Превращение крови

Вот уже полчаса как они летали вокруг колец, пытаясь забить голы друг другу или поймать снитч, и за все это время Гарри ни разу не вспомнил про то, что даже квиддич перестал ему нравиться так, как раньше. Казалось бы, наоборот, будучи олицетворением всего магического, что было в мире, квиддич напомнил ему о том, как когда-то он любил летать, как любил слушать ветер, завывающий в ушах, и, самое главное, он вспомнил о том, что мир еще, на самом деле, полнится маленькими волшебными задачками, которые можно себе ставить и которыми можно украшать свою жизнь — как вот, например, это кипучее желание сжать ладонь вокруг трепещущего золотистого малыша-снитча. Может быть, и правда, не стоит так уж все усложнять? Может быть, нужно быть проще? Драко вот, вообще, не усложнял. Он со всей силы саданул битой по коричневому, мерзко хихикающему бладжеру, и Гарри едва увернулся. — Ой, — сказал он, делая невинное лицо и большие глаза, — прости меня, Поттер, я не хотел. Гарри хмыкнул, не поверив ни единому слову. — Мы скрутим его, Гарри, — к нему подлетела Джинни, кивая на Драко, и на мгновение ее улыбка осветила хмурое свинцовое небо лучом солнца, — в тебе я ни на минуту не сомневаюсь, дорогой. А этот, — она презрительно кивнула на Малфоя, — брехливый пес только лает, не кусает. — Мы будем играть или будем болтать? — мимо них стрелой пронесся Малфой-старший, и Гарри с Джинни немного снесло в сторону из-за воронки ветра, которую он создал вокруг них, — уже 80-60 в нашу пользу. — Джинни, — скомандовал Гарри, незаметно пожав ее мягкую руку, чтобы она поняла: он ее услышал и благодарен, — я отвлеку Малфоев, а ты крепко держи квоффл и лети к кольцу забивать. Ее лицо просияло от удовольствия. Вот Гарри и стал самим собой: уверенным в себе, ловким, быстрым, сильным: ему всегда становилось комфортно в своей шкуре, когда он оказывался на метле. Так, может быть, квиддич — решение проблемы, может быть, он сможет вернуть свою душу, если начнет с тела? И, кто знает, может быть, так оно и было, потому что в тот момент, когда в котелке Джинни варилось зелье из розовых мечтаний, Гарри как раз был максимально собран и ему удалось увидеть, как прямо за левым ухом Малфоя золотым проблеском сверкнул снитч — а Драко даже не заметил. Что ж, все складывалось просто прекрасно, просто замечательно. Оставалось лишь одно: совершить отвлекающий маневр, — и мысленно соединив в равнобедренный треугольник две точки пространства, на которых находились Малфои, с тем местоположением, на котором находился он сам, Гарри бросился вниз за ненастоящим снитчем, как за своей потерянной душой. И его расчет оказался верным. Противники не подумали хорошенько над тем, а что же на самом деле происходит, — впрочем, за какими приспешниками Волан-де-Морта не водилось этого грешка, — и слепо кинулись преследовать Гарри, поверив в то, что он обнаружил золотой трепещущий комочек где-то у земли. А когда все стало более или менее понятно, было уже поздно. Едва успев разлететься в разные стороны секунды за две до столкновения с землей, Малфои потеряли несколько драгоценных мгновений, и именно их-то Гарри и хватило для того, чтобы выйти из штопора и взмыть в воздух - туда, где за спиной Драко, по его предположениям, чуть ранее блеснул крылышками шаловливый снитч. С веранды донеслось приглушенное ветром, испуганное восклицание Нарциссы, которая наблюдала за матчем с бокальчиком горячительного и теперь выронила его из рук. Но домовики, собравшиеся на крыше особняка, разразились бурной овацией. — Гарри, Гарри Поттер! Гарри, Гарри Поттер! — кричали они складно, очень напоминая ему своим ритмичным скандированием знаменитую магловскую песенку We Will Rock You. Он бросил взгляд на крышу. Какими бы лапами они не были, ему сейчас было не до них. Снитч не проглядывался, но Гарри быстро это пережил. За три