Глаза цвета приторного кофе

Неделя вышла почти праздничной. Никто не орал, не таскал их на испытания среди ночи, задания были легче обычного. Даже еда стала как-то приличнее, без тех странных каш, после которых полдня мутит. Если бы кто-то смотрел со стороны, решил бы, что девчонкам просто дали передышку перед финалом. Но стоило пройтись по коридору, как становилось ясно: никакой это не отдых. Все ходили на взводе, будто внутри у каждой тикал отдельный реактор. Всё из-за предыдущего выгона. В кухне громче хлопали дверцами, на лестнице кто-то шаркал, хотя обычно так не делал, а смех стал коротким, натянутым, больше похожим на откашливание. Кира подмечала то одно, то другое. Раньше такие мелочи проскакивали мимо, но теперь она чувствовала общее напряжение кожей. Иногда ей казалось, что дом гудит от этих скрытых токов. Девчонки переглядывались, дёргались на пустяках. Даже воздух стал суше, будто все выдыхали тревогу одновременно. И от этого ощущение неделя «счастья» рассыпалась уже в первый же день, оставив после себя только красивую обёртку, набитую колючей ватой. И Кира винила в этом себя. Она, Кристина и Настя держались кучно, почти автоматически. Не обсуждали ни право вето, ни то, что должны уйти двое. У них была цель и они держались за неё, стараясь игнорировать всё остальное. В течение дня они слушали обрывки разговоров, следили за взглядами, реакциями тела. Не покидало чувство, что стоит расслабиться, и всё посыплется, правда уйдёт из проекта и не оставит следов. У окна часто сидели Лера и Амина. Шептались, притягивали взгляды, тяжело вздыхали. Внешне ничего страшного, но в их лицах мелькало недовольство, будто их держат в темноте. И каждый раз, когда Кира проходила мимо, они приподнимали глаза и оценивающе проводили её взглядом. Неприятное ощущение, как если на спину липнет влажная майка. Юля, наоборот, существовала в какой-то своей воздушной реальности. Она проходила мимо всех с лёгкой улыбкой, то вызывая подозрение, то подкупая этим незамутнённым спокойствием. Шла по коридору, переваливаясь с ноги на ногу, рассеянно поправляла кроссовок, словно всё это напряжение не её история. Кира иногда даже ловила себя на странном желании спросить: «Ты правда ничего не замечаешь?». Виолетта… тут была целая своя эпопея. Каждый день находила бутылку или фляжку там, где её быть не могло. Один раз притащила баночку из-под гуаши, пахнущую самогоном. На вопрос, откуда, только фыркнула. Преподы, конечно, рыскали по дому, очевидно сами и оставляли провокации, но она относилась к их усилиям, как к ветру: дуют и ладно. Пьяные глаза, вечно влажные ресницы и этот смешок, который отдавал металлическим привкусом. Ангелина последние дни ходила раздражённая, будто ей наложили налог на спокойствие. На каждом испытании цеплялась за любое слово, а потом уже не могла остановиться. Говорила резко, с вызовом, не подбирала выражений. Кира замечала, как на неё обрушивали всё то же старьё — эскорт, сын, истории про вещества. Раньше бы Кира сама взорвалась, сейчас слушала это как фон. Больше у преподов, похоже, ничего и не осталось в запасе, вот и клали на стол один и тот же потрёпанный набор обвинений. Киру поддёргивало каждый раз, когда разговор заходил о сыне Ангелины. Не то чтобы она считала себя какой-то идеальной матерью в будущем, просто в голове не укладывалось, как можно так отпустить ребёнка, будто тот чемодан, который оставили в камере хранения и забыли забрать. При этом Кира понимала: у Гели там целый узел из вины, стыда, запутанных решений. Но понимание не делало это менее неприятным. Иногда, глядя на Ангелину, она ловила в себе противоречие. С одной