Луна в облаках

Если долина не цветет, имя ее — пустыня Лао Цзы

      Чжоу Цзышу застывает, когда в стороне замечает воина из своих подопечных. Тот, словно вор, крадется вдоль стены, оглядываясь по сторонам, но не видит главной угрозы. Чжоу Цзышу разочарованно вздыхает. Он недостойный мастер, если его ученики столь глупы и неосторожны. Меж тем воин замирает в затененной части сада возле двери с резным окошком. Чем бы этот нарушитель императорских садов ни занимался, следовало немедленно это пресечь. Чжоу Цзышу подходит неспешно и бесшумно, но на последнем шаге намеренно ступает громче, давая знать о своем присутствии. Воин испуганно вскидывается и тут же падает ниц, утыкаясь лбом в землю.       — Что же привлекло твое внимание, если ты забыл все мои уроки?       Упоминать о том, что находиться в этой части дворца простым воинам запрещено, смысла не имеет. Закон нарушен — наказание неизбежно.       — Простите, мастер! Накажите этого недостойного.       Чжоу Цзышу кивает. И правда недостойный, но хоть не оскорбляет отрицанием вины. Мельком он смотрит на причину наглого нарушения. За стеной — внутренняя часть сада, в тени цветущего гибискуса на скамье восседает неподвижная фигура, укрытая шалью длинных распущенных волос, которые служанка расчесывает изысканным гребнем. Чжоу Цзышу не видит лица обитательницы гарема, но это и неважно. Посягать на имущество императора недопустимо.       — Следуй за мной, — бросает Чжоу Цзышу и, не оглядываясь, идет прочь от скрытых за стеной павильонов.       Ему предстоит лично наказать провинившегося. Ду Шенли слишком молод и несдержан. Но неопытность и пылкость не могут служить оправданием непослушанию. В своих воинах Чжоу Цзышу воспитывает прежде всего преданность, беспрекословное подчинение и неотступное следование правилам.       Он спускается в нижнюю часть казарм. Тяжелые шаги Ду Шенли следуют за ним, отдаются эхом в изломанных стенах подземелий. Эти камни хранят в себе множество тайн, поглощенных криков и заблудших душ.       — Ты знаешь, что нужно делать, — жестко говорит Чжоу Цзышу.       Воин кивает и приносит орудие наказания. Сжав зубы, укладывается на специальную скамью. Двадцать раз палка безжалостно опускается на спину. Чжоу Цзышу контролирует удары, вкладывает столько сил, сколько требуется — ни чрезмерно жестоко, ни излишне щадяще. Он всегда наказывает своих подопечных самостоятельно, никогда не перекладывает эту обязанность на других. Он несет за них ответственность как мастер, и он же пожинает плоды своих недостаточных стараний.       Ду Шенли будет прощен, если сможет сам подняться и выказать должную благодарность за урок. Но воин больше не поднимается, в мертвых глазах навечно застывает боль, с силой стискиваемые прежде кулаки разжимаются, выпуская спрятанное сокровище. Чжоу Цзышу поднимает и удивленно рассматривает розовую жемчужину. Тайком украдена или добровольно подарена? Кому она принадлежит? Вопросов больше, чем ответов.       Чжоу Цзышу отстраненно оглядывает своего бывшего ученика. Что за страсти терзали его сердце? Воистину правы мудрецы: отринь все желания — и познаешь истину жизни. Иначе покой не придет даже за гранью. У самого Чжоу Цзышу нет желаний, кроме служения. Нет привязанностей. В его душе царит успокаивающая пустота. Ничто не может сбить его с пути. Его жизнь ясна и упорядочена, как свод императорских законов.       — Тебя боятся даже за пределами дворца, — улыбается император. — Следует ли и мне следовать их примеру?       Чжоу Цзышу стоит в покорной позе. Император с возрастом становится более недоверчивым и подозрительным. Чжоу Цзышу склоняет голову ниже, чтобы покорности в его словах было больше чем гордости.       — Жалкий слуга живет лишь ради процветания Сына Неба.       — Жалкий — это не про тебя.       — Простите, Ваше Величество, если я дал повод усомниться в моей преданности.       — Не дал, — тянет император. — Но покорности и подобострастия в тебе как воды в пересохшем русле.       