Не играй в мои игрушки

      — Я не буду стоять в паре со слизняком!       Возмущается Дазай и дует щеки. В любой другой ситуации Куникида бы предложил ему встать в пару с другим ребёнком, но вот незадача.       — А я не хочу стоять в паре с рыбой!       Лишних детей у Доппо нет. Вернее нет после сон-часа, когда Дазай проснулся и принялся ходить по кроваткам, спрашивая:       — Эй, а с кем ты встанешь в пару, когда мы пойдём на улицу?       И не дай боже ребёнок скажет с Накахарой. Все. Истерика, шантаж и угрозы выкинуть любимый кукольный набор из окна. И это в лучшем случае.       — С Накахарой! — радостно делится Тачихара, — Он же мой лучший друг!       И это при том, что они редко играют вместе. Причина такого расклада сводит брови, а затем улыбается:       — А ты знаешь, что Чуя…       А потом Дазай театрально удивляется, чего это Мичизу не поделился с Чуей конфетами и вообще показал язык. Удивляется, а сам то и дело:       — Этот Тачихара вообще глупый и необразованный! Он на тебя плохо влияет. Так уж и быть встану с тобой в пару и расскажу сколько разновидностей крабов проживает в Японии.       Куникида правда не понимает, почему этот ребёнок не способен просто предложить встать в пару. Как другие дети!       Почему выкидывает свой спальный футон за дверь кладовой или прячет в коробку, чтобы потом пристроиться к Чуе спать вместе.       — Чуя, ты просто обязан пустить меня под одеяло!       — Почему это? Не я потерял свой матрац!       — Потому что тогда я скажу твоему папе, что ты не пил молоко!       Чуя возмущённо краснеет, кажется, бурно взвешивая все риски, а потом кидает шатену подушку.       — На!       И ложится на плед, подгребая его под себя, только бы Осаму, пакость, не влез. Конечно, ровно до тех пор пока не засыпает и Доппо не приходится вмешаться. Чтобы через пару минут сомневаться. Эти ли дети, что сейчас так мирно спят вместе, скатавшись в комок, перемазали друг друга кашей за завтраком?       Дазай слишком быстро придумывает новый хитроумный, по своему мнению, план. И Доппо бы правда назвал его таковым, если бы Осаму выкинул что-то нормальное. Детское. Милое. Невинное. А не одеяло Накахары, дабы словно рыцарь пригласить рыжего к себе.       А потом дуется, потому что Чуя не дурак. Он быстро находит Мичизу, выясняет происходящее и ложиться к нему, заручившись поддержкой воспитателя.       Дазай ложиться рядом. На пол. И закатывает истерику. А потом тащит любимую игрушку рыжего и укладывает её рядом с собой, потому что «собака всегда бежит за косточкой».       — Эй, Чуя, — дёргает его Осаму, — знаешь, что такое «хозяин»?       Несмотря на почти один возраст Чуя плохо говорит и пишет в отличии от Дазая, который может трещать без умолку. Куникида не бьёт тревогу, поскольку дети билингвы обычно начинают говорить позже, ибо с детства слышат два, а то и более языков.       А Осаму это только на руку. Нет, довольно часто он приносит какие-то детские книжки на французском, в наглую прося Накахару почитать ему. И не дай бог кто-то подсядет к ним. Доппо найдёт чужие детские ботинки в унитазе, а то и в раковине, до которой Осаму априори не может дотянуться.       Чуя не верит, что к Дазаю нужно обращаться «хозяин» потому что он старше. Называет его каким-то непонятным словом на иностранном и гордо отворачивается. Обиделся.       — Осаму всегда мне голову морочить.       Раньше Куникида удивлялся, почему Чуя вроде как и дружит с Осаму, но при этом не чурается куда-то по-детски послать, а то и потянуть за короткие кудряшки в целях воспитания. Списывал все на возраст. Пока не узнал, что дети хорошо знают друг друга. А вернее, знакомы их родители. Кажется, они работают в какой-то одной сфере, но Доппо не уточнял. Себе дороже.       