стороны — раздражение от её вечного «мне всё равно», от этих жёстких отмахиваний, когда разговор становился серьёзным. С другой — странное чувство жалости. Страхи у Ангелины были плотные, с заусенцами, цепляющимися за всё, что проходит мимо. Её прямота тоже выматывала. Геля могла сказать правду в лицо так, что оставалось ощущение щелбана. На испытаниях ей это иногда даже шло, добавляло какой-то силы. А на церемонии выгона превратилось в нечто неприятное. Кира помнила, как в тот вечер Ангелина стояла с чуть задранным подбородком, не пыталась быть милее или оправдываться. Слова у неё выходили резкими кусками, вызывая у окружающих нервные смешки или закатывание глаз. Всё шло к тому, что она уйдёт. И Киру это не пугало. Она почему-то верила: та выберется, найдёт работу, вытянет сына, разберётся с этим странным, перекошенным будущим, которое у неё маячило. Бывают люди, которые падают правильно. Ангелина из таких. Страшнее было другое. Вылетали двое. И именно из-за Киры. Это ощущение сидело под рёбрами, как маленькая заноза, которой не нашли выхода. Она до сих пор помнила, как Татьяна заявила о праве вето, будто знала, что сломает весь ход церемонии. Лаура улыбалась, но уголки растянулись слишком резко, почти в трещину. Мария приподняла брови и застыла, как манекен на витрине. У Киры тогда проскочила мысль, что она впервые видит их неподготовленными. За решение Татьяны поплатились Ангелина и… Виолетта. Кира до сих пор помнит её лицо, мокрые ресницы, глаза, которые метались, как у человека, что не понимает, в какой момент всё покатилось. Губы дрожали, руки вцепились в подол, чтобы не расползтись окончательно. И запах алкоголя, который уже никуда не прятался. В голове крутился их последний разговор. Крутится и сейчас, запутывая ещё сильнее.

༺♡༻

Дверь хлопнула так, что с вешалки сорвался чей-то шарф. Кира вздрогнула, оборачиваясь к двери. После визита к артистке все участницы вымотались и уже разбрелись по комнатам; Кира с Настей задержались, обговаривая испытания недели. Осознание пришло мгновенно, когда она вспомнила, чьей головы не досчиталась перед входом в дом. На пороге стояла растрёпанная Виолетта в грязных сапогах, пиджак нараспашку, а блеск в её глазах ни с чем не спутать. Она была не в стельку, но уже за гранью трезвости. Из тех состояний, когда человек чувствует себя бессмертным. — Ну что, скучали, девочки? — протянула она, облокачиваясь на стену. Губы искривились в вызывающей ухмылке. Воздух в доме потяжелел. Пахло улицей, парфюмом и спиртом. Виолетта бросила пиджак на пол и, не разуваясь, направилась к кухне, оставляя за собой след из грохота и запаха алкоголя. Кира пошла следом без слов. Настя плелась рядом, и по взгляду было ясно: думала то же самое. Не из заботы даже, а по накатанной привычке, ведь если Вилка пьёт, кто-то должен стоять рядом, чтобы потом разгребать. На кухне светила тусклая лампа под потолком. На стенах плясали жёлтые тени. Виолетта уже распахнула дверцу кладовки, как хозяйка, что вернулась домой после долгой поездки. Вышла быстро с бутылкой без маркировки. Стекло стукнулось о стол, и этот звук, тяжёлый, как точка в предложении, заставил Киру непроизвольно сжать зубы. — Федункив, конечно, огонь, — произнесла Вилка, заливая фразу в воздух, словно тост. — Но я, по-моему, ещё круче. Она открутила крышку с глухим щелчком, отхлебнула и хрипло рассмеялась. Смех был грубый, отрывистый, с металлическим оттенком. Будто она доказывала самой себе, что ей всё равно, и остальным, что всё в порядке. Кира остановилась у дверного проёма, спиной к прохладной стене. Наблюдала за Вилкой, покачивающейся на стуле. Настя подошла к