Император его часто проверяет в последнее время, словно нащупывает границы, за которыми Чжоу Цзышу сделает нечто такое, что подтвердит нашептываемые злопыхателями слова. Но этого никогда не будет. Меч, жизнь и смерть Чжоу Цзышу принадлежат императору, безраздельно и до окончания отмеренной нити жизни. Так было с того момента, когда он еще мальчишкой шагнул в ворота дворца и отбил поклоны у подножия трона, принес себя на алтарь служению Божественному. Но на самом деле он лжет и себе, и императору, пытается держаться за привычное. От ясного осознания этого становится не по себе. Его вера в служение более не тверда подобно императорской печати.       Тогда ему казалось принятое решение самым верным. Сейчас он начинает сомневаться не только в верности своих суждений, но и в основах основ этого мира. Тогда он терялся в хитросплетениях коридоров, затянутых рисовой бумагой перегородок, обилии желтых тканей, вышитых драконов, резных барельефов, покрытых изящной росписью ваз. Сейчас же он может с закрытыми глазами пересечь весь дворец, ни разу не споткнувшись. Потайные комнаты, скрытые роскошными занавесями ниши он знает наперечет. Тогда он замечал обитателей сердцевины Поднебесной, лишь если они несли угрозу. Сейчас… Сейчас он провожает взглядом каждый раз того, на кого смотреть не имеет права.       Его фигура, словно драгоценность, укрыта роскошными яркими шелками, в идеально уложенных волосах сверкает золотая шпилька с гроздью розовых жемчужин. Он изящен, гибок подобно ивовой ветви. На его поясе качается подвеска из черепахового панциря с длинной кистью. Поступь уверенная, манера держаться горделивая и благородная. Он сдержан, каждое движение словно покачивающийся лист на легком ветру.       Императорский наложник Вэнь Кэсин.       Он никогда не опускает глаз, как подобает его положению. Смотрит прямо, открыто, будто бросает вызов. У Чжоу Цзышу это поначалу вызывает раздражение, словно его приглашают принять бой, согласиться на который он никогда не сможет. Но вскоре ловит эти взмахи ресниц. И, что хуже всего, — ждет их.       Император благоволит Чжоу Цзышу, одаривает благосклонностью. Иногда приглашает разделить трапезу или насладиться вкусом изысканного чая с обласканных солнцем склонов южных холмов. После появления во дворце нового наложника приносимое ранее удовлетворение становится в тягость. Вэнь Кэсин временами восседает рядом со своим повелителем во время таких встреч. Чжоу Цзышу хотел бы смотреть куда угодно, лишь бы не видеть, как тонкие пальцы подхватывают чашу с чаем, как фарфоровый край касается губ. Как бликует солнечный луч на нефритовом кольце, подчеркивая медовое золото кожи. Хотел бы не пылать желанием поцеловать эти пальцы. Прикрытый ресницами взгляд лишает равновесия.       Чжоу Цзышу не хочет знать ничего из того, что постепенно узнает, словно заглядывает в личные покои Сына Неба. Как император несдержанно касается своего наложника, как жадно пожирает глазами холодное безразличное лицо. Разве должно быть не наоборот? Владыка Поднебесной не стыдясь желает Вэнь Кэсина. Чжоу Цзышу с удивлением для себя отмечает, что стареющий император выглядит жалким.       Скользнувший в движении рукав оголяет тонкое запястье — кожу уродуют темные следы. Вэнь Кэсин быстрым движением надвигает ткань обратно. Во взгляде ни смущения, ни покорности, Чжоу Цзышу первым опускает глаза, ощущая неловкость и стыд. Чай горчит, отдает дымом полыхающих костров. Император непогрешим, напоминает себе Чжоу Цзышу, справедлив и добр. Чай горчит еще больше.       — Ваше Величество, позвольте удалиться, — поднимается Чжоу Цзышу и склоняется в поклоне.       Император отпускает его взмахом руки. Чжоу Цзышу уходит скорым, насколько позволяют приличия, шагом и сдерживается, чтобы не оглянуться. Обходит с инспекцией стражу. Замечает несколько недочетов, определяет наказание. На этом поле он все контролирует, знает правила. Они понятны и ясны. Как в игре вэйци, время за которой любит коротать с одним из своих помощников Хань Ином. Чжоу Цзышу хорош в этой игре и очень удивляется, когда неожиданно проигрывает.       