кто дал право этому сыну умалишенной бляди открывать рот?

***

      — обними меня, блять.       кир распахивает веки так резко, словно не упивался крепким сладким сном момент назад. спросонья глаза будто залиты каким-нибудь вазелином, закупорившим зрение. парень в спешке моргает, возвращая себе способность видеть, и нерасторопно поворачивается лицом к источнику просьбы. дымка сна не позволяет голове трезво соображать, а любое движение даётся с чудовищной тяжестью. — что? — с ленцой тянет курсед, глядя в темноту и стараясь отыскать в ней серые глаза друга. он так любил этот бесцветный оттенок, что готов был бы, наверное, отдать всецело свою чахоточно-бледную плоть обладателю этих радужек, лишь бы ему позволили насмотреться на них вдоволь.       в ответ раздался только расстроенный вздох и шуршание простыней, что свидетельствовало о том, что сережа отвернулся к стене. — да бля-я, чего ты хотел? я не услышал, — чуть громче вопрошает кир и слабо толкает ладошкой приятеля в спину, надеясь на ответную реплику; тот раздражённо фыркает. ну, неужели зря разбудил?       прохладно, потому что кто-то оставил на ночь окно открытым. за пределами одеяла конечности обдает мерзким морозцем, поэтому парни стремятся сохранить уют, кутаясь в плотный теплоизолирующий материал. на самом деле, курсед бы сейчас преспокойно и равнодушно, как истинный стоик, снова уснул, во сне срывая цветы блаженства и вкушая взглядом комплекцию двумерной девушки, догола раздетой. но заместо этого он глядел в тёмную материю, пустоту, в полости которой разливалось единственное — тяжёлое дыхание акумы. и тень ревущего автомобильного мотора где-то вдалеке.       сережа вновь шелохнулся, не произнёс ни слова. курсед демонстративно громко набрал воздуха в лёгкие и придвинулся ближе к другу, упиваясь взором в полосатый лонгслив того. он коснулся носом чужой спины, быстро провел им выше, дойдя до уровня шеи, где кожа не была сокрыта тканью. о, здесь приглушенно веяло гелем для душа с маслом манго и бергамота. акума крупно вздрогнул от неожиданности. — скажи, ну, — кир бурчит в шею. — обними меня, заебал, — отрезает сережа так, точно просит кого-то заткнуться, зашить рот подручными инструментами, хотя смысл фразы диаметрально иной. он, субтильный и нежный, кажется, заставил кусок мяса в груди трепетать. — а куда ты кота дел? — он на полу. не хочу поднимать.       до шеи едва ощутимо дотрагиваются губы курседа, что даёт возможность тому почувствовать мелкие мурашки, рассыпанные по всему периметру и парализовавшие акуму. сон того улетучился, как метан, а сердце забилось в истерике, как нимфоманка.       кир обвивает рукою торс приятеля, осторожно прижимаясь всем корпусом тела. тихо сопит пару мгновений и после, оставив на горячей коже сережи мягкий поцелуй, на выдохе бормочет: — сладких снов, солнце, — и выпадает из бдения. а другой безумно робеет перед тем, как чужая ладонь своим теплом буквально выжигает дыру в его кофте.

***