат зерна в закрытой банке. В углу сидит парень с ноутбуком. Бумажный стаканчик чуть смят и явно пуст, пальцы быстро бегают по клавиатуре, и всё его присутствие говорит о том, что он здесь уже давно. Не поднимает головы, не интересуется, кто вошёл. За стойкой мечется женщина лет сорока пяти, может, чуть больше. Невысокая, в сером свитере, с мягкой улыбкой и глазами, в которых усталость ужилась с вежливостью. Увидев Лизу, она кивает, будто радуется каждому, кто всё ещё заходит. Кофейня крошечная. Два стола у окна, пара узких подоконников с табуретами, где можно сидеть спиной к залу. Деревянная стойка будто отполированная руками, но всё равно шершаво-матовая. На стене рисунок чашки, потускневшее граффити. Когда-то, наверное, казалось дизайнерским решением, а теперь просто пятно на бежевой стене. Никаких растений, никаких мелких деталей, которые делают место живым. Ни гирлянд, ни вазочек, ни запаха выпечки. Только гул холодильника и редкий скрип дверцы. Всё кажется недосказанным, как человек, который просто перестал стараться, но не сдался окончательно. Лиза оглядывается и ловит себя на странной мысли: она чувствует себя, как эта кофейня. Тоже стоит где-то в углу жизни. Такая же тихая, немного потертая, без украшений, но с чем-то внутри, что ещё может расцвести, если дать немного тепла. Она поправляет ремешок рюкзака, глубже вдыхает аромат кофе и решает — да, нужно остаться хотя бы на чашку. Лиза подходит к стойке, ставит рюкзак на пол. На мгновение просто стоит, не зная, как начать. Женщина за кассой смотрит с мягким интересом, будто ждёт, но не торопит. — Вакансия баристы ещё актуальна? — спрашивает Лиза, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Женщина улыбается краем губ. Улыбка усталая, но не холодная. — Ой, дорогая, да она уже полгода висит. Место не рыбное, — вздыхает, поправляя прядь волос, выбившуюся из хвоста. — Люди проходят мимо, у нас тут даже студенты редко заглядывают. Позади послышались шуршания. Из угла поднимается парень с ноутбуком, натягивает куртку, собирает сумку и кивает женщине. — До завтра, Марина Викторовна… Она кивает ему в ответ, провожает взглядом, пока дверь не закроется. — Вот только Пашка и захаживает к нам каждый день, — женщина пожала плечами. Лиза снова оглядывает помещение и теперь видит всё чётче. Потолок низкий, лампы дают тусклый, почти больничный свет. У окна скучный подоконник, на котором могли бы стоять растения — зелёные, живые, хоть какие-то. На каждом столике можно было бы поставить маленькую вазу с полевыми цветами, добавить немного цвета. Она уже представляет, как можно отмыть окна, перекрасить стены в тёплый оттенок, развесить фотографии зерна, как на курсах показывали — крупные планы, где кофе выглядит почти как искусство. И добавить мягкий свет, чтобы людям хотелось остаться. Это место просит заботы, и Лиза чувствует, что может её дать. — Если честно, вакансия уже не имеет смысла… я собиралась закрываться, — женщина говорит негромко, будто боится, что само слово «закрываться» может осыпать стены. — Уже не те времена. Я устала, да и клиентов почти нет. Лиза опускает взгляд на свою чашку. На поверхности кофейная пенка, похожая на крошечное облако, которое не знает, куда плыть. Она проводит пальцем по краю кружки и чувствует тепло. — Может… стоит дать ей шанс? — говорит она, не поднимая головы. Слова выходят осторожно, будто могут спугнуть что-то хрупкое. Женщина усмехается, но в улыбке не ирония, а тяжесть, накопленная годами. — Какой там шанс, дорогая. Мне бы дочку сюда, да она теперь за границей. Живёт — молодец, не спорю, только всё время говорит, что «надо двигаться вперёд». А я… — она машет рукой. — Ну что я? Старею. Руки ещё помнят, но кофе уже не вдохновляет. Она чуть наклоняется, шепчет почти заговорщицки: — Я теперь платочки на заказ вяжу. Смешно, да? Лиза улыбается. — Нет, не смешно, — говорит тихо. — Просто… вы всё ещё стараетесь делать что-то красивое. Это важно. Женщина смотрит на неё дольше, чем нужно, и в этом взгляде нечто вроде благодарности. Лиза ощущает, как в груди становится немного теплее, будто кто-то незаметно повернул ручку старого радиоприёмника и наладил связь. Лиза снова оглядывает кофейню. Тусклый свет, запотевшее окно, чашка, оставленная на подоконнике. Всё