Той же ночью он стоит неподалеку от павильона «Весенний цвет». За перегородкой виднеется силуэт, мягко подсвеченный дрожащими огоньками свечей. Фигура склоняется над низким столиком, рука с кистью двигается плавно. Что она рождает? Размашистые линии каллиграфии или же зыбкие линии пятнистого бамбука? Чжоу Цзышу этого никогда не узнать.       Ветер беспечно играет с фонарями над входом в павильон, раскачивает их все сильнее. Воздух сгущается, дышать становится труднее. Небеса готовы разрядиться грозой. Перегородки раздвигаются, пропуская фигуру. Чжоу Цзышу шагает назад, глубже во тьму. Вэнь Кэсин словно ощущает чужое присутствие и безошибочно смотрит в его сторону. Первые капли падают на лицо. Чжоу Цзышу не замечает, даже когда струи скользят по шее под одеяния, не слышит, как отбивают равномерный ритм по крышам. Вэнь Кэсин шагает из-под навеса, разводит руки в стороны и подставляет лицо дождю. Небеса омывают его слезами, а Чжоу Цзышу оглушает стук собственного сердца.       Перед воротами дома казначея стража беззаботно спит, словно на отдыхе. Своих подопечных за подобную беспечность Чжоу Цзышу умертвил бы на месте, но сейчас он им даже благодарен — не придется проливать крови более чем требуется. Проникнуть в поместье не составляет труда, как и пробраться в южные покои, найти нужное помещение. Чжоу Цзышу никогда не спрашивает, чем не угодил тот или иной человек, лишь выполняет приказы. Если император считает, что его подданный заслуживает смерти, то он должен умереть. Сейчас же на миг Чжоу Цзышу замирает. Казначей Лао всегда казался ему порядочным и честным человеком. В чем его вина? Но долго не размышляет. Чиновник даже понять не успевает, как отправляется к предкам.       Покинуть поместье Чжоу Цзышу также никто не мешает. И лишь посреди бамбуковой рощи силы его оставляют. Он пытается отдышаться, сердце колотится так, словно он бежал всю ночь без остановки. Возможно, стоит наведаться к лекарю, потому что понять, что происходит Чжоу Цзышу не может. Лишь вспыхивают вспышками воспоминания, как император избавлялся от надоевших наложниц и наложников. Отдавал приказ, а личное орудие без вопросов рубило стебли жизней. Столько слез пролилось у его ног с мольбами о пощаде. Сколько крови впитал его меч — не счесть. И самый страшный образ он гонит прочь, а внутри что-то давит все сильнее и сильнее.       Отвары, рекомендованные лекарем, и медитации его спасают. Когда есть возможность, он наслаждается уединением в саду Белых Лотосов, куда редко кто забредает. Тем больше его удивление, когда, достигнув душевного равновесия, распахивает глаза и едва установившееся спокойствие сметает улыбкой сидящего напротив Вэнь Кэсина. Чжоу Цзышу требуется вся выдержка, чтобы сохранить лицо и не опозориться недостойной реакцией.       — Оказывается, господин Чжоу, вы можете выглядеть умиротворенным. Никогда бы не подумал.       Чжоу Цзышу не знает, что ответить, поэтому молча поднимается.       — Вы не должны здесь находиться, — все что может он сказать, и понимает, что прозвучало это грубо.       — Почему?       А еще Вэнь Кэсин не должен так смотреть и так улыбаться. Не Чжоу Цзышу. Он не может все это выдержать, как и ответить на вопрос, поэтому просто уходит. Вернее, сбегает.       Долго рассматривает себя в медное зеркало. Умиротворенность… Он воин, его лицо не должно быть умиротворенным. А что же видят другие, когда смотрят на него? Разве не те отстраненность и уверенность, что ощущает он сам? Все это тает, привычная маска сползает, оголяет то, чему не хочется давать название.       Река может выглядеть спокойной, но таить опасные омуты в себе. Обманчиво мягкий поток воды рушит на своем пути все преграды: сносит деревья, раскалывает скалы, подмывает склоны, поглощает на своем пути живое и мертвое. Вэнь Кэсин подобен воде. В силах ли Чжоу Цзышу ему сопротивляться? Разве не должен он приложить все усилия, чтобы остаться в стороне от бушующей стихии?       Каждый раз когда он приходит в сад Белых Лотосов, втайне надеется на встречу. Надеется и опасается. И каждый раз напоминает себе, что не вправе… Томиться ожиданиями, позволять сердцу трепетать, смотреть вслед, ловить взгляд. Чжоу Цзышу презирает себя за эту непростительную слабость и убеждает себя, что вот настанет миг, когда он сможет с облегчением сказать себе: «Ты преодолел этот недуг».       