Дух

Кажется, у меня депрессия. Вряд ли у меня может быть депрессия, у меня ведь нет гормонов и всей этой лабуды, я просто пустой дух, который научился у людей складывать слова. Возможно, я слишком многому у них научился, проникся идеями гуманизма и безграничной ценности каждой конкретной жизни. Раньше, на заре эпох я творил такое, отчего у современного человека бы волосы встали дыбом. А тогда было просто… никак, нормально. Да, люди всё усложняют и усложняются сами, теперь у них эта психология и уже совсем другой уровень осознания добра и зла. А что я? Ничего не предпринимаю. Даже не знаю, сколько прошло времени, день или неделя. Раны на моём парне почти зажили, но лежать на спине он всё ещё не может. Больше ничего не меняется. Внезапно слышу отчётливый зов совсем рядом. Женщина! Эврика! Касаюсь её сознания смело, я ведь мечтал об этом. И буря отчаяния мне только на руку, мы быстрее сойдёмся — она нуждается в поддержке, мечтает о чуде. Я проскальзываю легко, но отчего-то ещё цепляюсь за своего парня. Молодая, здоровая женщина, и она – как открытая книга, вся на ладони. Я легко читаю её. Мы возле церкви, я слышу звон колоколов, он отдаётся эхом в её голове и дарит надежду. Что-то подсказывает притормозить. Прислушиваюсь. Ей нужно не утешение, не ментальный друг, она ищет ребёнка… умоляет моего парня помолиться за дочь. Пропавшая дочь это плохо. Если девочка не найдётся, я обречён на годы стенаний. Я хотел познать материнскую любовь, но не это… А дочь не найдется, мать знает об этом. Похоже, полиция уже ищет тело. Нафиг, ломлюсь обратно к своему парню. К облегчению, он впускает, уже привык к моему присутствию. Я снова замираю, лишь наблюдаю одним «глазом», как он пытается утешать несчастную мать. А я трус… Но что я могу? Я не святой дух. Совсем не святой. Я старый грязный извращенец потрёпанный жизнью. Я могу сделать из бедной матери развязную шлюху, но не могу вернуть её дочь и не могу унять её боль, я лишь растворюсь в ней. Я упустил шанс. Мой парень опять не выходит из монастыря. Я устал сдерживать себя. Я хочу жить, чувствовать хоть что-то, но только не ненависть к себе. Даже если я заслужил. И я снова слышу зов. Тот же зов матери, но в нём ещё больше отчаяния и горечи. Я опять без труда читаю её, едва прикоснувшись, даже не покидая своего парня. Похоже, нашли тело её дочери. Изувеченное. Мы у стен монастыря, видимо, она попросила о личной встрече с моим парнем. Теперь она попросит его помолиться о душе дочери? Я чувствую её облегчение. Что мой парень сказал? Что девочка в раю? Что Бог забрал её к себе, перед смертью позволив какому-то выродку поиздеваться над ребёнком? Я в ярости. Я ненавижу их всех. Они заслужили. Я не могу ненавидеть. Эмоции, видимо, принадлежат парню, но они захлестывают меня. Нет, я хочу слышать, что мой святоша, который даёт ебать себя в жопу привязанным к распятью, говорит убитой горем матери. Я будто ощущаю одновременно и её и его. Пытаюсь отстранится хотя бы от неё. И проникаю глубже в него. Пару секунд свыкаюсь с ощущениями... Фон ненависти падает, сейчас мы даже не ненавидим себя. Да неужели! У нас ведь тут миссия! Бесит! Мать рыдает у нас на груди, и мы нежно её обнимаем. Мы сопереживаем утрате. Мы прижимаем её к груди и шепчем слова утешения — божественный бред. Нам тоже больно. Но не так больно, по сравнению с тем, когда нас истязали, и это бесит. Он меня бесит, наше божественное лицемерие! Я хочу это остановить. Ему есть за что себя ненавидеть, хотя бы за то, что испортил мне жизнь. Или ещё