кто дал право этому сыну умалишенной бляди открывать рот?

***

мои руки трясутся от боли, снова принимаю наркотик, будто бы сладкий наркоз, тебе не спасти меня больше. твои шипы меня колят, твои шипы меня колят, твоё притяжение давит. тебе нравится, когда мне больно.

      дисбаланс, поток спутанных звуков. череп до отказа набит белым шумом, что заглушает в мозге любые процессы, мысли, элементарно дезориентирует функцию адекватного отражения реальности: акуму точно поместили в призму. в каскаде замешательства он старается произнести что-то осмысленное, но вместо этого с уст срывается лишь болезненный стон. а внутренность головы дёрут пульсации, как розги.       будто издалека, откуда-то с другого конца червоточины, до парня долетают фрагменты чьей-то встревоженной речи: — да здесь крови, нахуй, больше, чем в красное воскресенье в питере видели!       сережа чувствует, как его скул, что пылали от подскочившей температуры, коснулись чужие ладони, с неиссякаемой аккуратностью придерживая и параллельно ватным диском утирая кровавые дорожки, бегущие с носа. он силится открыть глаза, но веки назло стали свинцовыми, и из-под густых ресниц получилось только смутно узреть силуэт друга и его черно-красный сплит. — очухался?.. блять, я микрофон не выключил! на, зажми пока.. — курсед сунул в руку акумы ватку и спешно метнулся к монитору, планируя выключить одну аудиоаппаратуру, в итоге останавливает прямую трансляцию на твиче вообще, не прощаясь со зрителями.       возвратившись, он бережно убирает с лица приятеля его ниспадающие угольные локоны и затем закупоривает кровотечение ватным тампоном. оно, чересчур сильное, не на шутку напугало кира, в особенности, когда алая жидкость буквально брызнула на подсвеченную клавиатуру с носа сережи. тот тут же закрылся рукой, за чем для него последовало головокружение, гадкий тремор конечностей, продолжающийся по сей момент, и потеря сознания. — ты как? — курсед дотрагивается до щёки друга и глядит в его воспалённые пепельно-серые глаза; а тот, разбитый, мёртвым грузом лежит в игровом кресле и вскидывает взор в ответ, тратя последнюю энергию на это действие. — хуево, — прохрипел акума, разговаривая одной носоглоткой и практически не шевеля губами. мимические мышцы словно атрофировались. — ты, конечно, говорил, что нехорошо себя чувствуешь, но я не думал, что... — махнул рукою. — если кровь не перестанет идти, я вызываю скорую. постримили, называется. камера ещё какое-то время включена была, пока я тут, как ошпаренный, носился вокруг тебя. предполагаю, некоторые особо одарённые уже запечатлели это в пидорском контексте.       кир плюхнулся на кровать относительно напротив друга и обратил внимание на запачканную мелкими бордовыми капельками кофту того, хотя полчаса назад это полосатое кимоно было идеально чистым. с досадой вздохнул. — бедолага, ну. с утра бледный фосфорически ходил, а сейчас весь кровавый сидишь. вон, размазал по щекам, как сперму. блять, да что ж ты как.. немощный...       он вскакивает, в тот же миг оказывается около сережи, у которого сквозь вату уже просачивалась кровь и стекала ко рту, чуть ли не провоцируя рвотный позыв; и торопится заменить её. — бля, извини, я... — акума попытался закрыться, перехватить чужую юркую руку своей, дрожащей и ослабевшей, что, очевидно, не увенчалось успехом. — не переживай, — курсед невозмутимо выкидывает использованные медицинские средства куда-то на пол, хотя целился в урну. — у тебя лонгслив в пятнах теперь. ты давай, это, останавливай кровоизлияние своё, иначе тебя придётся госпитализировать. — я люблю тебя. — я тебя тоже, серёж. пошли умоемся.       скорую вызвать пришлось.

***