В один из дней Чжоу Цзышу настигает очередное испытание. Сад Белых Лотосов безмятежен под мягкими солнечными лучами и прозрачно-голубым небом. Каменный дракон неизменно изливает из распахнутой пасти воду в круглую чашу. Подножие персикового дерева укрыто нежным покрывалом опавших лепестков. Вэнь Кэсин сидит прямо на этом покрывале, проигнорировав скамью. Вспыхнувшая было радость тут же сменяется колким беспокойством. Вэнь Кэсин, обхватив себя руками, дрожит, глаза переполнены злыми слезами и взгляд устремлен куда-то вдаль за пределы дворцовых дворов.       — Не трогай меня, — вскидывается Вэнь Кэсин, отбивает предплечьем ладонь, которую тянет к нему Чжоу Цзышу.       — Простите, господин Вэнь.       Вэнь Кэсин горько смеется.       — Господин? Как иронично.       Чжоу Цзышу не знает, что полагается делать в подобных ситуациях. Это не то, к чему он привык. Внутри неприятно ноет, словно воспалились застарелые раны.       — Мне уйти или остаться? — наконец решается он.       Вэнь Кэсин молчит, и Чжоу Цзышу разворачивается, хоть и с сожалением, но оставить в одиночестве, когда доносится тихое:       — Останься.       И Чжоу Цзышу остается. Он садится позади, спиной к спине на расстоянии нескольких цуней, давая понять что рядом. Положение кажется уютным и правильным. Он достает из рукава необработанный, лишь с насечками, кусочек дерева и небольшой нож. Резьба приносит успокоение, которого так не хватает в последнее время. Монотонные движения рождают нечто красивое.       Чжоу Цзышу напрягается, когда ощущает как к его спине прислоняется Вэнь Кэсин, кладет голову на плечо и замирает. Тепло чужого тела смущает, но пошевелиться он не смеет. Как и нарушить такое хрупкое доверие.       — Что ты там делаешь? — разбивает молчание Вэнь Кэсин. — Можно посмотреть?       Чжоу Цзышу протягивает незаконченную поделку.       — Это цикада. Но мои умения не так хороши как хотелось.       В воздухе повисает невысказанное «зато в другой сфере ты мастер».       — Цикада… — Вэнь Кэсин задумчиво вертит кусочек дерева. — Забавное существо. Может находиться в земле семнадцать лет, а после, приняв другую форму, прожить под небесами не более полутора лунного цикла. Может, этот мир слишком жесток, чтобы слабые создания продержались дольше?       — Мир всегда жесток, — замечает Чжоу Цзышу. — Хотя в нем много прекрасного.       — Все прекрасное люди хотят сделать уродливым, — горечь в словах Вэнь Кэсина отдается неприятным эхом.       — Нельзя изуродовать красоту.       — Ее можно испортить, — Вэнь Кэсин замолкает на миг, словно обдумывает свои же слова. И погодя продолжает: — Вот цикады красивы, и они умирают раньше, чем кто-то их изуродует. Знаешь, что поют только самцы? А когда они чувствуют близкую смерть, то поют самую прекрасную в их жизни песнь. Последняя попытка очаровать смерть. Или поблагодарить за эту жизнь. Красиво, правда?       — Красиво, — соглашается Чжоу Цзышу. Хотя он уже не считает смерть красивой. Не после того, как увидел впервые Вэнь Кэсина.       Они сидят в уютной тишине, пока бамбуковые желоба водяных часов не отстукивают начавшийся час Собаки. Вэнь Кэсин возвращает недоработанную цикаду.       — Сделаешь и для меня что-нибудь?       Чжоу Цзышу кивает. Смотрит вслед удаляющейся фигуре, спину еще согревает утерянное тепло, а руки сжимаются в кулаки.       Чжоу Цзышу точно знает что хочет преподнести в дар, и надеется что у него хватит мастерства выполнить задуманное. Из ценного кусочка хуали он вырезает шпильку. Удивительный рисунок древесины, повторяющий плавные изгибы гор, будет красиво смотреться в его волосах. Полировка придает насыщенно медовому цвету прозрачность.       И когда в следующий раз они встречаются в ставшем привычным для них саду Белых Лотосов, Чжоу Цзышу протягивает свой скромный дар.       — Ты не забыл, — улыбается Вэнь Кэсин, разглядывая вырезанный узор. — Луна в облаках.       — Ты просил, — просто отвечает Чжоу Цзышу.       — Мерцание звезд / нас опять поманило вперед. / Повисла луна / на рассвете в пространстве пустом, / И россыпь росы / засверкала под лунным лучом...       Стихотворные строки слетают с губ Вэнь Кэсина легкими лепестками грусти. Чжоу Цзышу отводит взгляд.       — Она не так роскошна, как… — начинает Чжоу Цзышу.       Вэнь Кэсин вытаскивает свою шпильку и отбрасывает в сторону.       — Поможешь? — и поворачивается.       Почему подрагивают руки, когда Чжоу Цзышу аккуратно закрепляет узел? Он легким движением проводит кончиками пальцев по волосам, и тут же одергивает словно обжегшись. У него нет на это права.       — Спасибо, она очень красивая. И сделана твоими руками. Для меня.       Вэнь Кэсин поворачивает голову, улыбается. Чжоу Цзышу забывает как дышать, когда его губ касаются губы в легком целомудренном поцелуе, теплые руки обхватывают лицо.       — Тебе не стоит так на меня смотреть, — говорит Вэнь Кэсин, чуть отстраняясь. — Не нужно меня возносить. Я этого не стою.       — Конечно стоишь, — хриплым шепотом выдыхает Чжоу Цзышу. — Думаешь, я не понимаю, что происходит?       — Тебе лучше закрыть глаза и отвернуться. Не позволяй себе увлечься безделушкой, лишь для вида покрытой позолотой.       Жители Поднебесной лишь пыль под подошвами императорских сапог. Каждый живет и умирает во славу Сына Неба. У верного слуги не может быть желаний, стремлений, только долг и честь.       Вэнь Кэсин уходит, оставляя за собой следы примятой травы и покрывало потревоженных лепестков.       Долгое время Чжоу Цзышу может наблюдать за ним лишь издали. Они теперь как солнце и луна — никогда не встретиться. И Чжоу Цзышу вспоминает давний день, когда поймал одного из своих воинов тайком пробирающимся к запретным павильонам. Теперь он знает, чей каскад волос видел. Теперь он знает кому принадлежит та самая жемчужина, которую он без спроса присвоил, забрав из мертвых рук. Теперь он сам подобен вору. Стоит вдали, прячась в тени, чтобы издали увидеть того, кого никогда не сможет назвать своим.        Вэнь Кэсин все так же день за днем пересекает двор, окруженный евнухами и слугами. Направляется в императорские покои. Все так же изящно поднимает руки перед собой, выказывая учтивость при встрече с придворными. Его лицо кажется еще более отстраненным, а взгляд теперь не обращается в сторону Чжоу Цзышу, не ищет его и не одаривает вспышкой узнавания и радости от встречи. Но деревянная заколка в волосах чуть смягчает боль, теснящуюся в груди.       — Мастер Чжоу! Мастер Чжоу, проснитесь!       Чжоу Цзышу вскидывается, сбрасывает с плеча чужую руку, которая тормошила его. Хватается за голову. На столе стоят кувшины из-под вина. Слишком раннее время для пробуждения.       — Что случилось?       Хань Ин, всполошенный, тут же делает шаг назад.       — Вас вызывает император.       Чжоу Цзышу одевается и быстрым шагом направляется в императорский павильон. И будто попадает на дурное представление для забавы посетителей городского рынка. В покоях словно смертный бой в разгаре: занавеси оборваны, часть мебели устилает обломками пол. По стенам жмутся перепуганные слуги и главный евнух, в центре стоит император, гневно оглядывающий сцену. У его ног сидит Вэнь Кэсин. Волосы растрепаны, из уголка губ сочится тонкая струйка крови, одежда в беспорядке, взгляд злой и вызывающий. И когда он тянется за сломанной деревянной шпилькой, Чжоу Цзышу силой воли удерживает себя на месте и сжимает кулаки.       — Наконец ты пришел! — император быстро поворачивается на шум от входа. Его гнев плещется как кипящее масло в горшке. — Тридцать палок этому неблагодарному глупцу! Немедленно!       Это равносильно тому, как если бы император приказал отрубить своему наложнику голову. Вэнь Кэсин не переживет такое наказание.       Главный евнух словно паук подползает сбоку, протягивает укрепленную медными пластинами бамбуковую палку, быстро пятится обратно в тень.       Чжоу Цзышу вскидывает взгляд на Вэнь Кэсина. Тот смотрит с сумасшедшей обреченностью мертвеца, замешанной на упрямстве. Ветвь ивы сложно сломать, но если постараться, то она не устоит.       