Луна в облаках

Нет уступчивей под небом, чем простая вода. Нет равного воде под небом в преодолении твердого, прочного. Лао Цзы

      Чжоу Цзышу проводит расследование. Новая реальность все еще кажется злой шуткой небес или испытанием. Главный евнух трясется от страха, поджимает по-паучьи руки, заливается слезами и клянется, что все его вина. Не уследил, погубил императора. Но наложник был коварен как демон. Стража прячет глаза, но ответ у всех один — никто не уследил. Они не понимают, что Чжоу Цзышу не интересует смерть императора. Личная прислуга Вэнь Кэсина исчезла, словно ее и не было. Обычное дело — слуги часто слишком много знают, их устраняют следом за хозяевами. Императорский лекарь заверяет, что лично проверял тело наложника. Был мертв. Одели в погребальные одежды и похоронили.       Какому-то наложнику, да еще и посмевшему отнять жизнь Сына Неба, не сделали даже поминальную табличку. За столь пренебрежительные слова евнух, отвечающий за ритуальные обряды обитателей гарема, расплачивается жизнью. Чжоу Цзышу сам ее вырезает и наносит иероглифы. Особым ритуалом становится возжжение благовоний.       Его агония длится бесконечно. Он теряет счет сколько раз тонкий обод луны расширяясь, проходил свой путь и превращался в диск. Что есть время? Бесполезный отсчет бесполезной жизни. Что есть сама жизнь? Слепое блуждание во тьме без надежды на проблеск света. Чжоу Цзышу не чувствует вкуса лепешки, риса или мяса со специями, все кажется пресным и сухим словно песок. Не чувствует вкуса вина, хотя тело по-прежнему пьянеет после нескольких кувшинов, забывается мутным сном, не приносящим ни отдыха, ни облегчения. Он сам словно кувшин — пустота, заключенная в глину. Она более не дарит покой, как было прежде, лишь — разъедающее чувство утраты. Сколько еще ударов потребуется, пока трещины углубятся и все распадется на бесполезные куски? Он практически ничего не ощущает и не может даже оплакать свою потерю.       У него никогда ничего не было, лишь трепетная радость созерцания. Все что остается сейчас — это воспоминания, которые тускнеют день за днем. Было ли все наяву или плодом воспаленного лихорадкой рассудка? Была ли улыбка, тепло спины, зыбкое доверие? Затем ставшим привычным движением он проводит пальцами по подвеске на поясе. Он сам вплел туда нефритовое кольцо и жемчужину — все что осталось от Вэнь Кэсина.       А мир продолжает жить. Продолжает существовать и сам Чжоу Цзышу. Страна пылает в междоусобной войне. Новый император жесток, самоуверен и негодный стратег. Он более увлечен плотскими утехами, чем становлением мира.       — Я владыка всей Поднебесной, — вещает он, едва удерживая себя в сидячем положении, — кто посмеет меня свергнуть? Сами небеса благоволят мне!       Он еще и глуп. Все это Чжоу Цзышу понимает. Но каким образом его это касается? Ему плевать. Его теперь боятся вполне заслуженно. Слава об императорском Черном Палаче ширится даже в это смутное, наполненное и так бесполезными смертями, время. Чжоу Цзышу теперь сама смерть, которая бесстрастно собирает жатву. К ногам императора летят головы, выстраиваются возвышением для трона скалящиеся черепа мнимых предателей. Все катится в Преисподнюю, и Чжоу Цзышу ждет того момента, когда его жизнь оборвется. Он слишком труслив, чтобы быть человеком чести до конца и прекратить никчемное существование самому. Он себя презирает и упивается этим презрением, продолжая потворствовать озлобленному императору сохранять шаткий трон.       Иногда он бродит по пустынным улицам в поисках призраков. Столицу покидает все больше жителей. Остатки войск, что сумел сохранить подле себя император, вместо защиты горожан следуют примеру своего правителя — жадно набрасываются на остатки разрушенного благополучия. Часто в таких бесцельных прогулках за ним увязывается Хань Ин. Зачем? Что от него хочет этот надоедливый человек? Почему вьется словно мошка, жужжит над ухом? Почему не покинул это проклятое всеми богами место? Чжоу Цзышу гонит прочь, но тот раз за разом возвращается. В глубине его почерневшей от сажи души эта преданность находит слабый отклик.       