раковине, наполнила чайник водой, и весь её вид говорил о том, что она делала это десятки раз. Одна и та же сцена, просто разные дни. Кира вздохнула, достала кружки. Движения отточенные, как будто это был способ не думать. Одна кружка выскользнула из руки, звякнула об стол и подпрыгнула. Сердце у Киры подскочило следом. Она быстро подхватила её, поставила ровно, чуть повернула ручку к себе, чтобы симметрия вернулась хоть где-то. Из кладовки снова донёсся звон. Тихий сначала, потом громче. Что-то с глухим стуком упало, стекло звякнуло, покатилось по полу. Из темноты выкатилась пара пустых бутылок. Они докатились до ног Киры и замерли. Она согнулась на автомате, схватила одну. Стекло было холодное, липкое, но Кира не подняла её. В горле медленно поднималось раздражение. Вязкое, как раскалённый воск. Кира сделала вдох. Выпрямилась. Потом ещё один, глубже. Не лезь. Пусть сама. Пусть валяется. Но от этой мысли внутри становилось только хуже. Воздух густел, чайник булькал, Виолетта за дверью смеялась. И Кира знала, что всё пойдёт по кругу. Снова бутылки, крики, виноватые глаза, потом раскаяние и «я больше не буду». А потом всё сначала. Кира не двигалась. Только стояла, закрыв глаза, и слушала, как падала ещё одна бутылка. И где-то под кожей, там, где всегда рождался гнев, шевелилась усталость. Тяжёлая и без дна. Настя зашевелилась, когда щёлкнул чайник. Послышались мелкие шорканья слева, справа пошла вибрация от тяжелого ровного шага. Вилка приближалась, шмыгала носом. Но скрипа стула не было. Кира ощутила тепло плечом и в нос ударил запах спирта. Журчащий звук был прямо перед ней. Она открыла глаза и увидела рядом Вилку. Та стояла вплотную, ухмылялась и лила в её чашку янтарную жидкость. — Что ты… — Кира не успела договорить, резко втянула воздух и отдёрнула кружку. — Куда! — взвыла Виолетта, проливая половину на столешницу. Капли побежали по белому пластику, собираясь в мутную лужицу. Она с грохотом поставила бутылку перед Кирой. — Значит, с горла пей! Кира моргнула, чувствуя, как злость мгновенно поднимается изнутри. — Ты совсем поехала? — голос сорвался, глухо отразился от стен. Она схватила бутылку и пошла к раковине. Вода из крана шипела, когда алкоголь исчезал в дыру. — Ты что творишь?! — визжала Виолетта за спиной, но Кира не оборачивалась. В следующее мгновение та шагнула вперёд. Кира почувствовала толчок в плечо, пол под ногами будто съехал. Она успела только повернуть голову, но Настя подхватила её под руки, не давая упасть. Бутылка звякнула о металл и застыла в раковине. — Виолетта! — крикнула Настя, но та лишь наклонилась вперёд, вытянула шею и уставилась на Киру. В глазах блеск алкоголя смешался со вспышкой холодной ярости. — Меня, значит, подозреваешь? — сказала она медленно, растягивая слова. — Выпей и успокойся, идиотка. Холод пронзил пальцы. Кира сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Настя ещё держала её за руку, но она вырвалась, сделала шаг вперёд и оказалась вплотную к Вилке. Резким движением схватила её за воротник блузки и потянула на себя. Лбы столкнулись, тяжелое дыхание смешалось с запахом спирта и злости. — Чё вякнула? — голос Киры дрогнул, но не от страха. Она смотрела прямо в глаза когда-то подруге, а видела лишь стекло и пустоту. — Я не посмотрю ни на то, что считала тебя близкой, ни на твоё состояние, если ты сейчас не закроешь рот. Вилка фыркнула, уголки губ презрительно, почти лениво, поползли вверх. — С Лизой ты тоже так конфликты решаешь? — медленно сказала она, будто смакуя каждое слово. — Тогда понимаю, почему она сбежала. Можно сказать, я её даже спасла. Всё вокруг будто выцвело. Кира не сразу