Чжоу Цзышу подходит к императору и падает на колени:       — Ваше величество, прошу наказать меня.       Кто больше удивляется? Император, Вэнь Кэсин, Хань Ин или слуги? Несколько мгновений висит вязкая тишина, нарушаемая лишь всхлипами кого-то из служанок. Чжоу Цзышу продолжает стоять, склонив голову, и почтительно держит палку на вытянутых руках.       — Почему ты хочешь принять наказание вместо этого?.. — император не находит подходящего слова и замолкает.       — Ради Вашего Величества. Простите мою дерзость, — Чжоу Цзышу простирается, опуская лоб к самому полу. — Я знаю, как вы любите прекрасное, и пусть ваш взор не оскорбится уродливыми ранами наложника. Излейте свой гнев на меня.       Чжоу Цзышу просчитывает варианты. Вспоминает давний случай, когда вместо наследного принца двадцать палок получил он сам, потому что император решил такую замену подходящей. Наказание было получено, урок извлечен. И хотя тогда Чжоу Цзышу не вызывался добровольно, то сейчас он с радостью подставит спину, пара лишних шрамов к предыдущим не сделает его более уродливым чем он уже есть.       Пауза затягивается. С другой стороны, смерть в попытке защитить то, что он считает самым дорогим, не худшая из смертей. Он себя не переоценивает: в случае конфликта со всей стражей он не справится, слишком хорошо их тренировал. Насколько умелым мечником он бы ни был, силы его не безграничны.       — Ты слишком хорошо меня знаешь, мой верный Цзышу, — говорит император и в его голосе уже меньше гнева. — Наказание должно быть исполнено. Хорошо, ты получишь тридцать ударов. А ты смотри, это твое наказание.       Вэнь Кэсина поднимают и выводят во двор.       — Прошу тебя сделать это, — Чжоу Цзышу протягивает палку Хань Ину.       — Нет, мастер, я не могу.       Тот даже отступает назад, на его лице непонимание.       — Можешь, — жестко отрезает Чжоу Цзышу и с силой вкладывает в его руки орудие наказания.       Сам же идет во двор, оголяет торс. Стражники, пряча глаза, привязывают его к распорке. Он вскидывает взгляд — Вэнь Кэсин стоит чуть поодаль, резко отбивает руки, удерживающие его, и выпрямляется. «Не смотри», хочет сказать Чжоу Цзышу, но молчит. Ни у кого из них нет выбора.       Палка с размаха опускается на спину. Он уже забыл какая это боль. Но он выдержит, его тело способно это пережить, а вот смотреть, как наказывают Вэнь Кэсина, он бы не выдержал, не говоря уж о том, чтобы собственными руками... Его воины стоят в стороне, опустив головы. Чжоу Цзышу благодарен им за это уважение.       Остается двадцать пять ударов.       Хань Ин бьет правильно, распределяет удар так, чтобы не попадать подряд в одно место. Любой палач должен умело проводить экзекуции, чтобы его жертва выжила или не умерла раньше положенного времени.       Остается двадцать ударов.       Чжоу Цзышу смотрит на Вэнь Кэсина. Тот напряжен, но взгляда не отводит. В свете ночных фонарей и факелов он выглядит как гневный бог подземного мира. Тени колеблются, подчеркивая острые скулы и поджатые губы, огненные блики играют в растрепанных волосах. Он пугающ и прекрасен.       Остается пятнадцать ударов.       Половина наказания уже позади. Чжоу Цзышу чувствует боль все ярче, она обжигает, вспыхивает молнией в месте ударов. Он не будет кричать, ни за что. Но стоны не удается удержать, они будто сами прорываются наружу.       Остается десять ударов.       Вэнь Кэсин кусает губы, сжимает ткань одеяний так яростно, словно она виновна в происходящем. В глазах блестят слезы. «Я уж точно не стою твоих слез», — думает Чжоу Цзышу. Пусть небеса будут благосклонны и заберут его никчемную жизнь. Пусть живет Вэнь Кэсин. Пусть жизнь цикады не будет столь мимолетной, ведь она прекрасно поет, услаждая слух.       Остается пять ударов.       Еще немного. Чжоу Цзышу благодарен опоре и ремням, которые его удерживают, потому что сил держаться на ногах нет и он просто повисает, благодаря, что тьма наконец сжалилась, унося в свои объятия. Яркое пятно перед затухающим взором все больше размывается.       