нет? Прямо сейчас я ещё могу выбраться, я ещё не ощущаю его тело. Но он ведь не даст мне нормального шанса. Я обречён. Я тоже ненавижу его! Напомню ему, кто он есть. Лезу ментальными щупальцами ему в пах и буквально вздрачиваю, заставляя прижаться к женском телу. Выходит забавно. Он в панике. Ещё с минуту пытается бороться со мной, но затем бежит… Так, стоп. Это я зря. В психушку я не хочу. Стоп. И зачем я это сделал? Вопрос приходит слишком поздно. Я поддался его эмоциям, его самобичеванию, а возможно, просто хотел остановить поток ощущений. Я не знаю. Пытаюсь успокоить парня, но не очень выходит. Это, наверное, хорошо, я ещё не слился с ним. Или слился? Я не чувствую тела, не вижу, но ощущаю сырость. Возможно, это ментальное ощущение… но отчего-то мне кажется мы идём в подвал, мы идём к Лиа. Нет! — Стой, не надо! — ору. Он слышит и замирает. Пытается понять. Я голос в его голове. Будет лучше, если он решит, что внутренний. Я шепчу тихо и вкрадчиво: — Не надо, пожалуйста. — Кто ты? Или что? — спрашивает мысленно. Знает, что услышу? У меня на секунду пропадает дар речи. С такой лёгкостью меня ещё не принимали. — Просто бесплотный дух. Прости, это я виноват. Я вызвал стояк. — Я знаю. Знает? Это странно… Я даже теряюсь. А он вопрошает: — Что тебе от меня нужно? Я приободряюсь: — Я оставлю тебя. Только доставь меня к людям. Мне нужен носитель. Я будто бы вижу свет, кажется, парень смотрит в окно и твёрдо решает: — Нет. Я не могу так поступить с людьми. — Я не бес… Я… — стону. А он опять смотрит в темноту, в ту сторону, где Лиа, я чувствую это. — Не ходи туда. Это не искупление. Она просто использует тебя. — Она? — Он. Святой отец, твой. Он просто ебёт тебя, неужели не ясно? — Отец, — повторяет парень. — Бог создал мужчину по образу и подобию своему, да? — Мне чудится в словах сарказм, но он добавляет: — Троица: Отец, сын и… святой дух — это «она»? — Ты… — Слов нет! — Ты хоть соображаешь, что этот извращенец пытается трахнуть Христа. И это никакое не искупление, не обряд единения или что он тебе наплёл. И тогда, по твоей же логике, вместе со мной, нас теперь четверо, это уже не троица. — Ты демон, — заключает он. — Значит, не хочешь наказания? Боишься боли? Он прибавляет шаг, а я проваливаюсь в вакуум. Он своей волей вытолкнул меня из сознания. Как он это сделал? Такого со мной ещё не было. Похоже, парень не так прост. Мелькает мысль, что я уже давно слился с ним, что это он манипулирует мной, а я просто боюсь признать этот факт. Он впускает меня в тело в тот момент, когда «отец» привязывает нашу левую руку скотчем к руке мраморного Христа. Левая уже крепко прикручена и нам приходится стоять на цыпочках, чтобы не вывернуть плечи. Кроме того, у нас чем-то перетянут член, и я ощущаю там застой крови. Если он разбухнет, будет более чем неприятно. Всё — теперь очевидно, я слилися с телом… Но ощущения странные, будто парень стоит у меня за спиной и всё контролирует. — Лиа? — выдыхаю вслух с надеждой глядя в лицо небритого мужика. Тот смотрит на меня и меняется, черты становятся мягче: — Ра… — в глазах будто мелькает нежность, но тут же сменяется презрением, — как тебя угораздило? — Тоже самое хотел бы спросить, — огрызаюсь. Она кривится: — Это мой выбор. Я обречённо вздыхаю: — К сожалению, не могу похвастаться тем же. — Ох, мой бедный Ра… — мужик протягивает лапищу и гладит меня по щеке. Я закрываю глаза и пытаюсь представить нас с Лиа в других телах, в другой обстановке. Но сложно забыть тот факт, что я стою нагишом на носочках, привязанный