поняла, что сжала кулаки так сильно, что пальцы побелели. — Спасла… что? — слова вырвались сами. В груди сжалось. Что-то защёлкнулось в груди как замок. Так значит… — Это ты сдала нас? Она не ждала ответа. Ей и не нужно было. Рука сама нашла траекторию, пальцы сжались, рассекая воздух. Удар в живот. Виолетта согнулась пополам, воздух вырвался из груди сиплым звуком. — Кира, стой! — Настя вскрикнула, подбегая, пытаясь ухватить её за руку. Но Кира сделала шаг вперёд, вырвавшись из хватки. Её тянуло к этой злости, как к пропасти, в которую невозможно не заглянуть. В ушах стучало сердце, в висках пульсировала горячая боль. Она смотрела на Вилку, на скрюченные пальцы, на волосы, прилипшие к лицу, и чувствовала, как ярость сливается с отвращением. Кира не дала ей подняться. Кулак сорвался снова, на этот раз в лицо. Виолетта отшатнулась, но Кира уже схватила её за волосы. Не думая, просто рефлекторно, будто это не драка, а последняя попытка заставить чувствовать обеих. Она дёрнула резко, до боли в собственной руке, толкнула в сторону, и Виолетта покатилась по полу, ударившись плечом о ножку стола. Больше всего хотелось ударить ещё. Не за слова даже. За всё. За ложь, за Лизу, за страх и боль, которые пришлось прятать в подушку. Хотелось стереть с лица Виолетты эту самоуверенность, чтобы хоть на секунду стало видно, что ей больно и стыдно, что она понимает как поступила. Но Кира стояла и смотрела на лежащее тело у стола. Дыхание сбилось, губы пересохли. Она слышала, как Настя что-то говорит, но слова тонули в гуле крови. Кухня перед глазами расплывалась: перевёрнутая кружка, мокрое пятно на столешнице, бутылка, покатившаяся к стене. И где-то среди этого лежит Виолетта, сжимавшаяся на полу, но по-прежнему не отводившая взгляда. Её глаза больше не были стеклянными. В них появилось что-то тревожное, почти страх. Почти. Настя звонко вскрикнула, будто нож по стеклу: — Девочки! И, не дожидаясь ответа, сорвалась с места. Топот её шагов прокатился по лестнице и растворился где-то наверху. Они остались вдвоём. Кира стояла, тяжело дыша, с дрожью в пальцах. В висках стучало, перед глазами всё ещё расплывалось от злости. Виолетта лежала на боку, сгорбившись и прижав ладонь к животу. Дышала отрывисто, сипло, будто каждый вдох давался через усилие. Кира сделала шаг и остановилась. На секунду мелькнула мысль таки добить, чтобы не видеть больше это лицо, где свешались и вина, и вызов, и пьяная усталость. Но в груди что-то сжалось, не позволяя. Она резко опустилась на колени рядом, ухватила Виолетту за плечо и перевернула на спину. — А теперь я тебя спасаю, тварь, — выдохнула она. Голос хрипел. — Рассказывай, какого чёрта… ты это сделала? Виолетта застонала, но не от боли. Глаза, мутные и влажные, метнулись на Киру. На секунду в них мелькнула узнаваемая искра, как у прежней Вилки, но её резко перекрыла обида. — Это не… не я сдала, — выдавила она через рваное дыхание. — Как ты могла подумать… Кира застыла. Смотрела на неё, не мигая. Мысли не складывались. Воздух в кухне будто загустел. Где-то капала вода из-под крана, наверху звучал тихий топот, но Кира слышала только её хрип. — Что? — прошептала она. Виолетта приподнялась на локтях, морщась. На губах блеснула кровь, но она не вытерла. — Я бы не поступила так с вами, — сказала она, глотая воздух, — но… моё доверие и привело к тому, что Лизе… пришлось выбирать. Кира моргнула, пытаясь понять, что услышала. Слова будто ударялись о стекло и не проходили внутрь. Она села на пол, уставившись в пустоту перед собой. Руки всё ещё дрожали, но злость уходила. Вместо неё приходила неподъёмная тяжесть с запахом пролитого алкоголя