Просто однажды Рембо, что пришёл забрать сына, обронил:       — Да, это похоже на то, что может сделать Дазай-кун.       Чуя был приемным сыном в семье Артюра Рембо и Поль Верлена. Приемным, но безумно любимым, о чем говорило хорошее воспитание и поведение. Куникида старался не вступать в переговоры о нравственности, что иногда поднимали другие родители, списывал все на дорогую Францию, в которой когда-то мужчины проживали. Мол там с этим поспокойней. Главное чтобы люди хорошие, верно?       — Да, это похоже на то, что может сделать Дазай-кун.       Вторил ему Мори Огай, отец Осаму. Он как никогда понимающе смотрит на Артюра, а затем на Накахару, кажется, представляя, во что поведение сына выльется и насколько тяжело будет Чуе-тяну отбить собственный стул на следующее мероприятие по случаю Рождества, которое их семьи отмечают вместе.       Мужчины кивают друг другу, добившись взаимопонимания, и расходятся, пока Чуя и Осаму показывают друг другу языки. Куникида так и не понял, кто начал первым.       И все так бы и продолжалось. Не играй в мои игрушки и не трогай мой горшок. Пока в один из дней Осаму не пришёл самый первый. Наряженный. И даже причёсанный.       Куникида уже собрался было пустить скупую слезу: одумался мальчик, за ум взялся, кто же так хорошо на тебя повлиял. Дазай поздоровался, а не сразу ринулся к вещам Накахары, что тот оставил, а Доппо обвел день в календарике красной ручкой и мысленно поздравил себя.       Позволил Осаму посидеть в коридоре рядом со шкафчиком рыжего. Мол посмотрите, товарищи родители, какое чудо до нас снизошло. Снег сегодня обязан пойти.       Всё ровно до тех пор пока Верлен не привёл сына. Чуя явно не оценил юмора, когда Дазай с полной уверенностью и детской страстью протянул ему букет с их клумбы:       — А мои родители сказали, что когда мы вырастем, то поженимся! Это будет очень удобно для дела! Ты будешь хорошей женой, Чуя-тян!       На скамейке в медпункте сидели двое, один другого краше. Но у Дазая по-прежнему глупая и гордая улыбка. Чуя цветы же принял. А больше ему для счастья и не нужно.       — Думаю, — все же решил вмешаться Доппо, — вашей жене не стоило так шутить, Мори-сан. Дети воспринимают все серьёзно.       Мори поднял на него взгляд, а после снисходительно улыбнулся.       — О, вы о Коё Озаки? Она мне совсем не жена.       Просто Доппо не раз видел, как дама приводила и забирала мальчика, а ещё трепала Накахару по волосам. Блондин почувствовал себя неловко и собрался было извиниться, как Огай продолжил:       — И это я сказал Дазаю. И я не шутил.       Собственноручно дал ребёнку право ходить хвостиком за другим и требовать внимание. Куникида махнул рукой на вторую семью. Да, не очень профессионально, но в случае с ними лучше не лезть. Пусть делают, что хотят. Главное, что Осаму с пуговицами рыжему поможет, и тот не расстроится, что дурная фурнитура не лезет в красивые петельки.       Воспитатель перестал реагировать на возгласы коллег.       — Чуя снова подрался!       Конечно подрался. Потому что несчастные к Осаму приставали, а свое непонятно что нужно защищать. А с чьей подачи они начали приставать, уже не дело Доппо. Главное, что Дазай больше не смывает чужую обувь в туалете. Куникида уже не знает, что хуже, когда они грызутся или работают вместе, пряча ботинки на верхних полках.       Лучше бы другой садик нашли, а то:       — Дазай, быстро слезь с антресоли! — уже порядком надоело, — Нельзя! Нельзя заходить на кухню!       