последних года, что он не садился на метлу, все внутри у него как будто бы немножко заржавело: выиграть матч вот так вот сразу было бы сродни чуду. Наслаждаясь ветром, который весело и ретиво задувал ему в лицо и уши, словно добрый товарищ, Гарри пригнулся к метле и, зная, что на него смотрят, но не обращая на это ровным счетом никакого внимания, набрал высоту и сделал 360-градусный оборот вокруг своей оси. На мгновение тяжелая земля под ним перевернулась — легко, будто пушинка, и он увидел небо, а потом небо и земля снова поменялись местами, и все стало, как прежде. — Открылся! — закричал он, с высоким углом наклона облетая кольца чужой команды. Он планировал поймать квоффл, который в одно из колец метко запульнула его жена — и поймал, и снова перекинул ей, — 70-80, йииииихаааа! Недовольно вякнул пролетающий мимо Гарри бладжер, это со злости его пустил в своего противника Малфой. Но это был еще не конец, игра продолжалась. Люциус махнул хвостом метлы на крутом тормозном ходу, подлетел к сыну и что-то сказал ему, фланируя над его ухом. И, зная Малфоев, Гарри почувствовал, как много он сейчас готов отдать просто за то, чтобы понять, что они замышляют, но, в общем-то, долго ждать ответа на свой вопрос ему не пришлось. Сразу после этого небольшого совещания они разлетелись в стороны, как огни фейерверков, и начали охоту за Джинни. Его жена, выходя из крутого виража после гола, в этот момент облетала поле по кругу, снова стремительно приближаясь к кольцам противника, и даже в эту опасную минуту Гарри не мог не залюбоваться изящной ловкостью, с которой она взяла чуть вверх, осознав, что будет погоня. Иголочка нехорошего предчувствия впервые кольнула его сердце: а могут ли они ее не пощадить? Надо отдать им должное, маневр они придумали отличный, просто отличный. Ведь теперь, беспокоясь за Джинни, он точно не сможет сконцентрироваться на поисках снитча. А там было, за что беспокоиться. Они уже летели рядом с ней, Люциус - справа, Драко - слева, и все трое с огромной скоростью направлялись к кольцам Малфоев, рискуя столкнуться с ними напрямую через десять секунд, девять, восемь…. Гарри испугало выражение лица Драко, потому что он тянул руку, чтобы скинуть Джинни с метлы и помешать ей забить гол. Нет, он несерьезно, он не может серьезно относиться к этому, те времена, когда игра была больше чем игра, остались в прошлом. Ведь те времена остались в прошлом? В надежде перехватить у нее квоффл и тем самым спасти ворота соперников от гола, а саму Джинни от разъяренного Малфоя, Гарри стремительно подлетел к ним снизу и закричал: — Кидай квоффл вниз, Джин! Просто пусть летит вниз! — и она поняла его, умница такая, благодаря ли своему спортивному таланту или невероятному чутью, и доверилась ему, и с легкостью отпустила квоффл, который он перехватил, когда Драко, наконец, отдернул от Джинни свою загребущую лапу, и направил метлу в одно из колец. Всем троим как раз хватило секунды, чтобы выбрать себе по кольцу и пролететь ворота насквозь - внизу что-то ухнуло, кажется, это был общий восторженный окрик домовиков. Джинни была спасена. Не особенно замечая, что происходит со всем внешним миром, как бывало всегда, когда его полностью захватывал квиддич, Гарри стремительно облетел ворота снизу, держа квоффл под мышкой, и, когда перед воротами не оказалось ни одного из Малфоев, под ликующие вопли снизу, закинул мяч в чужое кольцо как бы снизу вверх. 