и крови. Виолетта, согнувшись, продолжала говорить, но Кира слабо разбирала слов. Её взгляд зацепился за отблеск лампы на кафеле. Ей вдруг стало страшно от самой себя. Виолетта говорила отрывками. Про то воскресенье, когда приехала Даша. Про видео. Про то, как Татьяна зашла и прервала их, едва не успевших потерять голову. Про то, как Каплан сразу же упомянула Киру и Лизу. Про то, как всё дальше катилось под откос, будто уже без её участия. Она рассказывала, как Лиза застала её у пруда. Как она тогда призналась во всём сама, не дожидаясь, пока обвинят. Как потом сидела там до рассвета, слушала шорохи и видела Киру в каждой тени. Как злилась на себя, на Киру, на всё подряд. И как устала бояться. Она говорила долго, путано, с паузами, где должно было быть дыхание, а его не хватало. Иногда начинала плакать и тут же смеялась. Когда со второго этажа спустились девчонки, Кира даже не сразу поняла, что они тут делают и как долго слушают признание Виолетты. Она затихла, легла на пол, смотрела в полоток, пока из глаз текли слёзы. И всё завертелось. Шум, движение, чьи-то руки подхватили Киру, кто-то бережно, кто-то с нажимом. В ушах звон, всё будто в белом, а голоса и крики звучали как из-под воды. Она не сопротивлялась. Просто шла, куда ведут. На лестнице свет резал глаза, запахи кофе, спирта, пыли смешались, и стало тошно. Наверху усадили на кровать, кто-то сел рядом, кто-то махал рукой перед лицом. — Кира, ты слышишь? Эй… ты норм? — Чего вы там подрались вообще? — Пусть она в себя придёт, просто воды дайте. Голоса слились в один фон, вязкий и ненужный. Кира не отвечала. Она смотрела в стену, потом в пол. И снова в стену. В голове только одно лицо. Слёзы, сбитое дыхание, тот самый взгляд, в котором впервые не было игры.

༺♡༻

Кира сжимает ладони, ногти режут кожу. Вилка, блядь, не врала. И Лиза знала. Знала и молчала! Хотя… чему тут удивляться. В груди всё сплющивается, будто туда набили камней. Хотелось бы встряхнуть Лизу, заставить говорить, выбить из неё всю эту правду, пока не останется ни одного тайного взгляда, ни одного не договоренного слова. И в тот же время прижать… просто прижать к себе, уткнуться в плечо, заплакать, пока не отпустит. Хронология наконец-то выстроилась. Всё встало по местам. Только не становится легче. Заключающее звено всё ещё ходит среди них и делает вид, что ничего не произошло. Кира закрывает глаза, но внутри всё равно пульсирует это гадкое, тяжёлое чувство ярости и боли вперемешку. Она ведь ждала подтверждения своим подозрениям, ясного «да», которое всё поставило бы на места. И Кира вытащила правду силой, хоть и не в том смысле, в каком представляла себе всю неделю. Кривую и неприятную истину, что не укладывалась ни в один из её сценариев. И от этого становилось ещё хуже. Теперь Кира сидит в пустой спальне, тупит взгляд в дальний угол, и прокручивает тот вечер, как заевшую пластинку. Тишина здесь звучала громче любого крика в тот момент. Пазл, так кропотливо собиравшийся последние недели, снова разлетелся на части, но у неё всё ещё оставалось предположение Ангелины. Только редкие возгласы в коридоре выбивают из мыслей. Дверь приоткрыта, но никто сюда не суётся. Остальные таскают чемоданы, гоняют друг друга по этажам, кто-то потерял пиджак и орёт на полдома. В этом шуме угадываются и последние сборы, и нервозность, и попытка сделать вид, что всё нормально. Преподаватели объявили, что они покидают школу, и эта фраза ударила по дому как сухой звон металла. Девчонки сначала замерли, потом началась суета. А вот Кира наоборот замедлилась. Села на кровать, поджала ноги, уткнулась взглядом в угол. И ничего не делала.