Он приходит в себя в собственных покоях.       — Тебе не стоило этого делать, — раздается позади.       — Я не мог иначе.       Разве это не очевидно? Как он мог своими руками причинить ему боль?       — Я выносливее чем ты думаешь.       Боль, звучащая в голосе, усиливает собственную. Чжоу Цзышу не видит Вэнь Кэсина, посмотреть на него он сейчас не в силах. Чуть вздрагивает, когда пальцы бережно накладывают лекарство на раны. И тут он понимает. Как раньше не догадался?       — Это было намеренно?       Пальцы, дрогнув, замирают. Молчание красноречивее слов. Не соглашается, но и не отрицает.       — Не твоя боль, — наконец тихо говорит Вэнь Кэсин и возвращается к своему занятию.       Значит, решение принято давно. Многое становится понятным. Каждый борется теми методами, которые ему доступны.       — Ты хочешь изгнания?       — Ты полагаешь здесь мой путь устлан персиковыми лепестками? — зло спрашивает Вэнь Кэсин.       Нет, Чжоу Цзышу так не думает.       — Прости, но я не мог собственными руками…       — Ты мог бы приказать кому-нибудь из своих воинов.       — Ты за меня переживал, — остужает его злость Чжоу Цзышу.       — Я бы переживал даже если бы избивали пса. Не обольщайся.       — Не буду, — улыбается Чжоу Цзышу и поворачивает голову.       — Чему ты радуешься? Знаешь, на что похожа твоя спина?       — Не смотри, — прикрывает глаза Чжоу Цзышу, он представляет, как уродливо выглядит его изрытая старыми шрамами и новыми ранами кожа. Сам не раз оставлял подобные следы на спинах других. — Ты не должен смотреть на такое.       — Это приказ императора, я должен «своими глазами увидеть, что меня ожидает, если я продолжу дерзить», — копирует интонации Вэнь Кэсин.       — Что же ты ему сказал?       — Я не виноват, что его меч заржавел и не способен более рубить как прежде.       Чжоу Цзышу смеется, но тут же морщится от боли. Да, императору наверняка это не понравилось.       — Думаю не только это. Он был в ярости.       — Не только.       Вэнь Кэсин заканчивает обрабатывать раны и протягивает чашу с лекарственным питьем, помогает выпить. Чжоу Цзышу готов снова и снова переживать наказание, если после рука Вэнь Кэсина будет так бережно поддерживать голову, а пальцы — собирать с губ пролившиеся капли.       — Спасибо.       — Это я должен тебя благодарить.       Вэнь Кэсин опускается на пол, кладет голову возле руки Чжоу Цзышу. Мягко плещутся огоньки свечей, издали доносится перестук бамбуковых желобов, слышен птичий гомон. Чжоу Цзышу может беспрепятственно смотреть как трепещут полуприкрытые ресницы, ласкать взглядом линию щеки, пухлых губ, подбородка, изящной шеи.       — Жаль, что шпилька твоя сломалась. Я сделаю тебе новую.       — Ты ведь знаешь, что я ничего не могу тебе дать?       — Я никогда не просил и не попрошу.       — Почему? — Вэнь Кэсин поворачивает голову и серьезно смотрит в глаза.       — Потому что мне достаточно, что ты есть в этом мире.       — Глупец.       — Возможно.       Чуть погодя Вэнь Кэсин достает флейту, смотрит на нее, проводит пальцами по дереву.       — Я не знал что ты играешь.       — Не было того, для кого я бы хотел играть, — говорит Вэнь Кэсин, примеряется, словно давно этого не делал.       Мелодия грустная, пронзительная. Она плывет в воздухе, растворяется, оседает на губах призрачным поцелуем. Она бередит душу, заставляет желать несбыточного. Чжоу Цзышу с удивлением ощущает, как текут слезы. Может, если бы они встретились в другом месте и в другое время все было бы иначе? Все происходящее под небесами предопределено и запечатлено в божественных сферах. Они те, кто есть, и могут лишь смиренно принять свою судьбу. Не стоит противиться.       Едва Чжоу Цзышу поправляется, как император отправляет его в дальнюю часть Поднебесной с тайными посланиями. Страна на грани смуты — владычество императора оказалось не таким мудрым как ожидалось. Один из младших принцев, особо амбициозный и наивно верящий в справедливость, восстает против отца и собирает войска для похода на столицу. Для Чжоу Цзышу всегда была непонятна борьба за власть, но у него есть приказ, и он его выполняет. Все проходит не так как предполагает император. Многие бывшие союзники теперь отворачиваются. Страна разобщена. Разве не вина владыки, что его государство распадается? Рыба начинает гнить с головы.       