80-80. И тут Драко увидел снитч. Гарри понял это даже не по снитчу, который сам он еще, в общем-то, и не приметил, но скорее, по лицу Драко, которое исказилось, стало совсем детским, напомнив ему все те матчи, что они играли друг против друга в Хогвартсе много лет назад. На этом лице было написано мучительное желание заполучить что-то бесконечно дорогое, что-то, может быть, гораздо большее, чем просто снитч, - не снитч, а долгожданную победу над стародавним соперником, которому везло гораздо чаще. Скрывать было больше нечего, по какой-то странной звенящей паузе, которая повисла на поле между игроками, да и внизу среди зрителей, как-то сразу стало ясно, что все понимают, где скрывается золотой озорник. Ветер рвал полы мантий на части, и Гарри выкинул вперед руку, готовясь к финальному рывку. Они с Малфоем кинулись к лохматой верхушке огненно-рыжего каштана почти одновременно: мячик ловко прятался в ветках дерева, которое по цвету напоминало его собственную золотистую кожу. Но в этот раз Малфою, наконец, и правда повезло. Он взглянул туда, где был снитч, как раз тогда, когда снитч махал крылышками, радуясь тому, что так удачно укрылся на самом видном месте. Хотя, конечно, оказалось, что не очень-то удачно, и Гарри в пылу погони успел даже где-то подумать о том, что снитчу неплохо бы, в целом, пройти пару-тройку уроков по повышению квалификации. Но тут ему на хвост присел Люциус Малфой, и его настроение резко изменилось. Этот человек больше не считал нужным притворяться: сейчас, когда они были в игре, на поверхность вышли все его истинные чувства, Люциусу очевидно хотелось поквитаться. Гарри бросил на него взгляд через плечо, и, ему показалось, что из холодных голубых глаз на него полыхнуло ледяным огнем. Слева подлетел и потянулся к карману за палочкой Малфой, или Гарри показалось, что потянулся, - все, что произошло дальше как бы разделилось на две реальности, и он отключился от той, первой, в которой заставлял себя жить все последние годы, и вернулся туда, где была настоящая жизнь. Сейчас Малфой достанет палочку и произнесет заклинание… Авада Кедавра - Гарри почувствовал его появление даже прежде, чем он попал в поле его зрения: по холодному кипятку, которым взорвался шрам. Волан-де-Морт плыл по воздуху, как дым по ветру, и его змеиное лицо светилось в холодном серебристом свете сентябрьского дня. Все было так, как в тот день, когда погибла Букля, когда не стало профессора Грюма, и они с Хагридом неслись на мотоцикле в Нору, отбиваясь от зеленых всполохов, которые летели им в спину. Волан-де-Морт собирался ударить. А потом снова был осенний день в большом загородном доме людей с таким же болезненным прошлым, как у него, и было лицо Джинни, смотрящее с укором. Нет, Джинни, слегка постаревшая, но все еще такая красивая, была его единственной правдой, и он должен к ней вернуться, он должен вернуться к ней и ради нее, а Волан-де-Морта нет, его нет уже много лет, и это просто Малфои гонятся вместе с ним за снитчем, и они давно отплатили за свое темное прошлое - просто Малфои, а не пожиратели смерти, которые хотят его убить. Гарри пришел в себя на земле, когда Драко кричал от восторга, потому что в его руках был зажат снитч. — А? Я сделал тебя, Поттер! Я сделал тебя! А! Ведь я же говорил, что я сделаю его, отец? — он то смотрел на растерянного Гарри, забавным образом, видимо, ожидая одобрения от него, то на Люциуса, который стоял на земле, отбросив метлу, и пристально наблюдал за происходящим. Люциус неудачно приземлился, потому что кисть его правой руки была вся в крови, и при виде его крови внутри у Гарри на секундочку снова все заходило ходуном: кровь, словно живая, расползалась по жилистым пальцам Малфоя-старшего, покрывала въевшиеся в кожу чернила вытатуированных колец, смешивалась с землей на внешней стороне ладони, увлажняла черный рукав мантии. И его сын был рядом. Как тогда. Больше двадцати лет назад, ранним майским утром в Хогвартсе. Как тогда. — Все в порядке, Поттер? — спросил Люциус, его лицо не отразило ни гнева, ни радости, и тут же стало легче, и жгут, как бы стянувший легкие, отпустил — неужели почудилось? Но ведь он только что видел эти глаза, он только что видел, и в них плясало знакомое ледяное пламя. — Да, — Гарри кивнул Малфою-старшему, и