простое, почти забытое, но в этом есть что-то… родное. Она чувствует странное спокойствие, как будто весь шум снаружи остался за дверью. Может, именно так и должно быть. Не с громкими вывесками и блестящими машинами, а с этим тихим запахом кофе, с каплей надежды в воздухе. — Знаете… — Лиза поднимает глаза, — я только закончила курсы бариста. Хотела бы попробовать. Может, получится вдохнуть в это место немного жизни. Что думаете? Женщина молчит пару секунд. Смотрит на Лизу поверх очков, будто пытается понять, всерьёз ли говорит или просто из вежливости. Потом хмыкает и разводит руками. — Ну, чем чёрт не шутит, — произносит она, и в голосе появляется что-то мягкое. — Приходи завтра, глянем на твой энтузиазм. Лиза едва не смеётся. Сдерживает себя, но уголки губ всё равно поднимаются. — Конечно, — отвечает она, и голос у неё звучит теплее, чем обычно. Когда женщина уходит за стойку, знакомый гул машин наполняет помещение. Лиза берёт свой рюкзак, готова отправиться домой и по пути звонить подруге, обрадовать её новостями. Марина Викторовна резко появляется с затиханием аппаратов, ставит перед ней бумажный стаканчик с надписью «За счёт заведения» и сердечком в конце, и подмигивает. Лиза выходит из кофейни. Дверь тихо звякает колокольчиком, будто прощается. В руках кофе, от которого тянет приятным теплом. Она сжимает его ладонями, прижимает к груди и делает несколько шагов вперёд. На улице уже прохладно. Лёгкий ветер треплет волосы, задевает воротник чёрной рубашки. День уже клонится к вечеру, и город дышит чем-то уставшим, но спокойным. Лиза делает первый глоток. Горячий, чуть горьковатый, но мягкий. Вкус остаётся на языке… ваниль и что-то ещё, будто родное. Этот привкус сразу возвращает её в то самое утро, когда Кира варила кофе на школьной кухне, ругалась на старую турку и смеялась, когда всё выкипело. Лиза улыбается. В груди теплеет, будто кто-то наконец повернул ручку отопления внутри. «Я всё делаю правильно», — думает она. И впервые за долгое время верит в это по-настоящему.

༺♡༻

Кира сидит в зале, сжав руки между коленями. Свет режет глаза, но она не моргает. Смотрит в одну точку, в пол перед собой, где блестит угол серого кафеля. Остальные девочки где-то рядом — шумят, перешёптываются, но всё это доносится будто сквозь стекло. От них идёт тепло, дыхание, но её оно не касается. В голове гул, тихий и вязкий. Пустота, в которой то и дело вспыхивают образы. Первый день в отеле, запах спирта, чужие голоса, блеск камер, осколки на полу. Сцена, к которой не хочется возвращаться, но мозг снова и снова выталкивает её наружу. Она видит себя со стороны: резкое движение, лицо мужчины, крик и звон стекла. И тот момент, когда всё оборвалось, и стало ясно, что пути назад нет. Потом дни, слепленные из усталости. Вставала первой. Делала всё по инструкции, не спорила, не высовывалась. На каждом задании старалась быть лучше, чем вчера. Преподаватели перестали смотреть на неё с подозрением, только коротко кивали — вроде бы нормально. Но внутри всё равно оставался осадок, будто она каждый день пытается смыть грязь, которая не оттирается. Иногда ей казалось, что у неё получается. Когда Лаура кого-то хвалила, когда девочки смеялись рядом, когда вечером она просто садилась на ступеньки и слушала, как где-то за стеной кто-то поёт под гитару. Тогда в груди становилось тихо. На пару секунд. Потом в голове всплывало лицо Ангелины, бледное и испуганное. Её тихие слова: «Я, кажется, догадываюсь, кто настучал на вас с Лизой…». Эта фраза застряла в Кире, как заноза. А её подозрение режет без ножа… Как Кира сразу не подумала в ту сторону. Всё было очевидно при давке Вилки. Почему? И зачем, если они все были в одной лодке? Она хотела спросить, но отложила. Потом. Когда будет подходящее время. Нужно остыть, чтоб не разбить её лицо в мясо. А Кира бы с удовольствием это сделала, но чёрт… нужно убедиться. Зал пахнет духами, лаком для волос и нервами. Кто-то клацает ногтями по сиденью, кто-то шепчет молитвы, кто-то уже сдался. Кира не двигается. Кажется, она чувствует, как всё вокруг замедляется. Сердце стучит где-то внизу живота, пятки отбивают ритм. Нервы ищут выход. Она знает, что этот вечер решит всё. И всё же внутри пусто, без надежды, без паники. Только усталость. И