༺♡༻

Воздух в кофейне стоит густой и неподвижный, пахнет сладковатой строительной пылью, горькой свежей краской и подгоревшим кофе из старой турки. Лиза медленно расставляет по столам новые кружки, тяжёлые, глиняные, ещё пахнущие обжигом. Каждую она ставит с особой аккуратностью, будто расставляет не посуду, а собственные мысли, пытаясь придать им хоть какую-то форму. Вокруг царит хаос преображения. У стены прислонилась стремянка, на полу громоздятся ящики с не распакованными светильниками. Половина стен выкрашена в тёплый цвет засохшей глины, а вторая всё ещё остаётся предательски обшарпанной, напоминая о том, что было. Самый большой ящик, с новыми рамами для фотографий, она пока боится открывать. Не сейчас. Её пальцы сами тянутся поправить сложенные стопкой салфетницы, потом скользят по холодной столешнице, смахивая невидимую пылинку. Нервы дают о себе знать лёгким напряжением в плечах, сжатыми челюстями. Эта встреча может обернуться чем угодно — новой болью, неловким молчанием, фальшивой вежливостью. Но под тревогой чувствуется усталая решимость. Всё равно нужно пройти через это. Она подходит к окну, отодвигает край старой тюлевой занавески, давно посеревшей от пыли. На почти пустой улице, под ярким летним солнцем, чья-то фигура замедляет шаг. Лара. Она идёт не спеша, сумка свободно болтается у бедра, руки засунуты в карманы легкого кардигана, взгляд опущен в землю. Совсем не такая весёлая, как была тогда в баре. Лиза отпускает занавеску и отступает от окна, давая себе секунду, чтобы просто постоять и подышать этим странным воздухом перемен. Дверь открывается с протяжным скрипом, впуская запах скошенной травы и Лару. Она стоит на пороге секунду, не решаясь войти, и в этой нерешительности нет и следа от той уверенной девушки из историй в Инстаграмм. — Привет, — наконец говорит она, голос у нее тише, чем обычно, почти хриплый. — Привет, — отзывается Лиза, и это звучит как-то глупо, через чур громко для почти пустой кофейни. — Садись… где хочешь. Лара приближается к столику у окна, медленно садится, окидывая взглядом хаос вокруг. Ее пальцы бессознательно теребят ремешок сумки. — Я… не мешаю? — она опускает взгляд на свои руки, переплетая пальцы. — Кажется, у тебя много работы. — Нет, все нормально, — Лиза проводит рукой по столешнице, смахивая невидимую пылинку. — Я как раз… тут все расставила. С остальным разберусь завтра. Наступает затянутая пауза. Слышно только шорох подошвы Лары, тиканье настенных часов, которые Лиза только повесила, и стук её сердца в висках. Этот звук кажется ей таким громким, что она боится, будто Лара его слышит. Лиза вспоминает то сухое сообщение, без объяснений: «Надо встретиться». Оно висело в воздухе все эти несколько дней, не давая покоя. Лиза не знала чего ожидать: будет уговаривать сотрудничать с Желточенко? Решит перескочить ту и предложит снимать видео с ней? Вектор мыслей был только в эту сторону. — Сделать тебе кофе? Какой предпоч… — начинает Лиза, но обрывает на полуслове. Лара кивает, не глядя на нее. Её рука ныряет в сумку. Солнечный свет отблескивает от маленьких бусин, которые показались сквозь пальцы. — Наверное… это странно, — шепчет Лара и кладет на стол между ними маленький белый браслет из бисера с тонким рисунком ветки сирени. Лиза замирает. Сердце уже откликается сбитым ритмом, но голова всё ещё отказывается понимать жест Лары. В горле пересыхает. — Это же не… не может быть, — голос срывается, становится чужим. — Она просила передать, — тихо говорит Лара. — Говорила, ты поймешь. Дрожащей рукой Лиза тянется к браслету. Блик от бусин попадают на пальцы, заставляя отшатнуться. В глазах запекло… Кира. Она таки