секундой позже, не больше, на мертвом лице Люциуса полыхнула трещина холодной понимающей усмешки. — Это всего лишь кровь, Поттер, — он как-то понял, как-то узнал и хотел, видимо, добавить еще что-то, что-то насмешливое, но увидел Джинни, которая подлетела совсем близко к ним, и усмешка в уголках его глаз погасла. Да так резко, что Гарри заметил и удивился. Что-то странное, подумал он, пытаясь разгадать секрет такой резкой перемены, сжал зубы и с необъяснимой тоской, которая легла на душу тяжелым камнем, подумал: не смотри на нее. Не смей смотреть на нее этим тягуче-плавящим, сверлящим пространство взглядом - как если бы Малфой-старший мог причинить ей боль одним тем, что смотрел, или, чего хуже, уже причинил. А Джинни и правду стремительно приближалась к Гарри. И хотя у нее был огорченный вид, она, кажется, ничего не заметила, она не поняла, что у него был очередной приступ, а это хорошо, очень хорошо. Гарри выдохнул с облегчением, мысленно похвалил себя за то, что в этот раз справился сам, благодаря силе воли, или, может быть, квиддичу, который вернул его к жизни - кто знает. Он еще не понял, но уже понял, что это возможно. Он понял, что справляться со всем этим ужасом — возможно. А это главное. Оставалось теперь только стереть из памяти взгляд Люциуса, заставить себя забыть, как он смотрел на напряженные плечи и позвонки Джинни, проглядывающие сквозь мантию, когда она подлетала к ним на метле - выкинуть из головы то, как откровенно он любовался вместе с Гарри медно-рыжей плавящейся в сентябрьском солнечном свете волной волос, которая манила дотронуться до себя, утонуть в запахе весенней поляны, и клубничного пирога, и забыть обо всем, - и он дотронется, и он забудет. Поэтому когда вечером после ужина они поблагодарили Малфоев и отправились в свою спальню, Гарри терпеливо дождался, пока Джинни закончит чистить зубы, залезет в их прохладную кровать - и медленно, очень медленно, как бы задавая ей вопрос, поддел кончиком пальца тонкую лямку ее пенюара, дотронулся горячими губами до косточки на ее бархатистом медовом плече. Когда она перевела на него свои грустные глаза, в которых было что-то. До мочки уха - когда она ответила на его прикосновение с выдохом, обхватывая ладонью за шею, притягивая к себе его губы, прикрывая глаза, видимо, ошарашенная, изумленная и благодарная, втягивающая его в себя, в эту свою привычную магию, о которой он забыл - как он мог забыть… И Гарри резко перевернул ее на живот, запустил жадную руку прямо под нее, потянулся к ложбинке между бедер, а потом еще ниже. И еще ниже. Ее пронзила дрожь страстного узнавания, которая тут же передалась ему. Она нетерпеливо повернулась к нему лицом — у нее были обветренные губы, обведенные красным ободом, и он легко сломил этот тонкий податливый барьер, этот барьер ни о чем, ворвался огненным всполохом внутрь, пока она несколько разболтанным движением вскидывала руку к его шее, подставляя под его всепоглощающие ладони всю себя, всю свою кожу, все свои веснушки; она тянулась к нему всем своим существом, но когда Гарри вынырнул на мгновение из этого моря расплавленной нежности и непреодолимой, известной всем и каждому тяги одной души к другой, одного тела к другому, его окатил холод. Потому что на секунду, всего на секунду, ему показалось, что это не она, а какая-то другая Джинни. Было в ее длинном загорелом теле что-то бесконечно распутное, что-то, что его привлекало порой в других женщинах и чего не было в ней, а теперь вот появилось, и у него загудело в ушах, потому что это было страшно. Потому что это было здорово. Потому что в доме Малфоев в ней как будто бы проснулось то, что всегда дремало, и Гарри коснулся ее рта: сначала легонько, невесомо, а потом жадно, быстро, впитывая в себя ее, но ощущая вкус какой-то странной, непознанной магии. С солоноватым привкусом крови на языке.