Иногда он лежит в саду Белых Лотосов, приминает своим телом молодую или пожухлую поросль травы, и смотрит на полную луну. И почти видит лунный дворец и нефритового зайца в тени коричного дерева, который толчет в своей ступке снадобье бессмертия. В такие моменты он представляет, что бы сказал Вэнь Кэсин. Может зачитал бы какое-нибудь стихотворение, от которого стало бы щемить в груди. Можно помечтать, что вот он рядом, если закрыть глаза, то почти удается убедить себя в невозможном. И снова сжимает в руке подвеску. Она словно бумажный фонарик темной ночью — освещает мало, но дает иллюзию, что путь будет найден.       Война подходит вплотную к городским воротам, сразу с четырех сторон. Император гордо восседает на жеребце в полном облачении — он готов защищать столицу и свой трон. Чжоу Цзышу рядом, как и положено верноподданному палачу. Он прекрасно знает, что краткой эпохе этого никчемного правителя приходит конец. Так и должно быть. Судьба неумолима. Все они сгинут в этом проклятом дворце, освободят место другим, быть может не таким прогнившим и выжженым душам.       Чжоу Цзышу безрассудно смел, бросается в гущу боя. Краем глаза видит воина из стана противника. Тот алым вихрем движется быстро, его меч мелькает умело, кроша всех попадающихся на пути. Возможно, именно его меч сегодня оборвет бесполезную жизнь Чжоу Цзышу. Но его словно неведомое божество хранит и оберегает. Несколько раз кто-то слегка задевает, незначительные порезы лишь усиливают желание приблизить закономерный конец. Где ты, тот, кто заберет бесполезную жизнь Черного Палача? Тебе воздастся в следующих жизнях за это благое дело.       Он отбивает удар, другой, парирует третий. Чужой меч с замахом проходит в паре цуней от живота, в резком движении срезает подвеску. Чжоу Цзышу тянется за ней, открываясь вражескому удару, за что тут же расплачивается — бок пронзает болью. Он падает на колени. Смерти он уже давно не боится, но тянется за втоптанной в грязь и кровь подвеской. Он уже ни на что не обращает внимания, даже на то, как еще один удар дробит его ногу. Он ползет и наконец сгребает пальцами свою драгоценность, крепко сжимает. Отобрать смогут, лишь отрубив ему руку.       — Что там у тебя? — вдруг раздается чей-то мерзкий голос. А руки жадно пытаются выцарапать спрятанное.       Чжоу Цзышу еще сильнее стискивает кулак. Наконец настырному типу, жадному до чужих украшений, надоедает бороться и Чжоу Цзышу оглушают чем-то тяжелым. Вот и все. Но пальцы он так и не разжимает.       — Мастер Чжоу, прошу вас, очнитесь. Мастер Чжоу! Мастер Чжоу!       Знакомый голос раздражающе громкий. Чжоу Цзышу с трудом разлепляет веки, все тело болит, словно по нему проехалась тяжело груженная телега. Первым делом он сжимает руку, в которой… лишь пустота.       — Подвеска… — шепчет Чжоу Цзышу.       — Что? — непонимающе склоняется над ним Хань Ин.       — Моя подвеска.       — Не знаю. Нам нужно уходить. Сможете подняться?       Чжоу Цзышу понимает, что не сможет. Все его силы истаяли. Сама жизнь утекает, он чувствует влажное тепло на правом боку. Он не может даже двинуть левой ногой. Да и к чему длить пытку, которая длится уже две осени?       — Оставь меня. Уходи.       — Мастер Чжоу! — в голосе столько возмущения.       Глупый мальчишка.       — Уходи…       Чжоу Цзышу прикрывает глаза. Ему хочется покоя. И забвения. Он так устал.       — Это ваша вещь? — вдруг раздается голос рядом.       Ему даже умереть не дадут спокойно? Он открывает глаза, преодолевая желание все проигнорировать. Перед лицом в чужих пальцах качается его подвеска. Длинный красный рукав, словно кровавое марево трепещет на ветру. Чжоу Цзышу хватает подвеску и прижимает к груди.       — Неужели она вам так дорога? — снова спрашивает тот же голос.       — Какое вам дело? — Чжоу Цзышу поворачивает голову в сторону и следующее слово застревает отточенным лезвием в горле.       Этого ведь не может быть. Не может, правда? Улыбающееся лицо Вэнь Кэсина ему просто мерещится.       — Я говорил, что ты глупец?       — Вэнь Кэсин… — только и может выдавить из себя Чжоу Цзышу. Все же смерть может быть прекрасной.       Чжоу Цзышу приходит в себя под звуки флейты. Они словно затягивают его раны, потому что не чувствует больше пронизыващей боли. Тело тяжелое, словно сделано из камня. Он оглядывается по сторонам. У окна видит фигуру, очерченную лунным светом.       — Это и правда ты? Я все же умер?       Вэнь Кэсин оборачивается и тут же подходит к ложу.       — Ты не умер. И это правда я.       Он смотрит с тревогой, проверяет повязки, ощупывает лоб. С языка рвется столько вопросов, что Чжоу Цзышу не знает с какого начать.       — Как?.. — начинает он, но осекается. А вдруг если он будет слишком много спрашивать, то Вэнь Кэсин исчезнет.       — Ты должен отдыхать. Тебе не больно, потому что я напоил тебя обезболивающим отваром. Ты прометался в лихорадке много дней. Я расскажу все, что ты захочешь услышать. Просто отдыхай, хорошо?       — Хорошо, — послушно соглашается Чжоу Цзышу. Он думает, что не сможет уснуть, но ошибается, погружаясь в сон и все еще сжимая в руке драгоценную подвеску.       — Ты даже в лихорадке не отпускал ее, — слышится сквозь сон голос.       Чжоу Цзышу снятся горы с теми же изгибами как на том самом кусочке хуали, из которого он вырезал когда-то давно в прошлой жизни шпильку. Утренний туман лиловой дымкой льнет, словно ластится к низинам, влага оседает на волосах, лице, одежде. В далекой глади озера бликуют первые лучи восходящего солнца. В своей руке он крепко сжимает чью-то ладонь. А когда просыпается, все еще ощущая вкус тумана на губах, то видит улыбку Вэнь Кэсина и его ладонь в своей руке.       — Как ты себя чувствуешь?       — Не знаю.       Чжоу Цзышу и правда не знает. Небеса ведь не могут быть настолько жестоки, чтобы подарить надежду и снова ее безжалостно отнять?       — Прости меня, — шепчет Вэнь Кэсин. — Я не думал, что ты…       — Это не важно. Но ты правда жив?       — Я похож на призрака? — смеется Вэнь Кэсин.       Чжоу Цзышу вспоминает как множество раз ему мерещился знакомый силуэт. Поэтому он поднимает руку с зажатой чужой ладонью и рассматривает, пытаясь убедиться в реальности происходящего.       — Мне все равно. Если я тоже призрак, то мне это нравится.       Вэнь Кэсин помогает ему сесть, поправляет одеяло.       — Так ты мне расскажешь?       — Да, это я тебе задолжал. Но ты будешь есть, хорошо? — и протягивает чашу с супом. — Сам справишься?       — Мне руки не отрубили, — шутит Чжоу Цзышу и берет чашу.       — Не шути так, — серьезно говорит Вэнь Кэсин.       — Да, помню, ты даже о псе бы волновался.       — Надо же, запомнил.       Чжоу Цзышу доедает суп и без сил откидывает голову назад. Он слаб, словно новорожденный жеребенок.       — Я выполнил условия сделки, теперь твоя очередь. Вэнь Кэсин натянуто смеется.       — Да… — его взгляд устремляется вдаль. — Не знаю с чего начать… Я тебя использовал тогда.       — Знаю. Тебе не следовало менять планы.       — Я не мог. Ты… Поначалу ты пугал, кружил вокруг демоном в своих черных одеждах с непроницаемым лицом. А после… После я узнал какой ты.       Вэнь Кэсин замолкает. Чжоу Цзышу вздыхает.       — Тебя я никогда не хотел пугать.       — Знаю.       — Кэсин, — произносит Чжоу Цзышу, — если не хочешь, можешь не рассказывать.       — Я должен, — Вэнь Кэсин обхватывает себя руками. — Почему-то сейчас мое решение кажется невероятно глупым. Помнишь, император отправился на озеро Поянху? Тебя с ним тогда почему-то не было. Там он впервые увидел меня и предложил стать его наложником. Я отказал. Но императору это не понравилось. Через некоторое время он облагодетельствовал нас своим визитом.       