к каменному Христу, и в паху уже гудит подступающая боль. — Лиа, умоляю, отпусти меня… — Он сам пришёл, — напоминает она. — Но тут я, Лиа. — Ты хоть знаешь, почему? — продолжает она. — Знаешь, что он сделал, Ра? Давай, Крис, скажи ему. Крис… Имя парня словно сильнее сближает с ним. Шепчу: — Это я. Я заставил его. — Ты заставил его трахнуть мать? Меня, нас обоих, пронзает новая волна отвращения к себе. Крис из-за моей спины будто подаётся вперёд, вытесняя меня. Он зажмуривает глаза и сжимает зубы, говорить я больше не могу. Вздрагиваю от резкого звука. Лиа ножом разрезает скотч, и я валюсь на пол. Крис корчится от ненависти к себе, но я выползаю из-под его тени. Я себя калечить не хочу. Беру контроль над телом, пытаюсь стянуть херотень с нашего члена. Пальцы, конечно, не слушаются, я не могу управлять такой мелкой моторикой. Мысленно сжимаю горло Криса и внушаю ему необходимость освободится. Он повинуется. Член, блин, уже нездорового цвета и теперь нас накрывает боль. Я почти теряю сознание, а парень держится, хоть бы что. Лиа стоит спиной, смотрит в никуда. Мы одеваемся, и я подталкиваю Криса подойти к ней. Крис сам, без принуждения, словно отступает за спину и я снова обретаю власть над речью: — Лиа, что случилось? У тебя ведь всё получилось. Женщины свободны, у них равные права! Почему ты здесь? — Равные права? — Она резко оборачивается, и я вижу перекошенное злостью лицо мужика. — В Британии медперсоналу запретили называть рожениц матерями. Какая разница, кто рожает «родитель один» или «родитель два»! Вот и всё равенство. Всё, чего я добилась. Больше ничего не изменилось. — Она встряхивает руками, указывая на Криса. Мы инстинктивно отшатываемся: — И ты решила наказать мужчин? Лиа, опомнись, взгляни вокруг! Всё изменилось. Женщины имеют права, могут свободно себя выражать. Она с силой зажмуривается и дёргает головой совершенно по-женски: — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Лиа. — Снова шагаю к ней. Она взмахивает рукой: — Иди. И не появляйся тут. Если не понравилось… — Она указывает на мраморное распятие. Мне не понравилось... Мы пятимся к выходу и потом стремительно мчимся наверх, на улицу, на свежий воздух. Вдыхаем полной грудью. Крис весь оставшийся день упрямо молчит. Я тоже молчу. Нам тяжело. В мыслях Криса ловлю тени Лиа и, видимо, себя. Никаких суждений, он, похоже, не выносит, просто строит свою картину мира, а я пытаюсь восстановить свою. Мы бесконечно подметаем полы в тёмных коридорах, и я постепенно смиряюсь со своей участью и пытаюсь расслабиться. В конце концов, я снова живу, снова вижу и чувствую тело. Если отрешиться от боли в паху и сосредоточится на ритмичном однообразном движении мышц, то можно получить удовольствие. Меня восхищает биология, сама жизнь, даже черви. Жизнь это движение, воплощение стремлений материи. Даже примитивное осязание мира это уже феерично. Но природа придумала зрение, вкус и запах, и всё это мне доступно сейчас. А человеческое тело прекрасно, я люблю его. Меня восхищает механика его движений, выверенное строение мышц и скелета. И всё это живо, уязвимо и недолговечно. Бесспорно, мне жаль, если это тело всю жизнь будет прозябать вот так… оно требует заботы, заслуживает нежности и удовольствий. Уж точно не наказаний и истязаний — этого я больше не допущу, теперь оно и моё тоже. — Ты не можешь выбраться, да? — неожиданно вопрошает Крис про себя, замерев, и будто прислушивается к своим ощущениям, ко мне. — Теперь нет. Я с тобой навсегда, — вздыхаю бесцветно. Он кивает и входит