***

На следующее утро зашли в столовую всем скопом, довольные собой, вчерашним матчем по квиддичу и даже соперничеством друг с другом. Домовые эльфы Малфоев, стараясь услужить знаменитым гостям, нанесли на стол круассанов с разнообразными начинками, сыры, апельсиновый сок, бананы, блинчики, овсянку, кофе, смузи, остатки печеных яблок со вчера, яичницу, омлет, джем, мед, и когда Джинни с Гарри с удивлением уставились на этот пир горой, Нарцисса едко улыбнулась. — Похоже, годовой запас — все, да, Глоттл? — она обернулась к домовому эльфу, который жался к стене, смотрел на гостей в немом восторге и моргал медленно, словно пьяный, — ты оставил хоть что-то для своих хозяев? Вот что мы будем есть завтра с утра? — Вчера, миссис Малфой, не успели закупиться, миссис Малфой, сегодня закупились. Она сделала строгое лицо, не разобрав ни слова из того, что он сказал: — Понимаешь ты хоть, как сильно порой раздражает угодничество? А как же любовь к себе, а самоуважение? А как же Школа Домашнего Эльфа, в конце концов? Вас там разве не учили чувству собственного достоинства? Джинни радостно засмеялась, причем, совершенно не к месту, — и Гарри кинул на нее удивленный, озадаченный взгляд. — Ну, будьте к нему добрее, Нарцисса, — поспешно поправилась она, — он же все-таки от всей души, я думаю? Да, Глоттл? Спасибо. Нарцисса окинула Джинни очень женским, очень внимательным взглядом и ничего не сказала. Но на ее губах сверкнула сардоническая усмешка, потому что по лицу своей гостьи она прочитала все, как по открытой книге. По Джинни было видно, что она сегодня очень счастлива и готова обнять весь мир - хоть всех домовых эльфов этого мира вместе взятых, если понадобится. Она светилась и тянулась к Гарри, как ласковый котенок, находя поводы дотронуться до него то тут то там, в попытке снова ощутить дрожащую тонкую ниточку волшебной связи, которая образовалась между ними этой ночью снова. Она была полна собой и им, она смеялась шуткам и шутила сама, она зевала и думала, что хотела только одного - опять упасть в кровать и заснуть. Но вместе с теплым живым существом, что поселилось внутри нее после этой ночи, ее волновал и привкус странного возбуждения, которому она еще не решалась дать имя и которое пронзило ее легким уколом, едва стало понятно, что отец Драко на завтрак не придет. — А где отец? — спросил Малфой-младший, намазывая мед на блинчик, и когда его мать, видимо, не желая вдаваться в детали при чужих, ответила просто, что он уехал по делам, Джинни сказала себе, что рада этому. А внезапное волнение, охватившее ее при мысли о том, что он может быть в опасности, судя по изменившемуся выражению лица его сына, приписала причинам элементарной заботы о старом знакомом. Нет, хорошо даже, что он не пришел. Отлично. Прекрасно. Потому что она просто хотела видеть его, чтобы понять, а не заставит ли он ее, в конце концов, отрезать волосы. Но раз его нет и волосы целые, на нет и суда нет. — Кстати, Драко, — сказал Гарри, отпивая из высокого ребристого стакана с апельсиновым соком, — я вот только одно хочу спросить: мне показалось, или ты вчера Джинни чуть с метлы не сбросил? — Ты края знай, — Драко поперхнулся блинчиком и кивнул на свою мать, — ты мне прямо за моим столом дерзишь. — Я это делаю, потому что вчера ты поставил под угрозу жизнь моей жены. Простите за дерзость, миссис Малфой, но разве я не прав? — Признай свою ошибку, Драко, — проговорила Нарцисса со странным напором, и не в первый раз за этот уикенд Джинни изумилась переменам, которые произошли в этой женщине. Может быть, она под заклятием Империус, и заколдовали ее для своего удобства отец и сын? — В пылу момента я, бывает, перегибаю, — Драко с мрачным видом посмотрел на Джинни: — прости, Уизли, но кому как не тебе знать, что квиддич — просто игра… — Меня зовут Джинни, Драко, и теперь я Джинни Поттер. — Ты для меня всегда будешь Уизли, - пожал плечами Малфой, посмотрел на Гарри и усмехнулся: — прости, Поттер… Но что бы такое ответить на это откровенное хамство, Гарри придумать уже не успел, потому что за стеной заохали домовики. — Мистер Малфой!.. О, нет, мистер Малфой!... Н-нет… нет! Четверо опытных волшебников, четверо старых знакомцев и товарищей по общей травме, молча переглянулись, и в следующую секунду стол, ломившийся от яств и угощений, опустел - потому что первым из столовой с ее высокими окнами и жемчужно-серыми стенами вылетел Драко. За ним последовала мать. А Гарри с Джинни, которые прошли через массу приключений вместе, приглашать дважды было, разумеется, не нужно. Заглянув в узкое окно, под порывом ветра мотнулась лохматая верхушка дуба, но смотреть в столовой было уже не на кого. Люциус трансгрессировал в свой кабинет. Нарцисса опытным