Вероятно, император и правда сильно возжелал Вэнь Кэсина, если собственной персоной явился. Обычно такими делами занимался кто-то из приближенных, Чжоу Цзышу в том числе. Всегда удавалось уговорить семью отдать дочь или сына в императорский гарем, с помощью серебра или же угроз.       — И чем твою семью прижали?       — Заговор. Моя семья поддерживала третьего принца. Доказательства были неоспоримыми. Император дал нам выбор: или он пришлет тебя с твоими людьми или я войду во дворец как его наложник.       Чжоу Цзышу сжимает зубы. Представлять, как он стирает с лица земли семью Вэнь, было легко — не единожды он делал подобное. А знать и возмутиться не смела, если имелись доказательства измены — самого тяжкого из грехов в глазах Сына Неба.       — Поэтому я выбрал второе, — продолжает меж тем Вэнь Кэсин. — Я не мог отплатить черной неблагодарностью дяде, который воспитывал меня после смерти родителей. И согласился стать императорской подстилкой. Император заставил поклясться, что я оставлю свой меч и никогда в этой жизни не подниму против него. Так я оказался в павильоне «Весенний цвет». Но я себя переоценил, меня тошнило каждый раз, когда он меня касался, когда наваливался своим дряблым телом и выдыхал в шею возвышенные комплименты моей красоте. Потому дерзил и каждый раз выводил его из себя. Я надеялся, что быстро ему надоем и он меня изгонит. Но чем холоднее я был, тем сильнее воспламенялся он. Не могу понять его одержимости. Он вел себя то жестоко, то стоял на коленях и молил снизойти до него. А я не мог ему дать ничего кроме презрения и ненависти. Даже после того, как он отдал в мои руки все доказательства предательства моей семьи. И стало ясно, что только смерть все это остановит. Я хотел использовать мальчишку из твоих воинов. Он смотрел таким восторженным взглядом, что сложно было удержаться. Но…       — Я его убил.       — Да, ты его убил. И я хотел понять, сможешь ли ты мне помочь.       — Я бы это сделал, — просто сказал Чжоу Цзышу. — Тебе стоило лишь сказать.       Чжоу Цзышу мог понять одержимость императора, потому что сам был не менее одержим. Готовность убить того, кому присягал на верность ради Вэнь Кэсина тому доказательство.       — Оказалось, что к твоей смерти я не был готов, — невесело рассмеялся Вэнь Кэсин. — Тебя бы казнили.       — Ты был бы свободен.       — Не такой ценой. Мне оказалось достаточно увидеть экзекуцию. Тогда я изменил планы. До сих пор помню его лицо, когда он понял что умирает от моих рук. Ведь я не клялся не травить его. Он корчился у моих ног, просил прощения, говорил о любви. Это было отвратительно, — Вэнь Кэсин передергивает плечами, словно снова воочию видит давнюю ночь. — Пришлось некоторое время принимать маленькие дозы яда, чтобы привыкнуть. И когда я выпил тот отравленный чай, что и император, то смог выжить. После императорский лекарь мне помог, так я и «умер».       Вэнь Кэсин замолчал, словно выдохнувшись. Он все так же смотрел в сторону.       — Мне жаль, что тебе пришлось столько вынести.       — Мне тоже. Но я встретил тебя.       — Сомнительная награда. Я не стою всех твоих страданий. Я… Ты ведь знаешь кто я.       — Да, я хотел бы чтобы мы встретились в иных обстоятельствах, но что есть то есть. И ты — единственное что меня поддерживало. Лишь благодаря тебе я не сошел с ума.       Чжоу Цзышу протягивает руку, касается плеча. Рассматривает навершие шпильки с той самой луной, хотя ее острие теперь металлическое. Вэнь Кэсин ее хранит, как сам Чжоу Цзышу — кольцо в подвеске.       — Если ты хочешь, я буду рядом, — эти слова даются с трудом. Чжоу Цзышу не чувствует, что достоин хоть толики того счастья, которое ощущает рядом с этим человеком. И тут же переводит в шутку: — Ты ведь спас меня, теперь я обязан вернуть долг.       — А-Шу, — нежно говорит Вэнь Кэсин, кладет свою ладонь ему на щеку. От этой ласки становится тепло. — Конечно я хочу. Я не давал о себе знать, потому что…       — Для меня это неважно. Ничто не имеет значения, если ты жив. И я могу… если ты позволишь быть рядом с тобой.       В любом качестве, добавляет Чжоу Цзышу про себя. После бесконечных месяцев вязкой тьмы, высасывающей душу пустоты и всепоглощающего чувства потери, он ощущает себя живым.       — Для меня важно, — возражает Вэнь Кэсин. — Я думал, что ты не захочешь быть со мной. Ведь ты присягнул новому императору.       — Наверное мы оба глупы. О твоей смерти я услышал после того, как принес присягу, ведь знал: мне есть кого защищать. А потом… потом узнал, что некого. У меня ничего больше не было. И сейчас нет.       — У тебя есть я.       И Чжоу Цзышу прорывает. Слезы катятся, словно стихия сносит все преграды, не дававшие пролиться скорби, на которую он права не имел. Вся боль что тугим комком сидела все бесконечно длинные тоскливые месяцы выходит из него. Вэнь Кэсин прижимает его к себе бережно и нежно. Чжоу Цзышу впивается пальцами в его плечи, словно взывая не отпускать. Есть время радости, а есть время скорби. Есть время слов, а есть время молчанию.       Судьба поистине жестока, плетя узоры человеческих жизней. Ни душе, ни плоти не избежать невзгод, что в полной мере испытали они оба. Они изломаны, изувечены. Они заново узнают друг друга. Они — это новая неизведанная земля, которую исследуют осторожно, иногда попадая в ловушки. Вэнь Кэсин не такой как ранее. Он по-прежнему изящен и подобен ивовой ветви, но в нем появилась резкость и жесткость каленой стали, присущие воину. Но все еще остаются упрямство, дерзость, сила воли — качества, которые так привлекли Чжоу Цзышу. И, конечно, перед собой он не лукавит — Вэнь Кэсин красив. Он безупречен во всем. Но, несомненно, Чжоу Цзышу пристрастен.       Третий принц восходит на трон, и Чжоу Цзышу рад, что он далек от дворцовых павильонов с их хитросплетением интриг и благих намерений нового императора. Хань Ин, убедившись, что с его мастером все в порядке, присягает новому владыке. «Я буду здесь вашими глазами и ушами, мастер Чжоу», — говорит глупый мальчишка, преданно заглядывая в глаза. Разве Чжоу Цзышу заслуживает такую преданность? Но она есть, словно некоторые люди рождаются для того чтобы всю жизнь быть верными собственным идеалам и недостойным людям. Как некогда сам Чжоу Цзышу. Но теперь его жизнь в изящных ладонях Вэнь Кэсина.       — У тебя все равно нет выбора, — говорит Вэнь Кэсин, поддерживая Чжоу Цзышу, который заново учится ходить. Кости срастаются медленно и неохотно, принося много мучений и бессонных ночей. — Ты без меня пропадешь.       Чжоу Цзышу ощущает себя счастливым. Грешником, заслуживающим испытать все муки ада — и он их испытает, — но то время, что ему отмерено на этой земле, пока рядом идет Вэнь Кэсин он будет счастливым. Разве может быть иначе?       — Ты еще и поручился за меня перед императором, — Чжоу Цзышу кривится, когда ногу простреливает болью, и садится на скамейку.       — Тебя бы казнили как изменника, и все еще могут, — Вэнь Кэсин хмурится и опускается перед ним на колени, распахивает полы его одеяний и начинает массировать ногу.       — Не нужно.       Ему все еще неловко от этой заботы.       — Это тебе помогает.       Помогает. Но Чжоу Цзышу все равно иногда чувствует себя никчемным калекой.       — Значит пока я с тобой, казнь мне не грозит?       — Верно.       — Тогда и правда придется быть рядом, — Чжоу Цзышу улыбается, щурясь на солнце. По ноге разливается приятное тепло от умелых ладоней.       — Я буду добр к тебе.       — Спасибо.       В поместье семьи Вэнь они прибывают едва Чжоу Цзышу может выдержать дальнюю дорогу. Так далеко от столицы дышится легко и свободно. Открывающиеся виды захватывают дух: горные пики, покрытые коврами густой зелени, рассеченные серебрянными нитями падающих водных потоков. Воздух прозрачен, тишина нарушается далеким криком птиц и ржанием лошадей. Стоящий плечо к плечу человек рядом вызывает щемящую нежность в сердце.       — Это мой дом, — говорит Вэнь Кэсин, и в его голосе столько тепла и гордости. — А теперь и твой.       А от этих слов в душе Чжоу Цзышу разливается медом ощущение умиротворенности, разбавленное капелькой тревоги. Семья Вэнь принимает его настороженно. Черный Палач в их доме — время хватать оружие или бежать. Чжоу Цзышу понимает, его не обижают шепотки за спиной, подозрительность и недоверие. Его теперь мало что может выбить из равновесия, потому что слышит нежное А-Шу, что немного смущает, как и открытое выказывание привязанности.       Но кое-что и беспокоит. Реальность понемногу пробивается сквозь туман первой восторженности.       — У меня есть к тебе просьба, — Вэнь Кэсин опускается напротив за низкий столик, разливает чай, неспешно, выверенными движениями, протягивает чашу.       — Какая?       — Можешь взять на себя тренировку воинов? Дядя болен и мне приходится заниматься всеми делами поместья.       Наверное, если бы Чжоу Цзышу уже не любил его, то сейчас бы непременно влюбился. Он благодарен.       — Конечно. Никого не смущает, что их будет тренировать Черный Палач? — он делает глоток смакуя горьковато-цветочный вкус.       — Ты ведь пообещаешь не убивать их? — смеется Вэнь Кэсин и во взгляде проскакивает обеспокоенность, уместная ли шутка.       Хотя Чжоу Цзышу не воспринимает это как шутку, несмотря на легкомысленность тона. Он своих учеников никогда не щадил. Однако сейчас все иначе. Он неведомо за какие заслуги получил перерождение еще при жизни, второй шанс.       — Обещаю, но облегчать их жизнь тоже не собираюсь.       — Я и не сомневаюсь.       За распахнутыми створками окна заливаются цикады. Воспоминание о давнем дне в саду Белых Лотосов колет где-то в груди. Легкий ветерок кружит вокруг беседки, проходится рябью по небольшому пруду, осторожно касается выпущенных прядей волос. Чжоу Цзышу еще привыкает к таким моментам.       — Ты меня боишься? — вдруг нарушает уютную тишину Чжоу Цзышу неуютным вопросом.       — Что? Нет, — тут же отвечает Вэнь Кэсин.       — Если я когда-нибудь причиню тебе боль, то сам умру.       — А-Шу, — Вэнь Кэсин обходит столик и садится рядом, берет его руки в свои. — Я знаю. Просто я…       Он смеется натянуто, вовсе не весело.       — Все хорошо, лао Вэнь.       Вэнь Кэсин прижимается лбом к его и замирает.       Все просто и сложно одновременно. Чжоу Цзышу не нужно решать для себя что чувствует, никаких сомнений у него больше нет.       — Ты можешь мне сказать, если тебя что-то беспокоит, — шепчет Чжоу Цзышу. — Или если тяготит мое присутствие.       Последние слова даются с болью.       — Пожалуйста, не говори так, — Вэнь Кэсин чуть отстраняется и всматривается в его глаза. — Ты так на меня смотришь, а я… чувствую себя грязным, понимаешь? Недостойным того восхищения, что вижу в твоих глазах.       — Лао Вэнь…       Вэнь Кэсин утыкается в плечо, пряча глаза. Чжоу Цзышу обхватывает его лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя.       — Прости меня. Прости, что не был рядом. Если бы я знал…       — В этом нет твоей вины.       — Как и твоей, — вторит Чжоу Цзышу. — И ты не грязный. Ты достоин восхищения, ты чист словно свежевыпавший снег. Я готов твердить это, пока ты не поверишь мне.       — А-Шу.       — Я убивал, много. Мои руки в крови, их никогда не отмыть, до самой смерти. Но я расплачусь за это в свое время. Не рассказывай мне о грязи, я знаю о ней лучше многих.       — Я…       — Если ты не хочешь моих прикосновений, каковы бы ни были причины, — не беда. Я уже говорил когда-то, мне достаточно, что ты живешь в этом мире.       