Не сработает, Кирако. Не сработает, потому что рядом Чуя, а супер-классный-заботливый-муж не может так просто принять поражение.       Даже если сам и натворил. Дазай вообще терял способность признавать за собой вину, если рядом Чуя. Потому что негоже. Оттого когда Накахара, который несмотря на возраст почти не плачет, а если и плачет, то тихо и потому что, сука, больно упал, шмыгнул носом на очередную выходку Осаму, Доппо прям в группе остановился. В зале много детей, Куникида понятие не имеет, что произошло, потому что отвлёкся на Рюноскэ, который забрал у Ацуши игрушку тигра и сидел рядом. То ли не знал, что когда что-то тащат нужно бежать, то ли внимание Накаджимы к себе привлекал. Ещё одни. Версия вторая растёт.       Тут же к Чуе подбежала другая воспитательница и принялась расспрашивать, а потом и вовсе увела ребёнка. А Дазай так и остался сидеть в углу. Совесть, мать его, во всей красе работать начала.       На следующий день все как по струнке ходили и даже хулиганистые дети из старшей группы к Накахаре не лезли.       А Дазай только и знай, что круги наматывать вокруг. Молча. То пироженку отдаст, то цветы сунет, то маркеры «самые красивые, потому что рыжие» подарит, то свою любимую игрушку — плюшевого краба. Одним словом, играй, Чуя, играй, только не злись и не плачь.       Чуя смеётся. Не обижается уже, простил давно. Это же Осаму! Рыжий, наверное, уже и не помнит из-за чего разревелся, а если спросишь, то схлопочешь по носу. Потому что Накахара не плачет! Он же смелый мужчина!       Чуя может только в грозу выглянуть из-под футона и дать деру до другого конца группы. Пока воспитательница, что предусмотрительно уложила их спать в разные концы комнаты, чтобы не подрались, не видит. Нет, он не боится! Просто у Дазая и правда тепло под одеялом. А ещё он знает много сказок, даже классические французские, и если он не шумит и не пакостничает, то его приятно слушать.       Пока лицо трогать не начнёт, оправдываясь тем, что у Чуи щеки милые, а значит, просятся потрогать. Там уже и крики, и драки, и Куникида, как и взрослые, как и другие дети, внимание не обращают. Если влезть, то хуже будет. Сейчас устанут и вместе сядут на скамейку есть моти. А потом, может, и пазлы тихо пособирают.       — Что ты делаешь? — спросил Доппо, глядя, как Накахара фотографирует абсолютно все в группе.       — Рыба заболела, — отвечает Чуя, очень бережно обращаясь с телефоном, — и сказал, что ему будет плохо. А так хорошо.       Куникида кивает головой. Очевидно, даже если Дазай болеет, то Накахару никто в покое не оставит.       А вот если заболеет Чуя, то Осаму приведет за шкирку Верлен, что-то мелодично причитая о том, что Мори слишком много позволяет своему сыну.       — Но Чуя чихает! — возмущается Осаму, когда Доппо пытается заставить снять того ботинки и отпустить штанину Поля, — Как он без меня будет? Он маленький, а если сильно чихнет и его ветром подхватит? И улетит? А второго такого Чуи нет!       Но Верлен непреклонен. Его выходки Осаму не берут. Потом уже через часа два Кое сжалится над ребёнком и заберёт его, говоря, что купит что-то из фруктов и они зайдут к Накахаре в гости.       Куникида сочувствует Верлену, кажется, он так и не понял каким образом Дазай проникает в его дом незамеченным.       Озаки, кажется, совершенно не чувствует угрызения совести.       — Ах, вы про небольшой шрам у Чуи-куна на плече, — влезла Коё в разговор воспитателей, — Не напоминайте об этом только Полю.       