движением руки открыла секретер, и из него ей на ладони выпала волшебная палочка. Это было первое, что увидела Джинни. А второе, что она увидела, было то, что она потом хотела развидеть еще очень много лет. Уперев ладони в края деревянного стола, отец Драко смотрел в пол, и с его тела, с его лица, и рук на этот самый пол тяжелыми, вязкими каплями стекала пурпурно-серебристая кровь, потихоньку заливая собой яркую, зеленую плитку. Его волосы спутались и совсем почернели, грязная мантия валялась рядом, вместе с белой майкой в пятнах, которую он с себя стащил, чтобы было легче лечить раны. Плечи, грудь и живот Люциуса пестрели глубокими багряными полосками, которыми кто-то словно швырнул в его тело, послав с десяток заклинаний. Джинни качнулась на пятках, почувствов, что ей к горлу подкатывает дурнота. В таком состоянии было непонятно, почему он еще жил и, вообще, держался на ногах. А потом она поняла, почему - и подняла на него изменившийся взгляд: это была все та же магия, которая позволила ему очистить этот дом, и изменить местный ландшафт, и сохранить рассудок после нескольких лет, проведенных в Азкабане. Магия, которой ее никогда не учили ни в Хогвартсе, ни дома, и которая сейчас помогала ему выжить. Он поморщился от боли, когда Нарцисса дотронулась до него палочкой, и машинально положил руку на предмет, который стоял с ним рядом на столе. Джинни перевела взгляд на его кисть, залитую кровью, и на тот предмет, на который попала его кровь. Это была чаша, заполненная грязными перламутровыми шариками, и даже через илистую грязь, которая их облепила, было видно, что в сердцевинке каждого из шариков как будто бы собралась сконцентрированная жизнь, освещающая комнату ощутимым теплым светом. От чаши исходила какая-то странная энергия жизни, чаша как бы обладала живой силой и перетягивала все внимание на себя, несмотря даже на все происходящее с Люциусом. Так вот, за чем он отлучался, подумала Джинни, вот ради чего рисковал жизнью, это было очевидно. Вот только что за магия скрывается в этих малышах, она понятия не имела. Заклинания, которые бормотала Нарцисса, а тут нужны были десятки заклинаний, начали действововать, и кожа Люциуса стала очищаться, а кровь исчезать, и его кожа обнажила то, что так умело скрыла кровь: дюжину старых шрамов, изрывших его тело, и дюжину татуировок… Конечно. Азкабан… Он, кажется, провел в нем не один год. Но тот, другой рисунок, который, как Джинни хорошо знала, он сделал не в Азкабане, все еще виднелся на его левой руке, никуда не пропал, притянул к себе ее взгляд, заставил сердце дрогнуть от воспоминаний. Даже если Люциус и умел совершать заклинания, способные свести черную метку, он предпочел этого не делать, выбрал оставить ее на своей руке, - в память ли о прошлом, или по какой-то другой причине, но это был очевидный вызов всем канонам, которые установились в обществе после смерти Волан-де-Морта, и для Джинни черная метка на его руке стала столкновением с реальностью, от которой она бежала все это время. Но пора признать: вот она правда, единственная и неизбежная - они в доме пожирателя смерти, - и он опасен, как никто другой, как сильный и непонятный зверь, долгое время проживший в Запретном Лесу - так что же они еще здесь делают? — У него черная метка, — прошептала она, поворачиваясь к Гарри. Она почувствовала, как ноги ее подкашиваются, и он, стоявший все это время рядом с ней — как же здорово, что он всегда был рядом, когда был нужен — подхватил ее под руки. — Джин? Тебе плохо? Я держу тебя. Пойдем. Обняв Гарри за пояс, Джинни повернулась к двери и медленно направилась вместе с ним на выход из кабинета, когда что-то сильное, манящее взглянуть на себя, как та чаша с перламутровой магией, заставило ее оглянуться снова. Люциус поднял глаза от пола, замутненные от боли, бессмысленные глаза. Его взгляд c трудом нашел ее, остановился на ней, и в этом взгляде промелькнуло что-то, что она едва ли смогла бы понять, потому что никогда никому не проигрывала: там был стыд сильного человека за свое поражение, там была огромная усталость от необходимости притворяться кем-то, кем он не являлся, и желание сдаться на милость этих страшных ран. Но больше всего в его взгляде было того, что так тронуло Джинни еще днем ранее — грустной насмешки над ней, над всей этой ситуацией, в целом, и, главное, над самим собой. Только теперь она поняла природу этой насмешки. Он презирал себя. За то, в кого он превратился, за то, в кого его превратила новая жизнь по новым законам, за то, что вот так вот существовать ему нужно было еще сколько? Может быть, лет двадцать? И, на миг представив себе все эти длинные унылые годы, которые ему предстояли, Джинни не смогла не ужаснуться вместе с ним.