тихая, упрямая мысль: главное не домой. Кира чувствует, как под рёбрами тянет от напряжения. В голове появляются слова, что она, возможно, скажет, если дойдёт до стойки с брошками. «Я всё осознала. Я изменилась. Я хочу остаться». Звучит фальшиво. По-школьному. Она даже морщится. Нет. Не то. Слова не спасут. Они всё равно видят, что хотят видеть. Кира сжимает кулаки до белых костяшек. Вены под кожей вздуваются. Хочется встать, пройтись, разбить это оцепенение, но нельзя. Камеры уже направлены. Она заставляет себя сидеть спокойно. Только пятки всё ещё предательски отбивают ритм, выстукивая в пол: Не выгоняйте. Не выгоняйте. Не выгоняйте. Лаура произносит два имени в номинацию коротко и без пауз: — Кира. Кристина. Звук её голоса растекается по залу, и всё вокруг будто тускнеет. Стулья, лица, свет. Только это «Кира» всё ещё висит в воздухе, тянется за ней, как реплика, которую невозможно перебить. Она не удивлена. Просто больно. Так, как бывает, когда тебя уже предупредили, а ты всё равно не успел приготовиться. Кристина сидит, опустив голову. Настя шепчет ей что-то тихое, едва слышное, почти ласковое, наверняка подбадривает. Та не отвечает. Только плечи чуть вздрагивают, и Кира замечает это движение и внутри всё сжимается. Ну да… обе облажались. Она подралась. Крис напилась. Казалось бы, всё просто. Но это «просто» не даёт покоя. Потому что в глубине всё противится. Обе старались исправиться. Крис тихо, по-своему и без показухи. Она ведь не злая, просто устала. А Кира… Кира старалась до судорог в руках. И всё же вина её тяжелее. Она знает это. Выгонят её. Не Кристину. Даже не сомневается. От этой мысли становится пусто и холодно. Этого нельзя допустить. Никак. — Проект покидает Кристина. Голос Лауры падает в зал, как камень в воду. Без эмоций, просто факт. Но волна от этого факта разносится по всем и бьёт в грудь. Кира не сразу понимает. Мозг не успевает перестроиться, ведь она уже приготовилась к обратному. К тому, что сейчас назовут её. Что ей придётся подниматься, говорить речь, пытаться не заплакать. А выходит… Всё внутри опрокидывается. Холод по спине прокатывается вниз, сменяется тяжестью в груди. Удары сердца отсчитывают секунды. Не она. Кира вроде бы должна радоваться. Но не может. В голове пустота и непонимание. Рядом Крис подаётся вперёд, сгибается на стуле. Закрывает лицо руками, но Кира видит, как дрожат её губы. Настя тянет руку, обнимает Крис, шепчет что-то, вид такой, что сама едва держится, чтобы не дать волю слезам. У Киры звенит в ушах, будто кто-то включил белый шум на максимум. Почему Крис? Она же просто выпила. Она не дралась, не кричала, не устраивала сцен. Это нечестно. Кира чувствует, как лёгкие сдавило. Её будто разделили пополам — одна половина облегчённо выдыхает, другая задыхается от вины. Кристина оборачивается. Улыбается мягко и устало, будто уже смирилась, что назад пути нет. — Держись, Кирюх. Я знаю, что ты не сдашься, — произносит одними губами, звук едва долетает до неё. Кира кивает, но не уверена, видит ли Крис этот кивок. Звон в голове, будто ударили по стеклу. И в груди поднимается знакомое чувство — смесь ярости, вины и страха. Оно давит, расползается под кожей. Но в этот раз Кира не пытается его глушить. Пусть горит. — Я хочу отдать свой иммунитет Кристине, — голос Насти тихий, но отчётливый. Слова падают в тишину, и зал будто сжимается от звука. Пауза — секунда, другая — и взрывается гул. Шёпоты, короткие выдохи, чей-то сдавленный смех. До Киры не сразу доходит, о чём говорит подруга. Иммунитет?.. Она отдала свой иммунитет! Тот, что получила за стих! Мир на мгновение замирает. Если Крис остаётся, значит, остаются все. Так ведь уже было? Тогда это спасло всех. Она цепляется за это воспоминание, как за перила. Сердце успокаивается, пальцы перестают дрожать. Поворачивает голову к Насте. Та сидит прямо, стиснув ладони на коленях, но взгляд решительный. Не ради себя, а ради спасения подруги. Спасения, возможно, всех. — В таком случае проект покидает Кира. Голос Лауры — не голос приговора. Он почти доброжелательный, едва сдерживаемый радость. Кира не двигается. Даже моргнуть забывает. Воздух становится густым, как сироп, и где-то в нём тонет звук собственных ударов сердца. Она сидит прямо, смотрит на Татьяну, опустившую