сплела ей тот браслет. Та самая, которая никогда не говорила о чувствах прямо, но всегда находила способ их показать. Лиза аккуратно берёт браслет и присаживается на стул. Смотрит на ровные стежки, чуть сбившиеся ряды и эта… сирень? По щекам Лизы текут слезы, но она даже не замечает. Теперь все кусочки складываются воедино. Те конфеты, ветка сирени на кровати… Все эти тихие знаки, когда слова были опасны. Она чувствует странное жжение на руке, будто браслет уже стал частью ее кожи, хотя он ещё на ладони. Она не отрывает взгляд от украшения. Пальцы трясутся, когда она надевает его на запястье. Лара следит за её движением и с облегчением выдыхает. Но Лиза улавливает нотки горечи в этой лёгкости. — У меня с Таней… тоже была история на проекте. — Лара замолкает, будто решается, но потом продолжает. — Она не изменилась после проекта. Все те же игры, те же насмешки. Я была для нее игрушкой, которая… надоела. Ее голос дрожит, но она не пытается скрыть эту боль. Ларин взгляд блуждает по стенам, словно ищет выход из собственных воспоминаний. — А вы с Кирой… я смотрела и думала — пусть хоть у кого-то получится иначе. Пусть чья-то любовь не разобьется о гордыню. Лиза поднимает взгляд и замечает блеск в глазах напротив. Краснота обрамляет голубую радужку. Подбородок дрожит, заметно, что она сдерживается. Лара вытирает щеку тыльной стороной ладони, смотрит на Лизу. — Как она там? — выдавливает Лиза сдавленным голосом. Ей нужно знать, но она боится услышать ответ. — Думаю, она была бы готова отдать своё место ради встречи с тобой, — Лара сжимает губы, пытается выдавить улыбку. — Но держится. Уголки губ Лизы дёрнулись вверх. Ей тяжело представлять как Кире сейчас на проекте. Но Лиза знает, что если та даёт обещание, то разобьётся, но сдержит. А она обещала дойти до конца. Эта мысль одновременно согревает и пугает. — У них там какие-то разборки начались, — продолжила Лара. — И кажется, они касаются тебя. Лёгкие сдавили воздух внутри, не выпуская. Лиза округляет глаза. Разборки из-за неё? Это плохо. Нет, это ОЧЕНЬ плохо. Она надеялась, что эта чёртова история останется позади. Не расползётся дальше как болезнь. По спине пробежали мурашки. — Но я могла перепутать, — Лариса возражает сразу, заметив реакцию Лизы. — Я там была всего ничего. Это же проект. Там всегда какая-то драма. Лиза верит слабо, но хочет всем сердцем. Если Кира докопается до истины, страшно представить, что она сделает с теми, кто замешан. С ней… нет, это же её Кира. Разозлится, но быстро отойдёт. Не станет же она расправляться с Лизой физически за недосказанность. А может Лара что-то недопоняла, что-то недослышала. Дарья обещала молчать, девочки напуганы исходом допросов и Кирой. Правда ухода Лизы не могла выйти просто так. Только если кто-то не залился зельем храбрости и бессмертия. — Лизок. — От голоса Лары она вздрагивает. Мысли вытеснили её присутствие, хотя она сидела напротив. Лиза кивает, возвращая внимание Ларе. — Я хочу сделать кое-что… Только не отказывай мне и не задавай вопросов. Лиза хмурит брови и оценивает её взглядом. Что она задумала? В глазах Лары читается какая-то особая решимость, смешанная с усталостью. Она расплывается в улыбке и показывает экран телефона. Над заставкой из котиков светится время. Ровно девятнадцать ноль-ноль. Рабочие часы кофейни окончены. Специально пришла под закрытие? А чем чёрт не шутит. Если Кира доверила ей браслет, чем Лиза хуже. Очередная возможность, подкинутая судьбой. Лиза кивает. Наспех пересчитывает кассу, выключает аппараты, закрытые коробки с декором сталкивает в один угол. Ее движения становятся увереннее, быстрее. Спустя десять минут она замыкает