в часовню на вечернюю молитву, а меня вышибает в вакуум. Больше не чувствую и не вижу ничего. Чёрт, как он делает это? Возвращаюсь в тело, только когда Крис начинает засыпать. В его голове уже почти пусто, а измотанное работой уставшее тело всё ещё напряжено, будто бы Крис ждёт чего-то неприятного. — Как ты делаешь это? — шепчу. — Как подавляешь меня? — Просто. Практика осознанности. Ясно, мы, видимо, хотим всё контролировать. И внеплановые эррекции нас бесят, за это мы себя наказываем. Вряд ли это объяснение, скорее цепочку причинно-следственных связей, следует развернуть, но сейчас я просто злюсь. Я пропустил этап развития человечества и появление вот таких практик, а теперь торчу в монастыре с парнем, который не любит наше тело и саму жизнь. Я имею право злиться, несмотря на то, что у меня нет своих гормонов. Пусть тоже позлится… Про эрекции я всё же молчу: — А осознавать потребности тела твоя практика не учит? Чувство, будто меня сдавливает тисками и вот-вот опять вышвырнет, я цепляюсь и спешно добавляю: — Расслабляться хотя бы? Напряжение ты не осознаёшь? Отпускает чуток. Крис обращает на меня внутренний взор, будто ощупывает им, осознаёт моё присутствие, но не сопротивляется, а пытается расслабиться. У него не очень выходит. Я осторожно разворачиваюсь, расползаюсь по мышцам, мягко выталкивая напряжение. Крис поддаётся, отступает, и я с благодарностью кайфую, ощущая, как расслабляется тело, и кровь по нему бежит легче и веселее. Я позабочусь о нём, нам нужен отдых и здоровый сон. Обволакиваю угасающее сознание Криса и увлекаю в собственные воспоминания. Выбираю приятное и нейтральное: я новорожденный оленёнок, только встал на ноги и учусь пользоваться непослушным телом, а мать заботливо вылизывает меня, лишая при этом шаткого равновесия. Я неуклюже переставляю ноги и удивлённо смотрю на чудесный мир, вспыхнувший вокруг сотнями красок. Я быстро учусь пользоваться новым телом и уже вскоре наслаждаюсь им, прыгая среди высокой травы. Я беззаботен и счастлив. Утром Крис просыпается в неге, но она длится ровно одно мгновение, пока он продирает глаза и осознаёт себя. Я сжимаюсь, уступая его железной воле. Всё же приятно вновь ощутить силу мышц и движения. Я, ощущая тотальный контроль Криса, тихо молчу, решив постигать смирение, раз уж снова оказался в монастыре. Выбраться отсюда даже и не мечтаю и на спасительную благодать вряд ли можно надеяться. Лишь бы Крис меня не отрубал. Я снова живу. Чувствую прикосновение к коже воды, когда мы умываемся. Крис, потакая моему порыву, вновь ополаскивает лицо, и я безмерно ему благодарен. Не уверен, но мне кажется, он чувствует это, будто прислушивается ко мне и изучает. Пусть. Самому интересно, куда это нас приведёт. Крис останавливается перед входом в часовню, и я, вспомнив, как это было вчера, всхлипываю: — Не надо. Я не помешаю. Он задумывается, но потом кивает и входит. Пока он талдычит молитвы, понимаю, что он не верит в Бога и не из-за меня или Лиа. Он тут не ради веры, а ради отречения. Не знаю, что для меня хуже, но вспоминаю, что с тех пор, как я слился с ним, его ещё не посещали мысли о суициде. Возможно, я их надумал сам, или он всё же поддаётся моему влиянию? Я молчу. Мы снова метём полы, я постигаю смирение. Особенно важно это становится в купальне, когда Крис дерёт нашу кожу жёсткой щёткой. Я, конечно, слышал, что в чистом теле – чистый дух, но, блин, там ещё было и про здоровый, а это истязание. У нас и так член до сих пор болит… Я терплю. Лучше это, чем если он пойдёт к Лиа.