Чжоу Цзышу замирает, когда его губ нежно касаются, и почти не двигается. Он тоже боится. Он старается не вжать в себя Вэнь Кэсина и не впиться в его рот. Поцелуй легкий, с чайной горчинкой. И все же Чжоу Цзышу не сдерживается, кладет ладонь на шею, ведет вверх, очерчивает скулу. Приглушенный стон поощряет продолжать. Тогда второй рукой притягивает гибкое тело к себе, прижимает. Поцелуй все еще неспешный. Они пробуют друг друга. Исследуют, привыкают, пытаются, словно слепцы, нащупать верный путь. А он пока не лежит прямой тропой до самой линии восхода солнца. Он прерывист, уставлен препятствиями.       Постепенно нежность между ними приобретает все более чувственные оттенки. Если сначала поцелуи напоминают успокоение и выказывание доверия, то теперь они наполняются жаждой, которую можно утолить лишь единственным способом. Они касаются друг друга руками, губами. Иногда просто сидят в объятиях друг друга, любуясь бледным светом луны.       Они спят на одном ложе, переплетают пальцы, говорят о разных глупостях, смеются, целуются. Чжоу Цзышу часто просыпается рано из-за тянущей боли в ноге, но благодаря ей он может любоваться спящим Вэнь Кэсином. Его спокойным выражением лица, едва уловимой улыбкой.       — Я чувствую твой взгляд, — улыбка становится ярче.       — Не могу удержаться.       Утренняя прохлада пробирается в комнату и Чжоу Цзышу ей благодарен, поскольку Вэнь Кэсин жмется ближе. Он не любит холод, остывший чай и когда его дергают по пустякам. Он может долго наблюдать как Чжоу Цзышу разводит пигменты, рисует туманные горы с крошечными росчерками далеких птиц. И любит говорить, насколько красив сам Чжоу Цзышу. Он злится, если что-то не получается, забавно морщит нос, когда прядь волос, влекомая дуновением ветра, щекочется. У него мягкие губы, проворные руки, изысканный вкус и элегантность в каждом движении.       Чжоу Цзышу больше не носит одеяния черного цвета, словно сменивший окрас зверь, теперь на нем лишь светлые ткани. Семья Вэнь постепенно к нему привыкает, воины все еще опасаются, но слушаются беспрекословно, Чжоу Цзышу их выматывает до предела.       Никогда прежде мечты Чжоу Цзышу не заходили так далеко. И он часто благодарит небеса за то, что даровали ему возможность познать радость мирной жизни с человеком, которого любит.       Напряжение между ними усиливается, сгущается как воздух перед грозой. Оно не давящее, но выжидающе-предвкушающее. Вэнь Кэсин все чаще застывает, жадно оглядывает, закусывает нижнюю губу, но пока не делает последнего шага. Чжоу Цзышу просто ждет.       Напряжение они ослабляют спаррингом. Чжоу Цзышу уже уверенно держит стойку, нога почти не беспокоит. У Вэнь Кэсина хорошо поставленная рука, меч держит уверенно, движения лаконичные и выверенные. Иногда делает ошибки, которые они вместе потом обсуждают и совершенствуют технику боя.       Одну из таких тренировок Вэнь Кэсин обрывает, уходит и возвращается лишь к вечеру. Он ничего не говорит, толкает Чжоу Цзышу к стене. Он агрессивен и отчаянно напорист. Его губы властные, а поцелуи болезненно возбуждающие. Его волосы еще влажные после купания, а от кожи исходит такой жар, что у Чжоу Цзышу все плывет перед глазами. Он отвечает со всем желанием, которое подавляет уже долгое время.       Вэнь Кэсин, будто что-то решил для себя и теперь действует быстро и жестко, словно боясь спугнуть эту смелость.       — Прости… — вдруг отстраняется Вэнь Кэсин, тяжело дыша. — Я слишком груб.       — Не скажу, что мне это не нравится, — улыбается Чжоу Цзышу все еще пьяный от близости и запаха Вэнь Кэсина. — Но ты уверен?       — Я хочу тебя, — просто и откровенно выдыхает он.       — Ты ведь знаешь, что я тоже тебя хочу?       — Чувствую, — Вэнь Кэсин улыбается и вжимается всем телом, чуть потирается.       Они определенно оба полны желания.       — Пойдем, — тянет Чжоу Цзышу в сторону ложа.       Они дрожащими руками избавляются от одежды. Чжоу Цзышу дергается, когда его спины касаются пальцы, а потом губы. Ему стыдно за те следы его бессмысленной прежней жизни на коже. Ему стыдно за свое уродство.       — Ты такой красивый, — шепчет Вэнь Кэсин и жадно водит руками везде куда может дотянуться. И возвращает сказанные когда-то Чжоу Цзышу слова: — Красоту нельзя изуродовать.       