двери кофейни и включает сигнализацию. Лара позади уже вызывает такси, и в жесте ее руки есть что-то освобождающее. Машина останавливается не у ночного клуба или торгового центра, как ожидала Лиза, а перед ярко освещенной витриной салона красоты. За стеклом мерцают стильные стрижки на манекенах и мастера в чёрной форме. — Лар, что мы тут делаем? — Лиза замедляет шаг. Лара уже расплачивается с водителем и выходит на тротуар. Ее лицо освещено неоновым светом вывески. — Так, не вздумай убегать! — Лара хватает её за руку и тянет входной двери. — Отказы не принимаю. Пошли. Лиза колеблется на пороге. В голове мелькают образы женщин, подстригающие волосы после расставаний, монахини, снимающие покровы… Символика слишком очевидная, чтобы игнорировать. Возрождение кофейни, этот браслет на запястье, а теперь вот это. Может, и правда, менять так менять? — Ладно, — слышит она свой голос, прежде чем успевает обдумать. — Только ничего радикального. В салоне пахнет химической сладостью краски, жжеными волосами и дорогим парфюмом. Зеркала в позолоченных рамах множат их отражения. Стилист с разноцветными прядями в волосах встречает их широкой улыбкой. — Так, девочки, что планируем? — ее пальцы уже осторожно перебирают пряди Лизы. Лара достает телефон и показывает фотографию. — Хочу такие розовые прядки на затылке. А ей… — она смотрит на Лизу с вызовом в глазах. — Темно-синее мелирование. Лиза округляет глаза, но понимает, что уже не хочет сопротивляться. Этот синий цвет кажется ей подходящим, нужным прямо сейчас. Не яркий, спокойный оттенок синевы. Как ночное небо над прудом. Процесс окрашивания оказывается медитативным. Фольга шелестит в руках мастера, холодная краска щекочет кожу головы. Жужжание фена за стеклянной дверью сливается с тихой музыкой. — Знаешь, — говорит Лара, устроившись рядом в таком же кресле, — я не думала, что ты так скоро устроишься на работу после проекта. Она поворачивает голову, хмурит брови и улыбается. — В принципе пойдешь работать, а не готовить почву для взрыва медиа. Лиза смотрит на свое отражение в зеркале, на лицо, постепенно исчезающее под слоями фольги. — Я и сама не думала, что всё произойдёт так быстро. Будто сам Бог подсунул мне ту вывеску под ноги. Лиза усмехается. Лара, с непониманием на лице, обкидывается на спинку кресла. — А когда хозяйка согласилась меня нанять и начать там ремонт. — Она наклоняет голову на бок, вздыхая, поправляет фольгу, но задевает краску пальцем. — Каждый новый светильник, каждая перекрашенная стена… это как залатывание дыр в собственной жизни. Лара молчит секунду, ее пальцы теребят край черной накидки. — Мне всегда было сложно заводить друзей, — вдруг заявляет так спокойно, что на коже выступают мурашки. — Вокруг одни и те же лица, но когда предлагаешь что-то… спонтанное… все отнекиваются. Парные татуировки кажутся слишком радикальными, прыжок с парашютом видят опасной глупостью. Даже волосы покрасить вместе никто не соглашается. Голос ее звучит тише, без привычной уверенности. Лиза ловит ее взгляд в зеркале и видит там ту же одинокую уязвимость, что живет в ней самой. — А в тебе я увидела этот… внутренний драйв, понимаешь? Способность на лёгкое безумство, — Лара пытается улыбнуться, но получается неуверенно. Лиза чувствует, как в груди сдавило. — Мне тоже нужны друзья, — говорит она проще, чем планировала. — Настоящие. После проекта откликнулась только Юля. Искренность Лары не кажется наигранной. Да и сама Лиза понимает, что ей не жалко этих волос. Пусть будут синими. И с парашютом она бы прыгнула. Пусть будет этот хаос, совершенный вместе с кем-то. С кем-то, кто может стать ближе, чем знакомая по проекту.