Было время когда Чжоу Цзышу восхищался императором. Он сам был другим — или владыка? А может Чжоу Цзышу просто устал? Уверенность в выбранном пути колеблется все чаще. Да она практически на грани исчезания.       Он отсутствует целый лунный цикл. И у него мало хороших новостей для императора. Полученные в случайной стычке из-за потери бдительности раны не дают передвигаться с той скоростью, с которой хочется. Но он торопится, словно боится опоздать.       Во дворце его тут же под конвоем провожают к императору. На троне восседает бывший наследный принц.       — Большое горе, Чжоу Цзышу, мой отец был подло убит. Теперь бремя власти придется нести мне, — в его голосе ни капли грусти или сожаления, лишь едва сдерживаемая радость от обретения власти.       — Он был великим правителем. Уверен, вы его превзойдете — вежливо отвечает Чжоу Цзышу. И даже самому лесть не кажется убедительной. Ему хочется поскорее уйти, раны ноют и требуют обработки, измученное тело нуждается в отдыхе. Он даже чувствует раздражение из-за тщетности своего задания. И радость, что император умер: теперь Вэнь Кэсин будет свободен от неприятного внимания старика.       — Благодарю тебя, — важно кивает император. — Мой брат не согласен и продолжает бунтовать. Я наследовал трон, но он не устойчив, враг не дремлет. Ты верой и правдой служил моему отцу, будешь ли так же верен мне?       Чжоу Цзышу не колеблется. Он уже не испытывает того пиетета и воодушевления, как было при первой присяге, но готов служить сыну прежнего владыки. Ему есть кого защищать.       Император благосклонно принимает его верность. Чжоу Цзышу хочет поскорее удостовериться, что с Вэнь Кэсином все в порядке. Наконец его отпускают, раны начинают ныть сильнее.       — Мастер Чжоу, — к нему подходит Хань Ин, подставляет плечо, на которое Чжоу Цзышу с благодарностью опирается.       — Рассказывай.       Хань Ин четко и кратко докладывает. Из всего сказанного Чжоу Цзышу улавливает только несколько моментов.       Наложник Вэнь Кэсин отравил императора и сам выпил яд.       Вэнь Кэсин мертв.       Хань Ин еще говорит что-то о заговорах и прочей ерунде. Чжоу Цзышу благодарен ранам, которые так вовремя дают о себе знать и оседает на пол. Обеспокоенный Хань Ин тут же подхватывает его и помогает добраться до покоев.       — Уходи, — приказывает Чжоу Цзышу.       — Но, мастер, ваши раны…       — Убирайся.       — Да, мастер, — Хань Ин достает из-за пояса маленький мешочек и кладет на стол. — За несколько дней до произошедшего тот наложник передал вам это.       Створки задвигаются, оставляя наконец Чжоу Цзышу в одиночестве. Он снова оседает на пол, ноги не держат, словно из него забрали все силы, да и саму жизнь.       Вэнь Кэсин мертв.       Он повторяет это про себя бесконечно, не в силах поверить, прикрывает глаза. Хочется выть, но он не может даже звука издать. Внутри словно колесо вращается, наматывая его нутро на обод. Он рвет в стороны края ханьфу на груди, словно они его душат. Чжоу Цзышу не знает сколько времени проходит, пока силится сделать хоть вдох. Может и его час пришел отправиться следом за своей луной. Но смерть его не хочет, она отворачивает свой лик, словно он не достоин ее милости.       Чжоу Цзышу тянется к мешочку на столе, вытряхивает содержимое. То самое нефритовое кольцо, которое носил Вэнь Кэсин. Прощальный подарок. На внутренней стороне выгравирована луна. Изнутри поднимается безысходность.       Перед глазами проносятся вспышками воспоминания. Улыбка, взгляд тайком, рука, изящно откидывающая длинный рукав одеяний, лицо под дождем, беспомощный вид в саду Белых Лотосов, сжатые от ярости кулаки. Его голова рядом с рукой Чжоу Цзышу. Пронзительное пение флейты. Последняя песня цикады. Красиво? Да, но отчего так разрывает изнутри чем-то колючим и обжигающе холодным?