Чжоу Цзышу тянет на себя, падает и увлекает за собой Вэнь Кэсина. Сцеловывает вспыхнувший было страх, обхватывает ногами, вжимаясь пахом.       — Можешь не быть нежным, — выдыхает в губы Чжоу Цзышу.       Взгляд Вэнь Кэсина вспыхивает тем темным огнем, в котором хочется сгореть дотла без малейших сожалений. Он и правда не нежен. Он груб, нетерпелив. Будто дарит любовь Чжоу Цзышу и одновременно с тем мстит всем преследующим его призракам прошлого. Но Чжоу Цзышу выгибается на каждое движение длинных пальцев и вскрикивает от боли первого резкого торопливого проникновения. Эта боль ему нравится. Она живая и горячая, откровенная и возбуждающая. Он подается навстречу болезненно распирающей плоти, сжимает себя, делает несколько резких движений, не давая наслаждению раствориться.       Вэнь Кэсин двигается отрывисто, словно боится не успеть. Они слишком долго копили желание и напряжение. Потемневший взгляд таит так много, Чжоу Цзышу хочет узнать и принять все, что может ему дать этот омут, увлекающий все глубже. Он готов стать водному потоку не преградой, но влиться в него, сплестись в единое целое.       Чжоу Цзышу сжимает свой член теперь уже в попытке удержать нарастающий давящий жар, но у него не получается, и его выгибает. Наслаждение простреливает все тело остро и сладко. Вэнь Кэсин жадно смотрит, словно не верит в происходящее. Впивается в рот Чжоу Цзышу, ловит стоны удовольствия, и в несколько движений догоняет его. Они замирают в бесстыдно откровенной позе, сплетенные словно корни разных деревьев по случайности выросшие рядом.       — Сейчас, — подхватывается, едва отдышался, Вэнь Кэсин, возвращается с влажным лоскутом ткани и начинает стирать следы их утех. — Прости.       И во взгляде раскаяние и вина.       — За что?       — За грубость.       — Обещай, — тянет Чжоу Цзышу Вэнь Кэсина в свои объятия, — никогда не извиняться за желание.       Вэнь Кэсин смотрит серьезно, пытается разглядеть неприглядную правду за лживыми словами, но Чжоу Цзышу знает, что тот увидит лишь нежность и доверие.       — Хорошо, — наконец улыбается Вэнь Кэсин.       Чжоу Цзышу притягивает ближе, укладывается поудобнее сам, стараясь не морщиться от неприятных ощущений. Но ему нравится и такой Вэнь Кэсин. И он наконец расслабляется.       — Люблю тебя, — шепчет в висок Чжоу Цзышу.       Вэнь Кэсин вжимается так плотно, словно хочет слиться кожей, прячет лицо в изгибе шеи, обжигая влагой. Чжоу Цзышу улыбается и лишь сильнее прижимает к себе.       Вокруг тишина, словно мир замирает в угоду двоим, занятым лишь самими собой.       — У тебя давно никого не было? — вдруг спрашивает Вэнь Кэсин.       — Никогда. Никого. Только ты, — чуть смущаясь говорит Чжоу Цзышу.       — Что? — вскидывается Вэнь Кэсин, неверяще смотрит.       — Прости.       — За что? О, мой А-Шу…       У Вэнь Кэсина заканчиваются слова, а чтобы не находились новые Чжоу Цзышу накрывает его губы и через поцелуй передает все что сейчас теснится в груди.       Теперь они не могут прекратить обжигать друг друга непристойно откровенными взглядами, полными обещаний. Желание наконец плещется между ними вязким медом, а они с наслаждением к нему припадают, слишком часто, чтобы это было в пределах приличия. Вэнь Кэсин то нежен до умопомрачения в попытке загладить вину за первый раз, мучает ласками выпивает все соки, выматывает. То страстен и порывист до такой степени, что Чжоу Цзышу, не сдерживаясь, стонет так громко, что приходится накрывать рот рукой, приглушая. Вэнь Кэсин учится и брать, и отдавать. Чжоу Цзышу с трепетной радостью берет его тело, выцеловывает, изгоняет демонов прошлого. Слизывает с его кожи воспоминания, причиняющие боль, заменяет новыми. Удовольствием, жаждой близости, доверием, любовью.       Есть лишь они двое.       Есть лишь одна жизнь на двоих.       Есть время просто жить.

Октябрь, 2022