Чуе тогда не было и года, Верлен, которому с трудом дали опеку над ребёнком, буквально не спускал малыша с рук. Коё пришлось три дня уговаривать его на совместную фотосессию. Дазаю девять месяцев. Чуе — шесть. Мори в восторге кружится вокруг очарованной детской непосредственности. Чуя, оказавшись вдали от отца, замер и принялся подозрительно озираться. А Дазай… Дазай, глядя на него, улыбается и заваливается на бок, а потом на Чую. Улыбнулся детской счастливой улыбкой, пухлыми щечками, заглядывает в голубые глаза и…       — Нет, Дазай, не кусай!       Кое покачала головой.       — У детей тонкая кожа, а Дазай вцепился слишком сильно, — Озаки говорила спокойно, совершенно не обращая внимание на реакцию воспитателей, — Верлен грозился никогда больше не открыть нам двери. Сказал, что вообще убедится, чтобы нас депортировали из Франции и запретили въезд.       — А Накахара опять укусил Дазая-куна! — ябедничает кто-то из детей, — Так нельзя! Дазаю-куну же больно!       Куникида смотрит на Осаму, которому, что угодно, но не больно от такой мести. Выдыхает.       — Иди есть, — говорит он девочке, — Иди-иди.       Дазай явно не даёт этой девочке покоя. Белокурая с серыми глазами и двумя тонкими косичками. Она ревниво поглядывает на компанию рыжего и шатена, а через неделю кидает в Чую мячиком и заявляет:       — А моя мама говорит, что ты приёмный! Что твои родители тебя не любили! — обычно Чуя довольно легко разбирался с нападками, но в этот раз замер. Замер, потому что бросились на него со словами и бросилась девочка. А девочек, как и Осаму, бить нельзя, — А сейчас у тебя ненастоящие родители!       Куникида собирался вмешаться. Он воспитатель и должен пресекать такие вещи. Все же они и собрались здесь для этого: чтобы учить детей взаимодействовать в социуме.       — Замолчи, — Осаму подошёл к ней резко, почти вплотную, холодно приказывая, — у Чуи настоящие родители, потому что они его любят. А у твоих презерватив порвался! Они тебя даже не хотели!       Девочка выглядела ошарашено. Явно такого не ожидала. Хотя никто и не ожидает, что мальчик, который тебе симпатичен, скажет непонятное слово «пре-зер-ва-тив». Как и не ожидали воспитатели.       — Молодец, Дазай, — смеётся Хироцу, — не все взрослые его без запинок произносят.       Видя, что ситуация не на её стороне, девочка заплакала. А за ней и ещё несколько напуганных тоном кареглазого детей.       А вот Осаму не выглядел как тот, кто виновен в случившемся. Он только глянул на рыжего и, убедившись, что тот смотрит на него, схватил за руку:       — Пойдём, мы не доиграли.       Чуя до конца дня был как в воду опущенный. Что не говори, а слышать подобное обидно. Тем более ребёнку. Когда Верлен и Артюр, что обычно забирают сына вместе, пришли за ним, то Чуя как-то ожил. Просто обнял их, не упоминая о случившемся. Счастливо улыбнулся, возвращая себе рыжее очарование.       А потом поцеловал Дазая в щеку.       — Чуя, нет-нет-нет, — запричитал Поль, — тут так не делают. Милый, не делают…       — Делают! — вторил ему Осаму, который никогда не выглядел таким счастливым, — А можно в другую?! Так положено!       Но Верлен не дал сыну ничего сообразить, подхватил на руки, да так и вышел.       Дазая забрали позже, но до того момента каждый знал, что:       — А меня Чуя поцеловал! Вот сюда! — он сокровенно показывал на щёку, а затем на губы, — А в следующий раз вот сюда поцелует. Как взрослые!       И Доппо был бы рад посмеяться, согласиться, сказать, что зубная фея существует, и что на конце радуги можно найти единорога, но вот незадача… Через шестнадцать лет он каким-то чудом был приглашён на свадьбу.