глаза, на Лауру с надменной улыбкой, на Марию, застывшую как статуя, на этот вечный фон с логотипом. Мир будто расфокусирован. Не может быть. Они не могут… Кира ждёт, что сейчас кто-то вмешается. Что кто-то скажет: «Стоп, ошибка. Мы хотели назвать другую». Что камера мигнёт красным и объявят пересъёмку. Но никто не двигается. Девочки притихли, будто все слова высосало из зала. Кира делает вдох. Горло режет воздух, как наждаком. Пальцы дрожат, но тело ещё не верит. Это же шутка. Правда? Она поворачивает голову к Кристине. Та прижимает ладонь ко рту, глаза блестят — тоже не верит. У Насти дрожит подбородок. Кто-то шепчет: «Да ну нет…». Кира не различает, кто. — У меня больше нет иммунитета… — Голос Насти едва слышен, хриплый от слёз. Кира не сразу понимает. Просто смотрит на неё, не моргая. Потом приходит понимание. Медленно и болезненно. Вот оно. Иммунитет. Ладони сводит от холода. Она чувствует, как ноги теряют опору, будто пол уходит вниз. Это был план. Продуманный, точный и мерзкий. Кристину выставили первой как приманку, чтобы Настя, благородная до глупости, вытащила свой иммунитет и отдала. А дальше… дальше всё по схеме. Сейчас всё складывается. Им не достаточно было вышвырнуть Лизу. Они хотели убрать обеих. В груди сжимается горячая злость, и поверх неё липкое отчаяние. Такое липкое, что не вздохнуть. Её просто вычеркнули. Не дали даже шанса доказать, что она уже не та. А всё из-за чертового пункта в контракте. Перед глазами Настя. Губы дрожат, глаза мокрые, полные вины. Кира не злится на неё, она лишь стала пешкой в нечестной партии. Кира встаёт, будто кто-то дёргает за невидимую нить. Колени дрожат, ступки с каждым шагом будто врастают в пол. Воздух вокруг вязнет, становится густым как сироп. Стойка с брошками прямо перед ней. Маленькие значки, аккуратно выстроенные в ряды. Кира тянет руку, пальцы дрожат, не попадают по застёжке. Брошь не поддаётся, словно сама тянет время. Сердце бьёт в рёбра до боли. Слова вырываются из груди без смысла и без фильтра: — Пожалуйста… дайте мне шанс. Я только начала… я не могу уйти… Она не слышит свой голос, только хрип, рыдания и воздух, рвущийся из горла. Слёзы бегут по лицу, но она не вытирает их. Пальцы никак не могут снять брошь .Она продолжает говорить, путает слова, повторяется. Перед глазами Лиза. Сидит на кровати с чашкой кофе. Стоит перед прудом, бормоча что-то под нос. Лежит на диване с книгой в руках. Она всё ещё живёт в воспоминаниях, и Кира не может уйти с проекта, не сдержав слово, данное ей… Кира сглатывает воздух, отчаянно трясёт головой, говорит почти без звука: — Я не могу… я обещала ей… Грудь сводит судорогой, когда застёжка щёлкает и брошь свободно падает в руку. Кира держится за край стойки, боится упасть. Но хуже падения то, что тишина в зале не меняется. — Мне очень жаль, Кира. Лаура говорит это так ровно, будто читает прогноз погоды. Ни грусти, ни сомнения. Кира стоит, уставившись в одну точку. Пытается вдохнуть, но воздух не слушается. Это правда… конец? В висках гудит, в ушах хлопает пустота. Кира слышит своё рваное дыхание. Слёзы больше не текут, просто застыли где-то под веками. Кто-то шепчет её имя. Кажется, Настя. Или Ангелина. Но доходит это через слой воды, искажённо, будто издалека. Она не отвечает. Всё вокруг расплывается — лица, свет, сцена. Есть только брошь в её ладони и непонимание, почему это звучит так спокойно, будто её жизнь не только закончилась, а и не начиналась вовсе. — Я хочу воспользоваться своим правом вето. Голос Татьяны прорезает пространство тихо, но так, что воздух в зале перестаёт двигаться. Несколько секунд никто не говорит. Даже дышать, кажется, перестали. Кира моргает, будто пытается сфокусировать взгляд. Слова проходят мимо ушей, не складываются в смысл. Право… вето? Только когда Лаура поворачивается к Татьяне, всё начинает медленно проясняться. Снисходительная улыбка трещит по швам, очки сверкнули, как лезвие ножа. Она остаётся. Но почему? Грудь не наполняется облегчением. Пустота только нарастает. Есть только гул, что резонирует в черепной коробке. И странное чувство, будто её спасли не потому, что хотели её оставить. Может, причина в том, что… это бы задело и их? Кира стоит посреди света, а чувствует себя выцветшей. Живой по ошибке.