Превращение крови

Солнце заливало красным светом гостиную, где они сидели, дожидаясь, пока Нарцисса и Драко наколдуют Люциусу жизнь. Уикенд заканчивался. К концу подходил этот долгий день. Совершенно точно не такой, каким он себе его представлял еще двадцать четыре часа назад, когда они с Джинни ехали сюда через всю Англию под проливным ливнем, на магловском автомобиле. Когда строили планы о том, как будут контрабандой, чуть ли не нелегально, переправлять тортлнэк из коттеджа Долгопупсов в поместье Малфоев — придумывать, что бы такое потом с ним сделать, и, может быть, даже немного рисковать. Хотя бы чуть-чуть. Ведь, кто знает, а не опечатало ли уже Министерство эти бочки? А не следило ли Министерство за каждым шагом Малфоев? И вот они с Джинни снова были вдвоем в огромном пустом доме, наедине друг с другом, а если точнее втроем — потому что эта тишина в ее глазах, которую почти можно было потрогать кончиками пальцев, такая ощутимая, эта знакомая тишина тоже была с ними. Незаметно вошла в комнату, огляделась по сторонам, подсела сначала на диван к Гарри, а потом заползла под кожу к Джинни. И Джинни пустила ее в себя, как в открытую дверь, и теперь вот с отсутствующим видом то и дело докасалась кончиками пальцев до виниловой пластинки Ry X, совершенно не прислушиваясь к его Bad Love. А ведь он специально долго копался в музыке Малфоев, как идиот, пытался выбрать хоть что-то, что бы ей понравилось, нашел индитронику. Но — тщетно: вежливая улыбка на влажных губах, далекие, очень далекие отсюда, карие глаза, — ее не интересовало ничего магловское. Точнее сказать, он боялся, что ее не интересовало, вообще, ничего. Это были опасные мысли, которые могли привести неизвестно к чему, поэтому Гарри прикрыл глаза, вспомнил запах ее кудрявых волос, которые она теперь собрала в пушистую, расхристанную волну автоматической продолговатой заколкой. Запах ее волос неизменно сводил с ума, и вот опять свел его с ума этой ночью. Он загляделся на ее белую, словно вылепленную из мрамора спину, которую усыпали веснушки. Джинни надела открытое шерстяное платье красного цвета, которое ей очень шло и которое ей связала ее мама. Но порой он забывал, за что любил Джинни. Он же любил ее, так? Он любил ее. Безмерно любил: вообще и этой ночью. Этой ночью они занимались любовью, и это было потрясающе. Он знал, что ей понравилось, так же, как ему — это просто не могло не понравиться — потому что утром она же была вся такая алая, горячая, такая невообразимая, господи боже, что даже Малфой заметил, выйдя из спальни отца за каким-то зельем, подошел, с легким прищуром глядя на него, на Гарри, своими голубыми глазами. — А не поделишься ли секретом, Поттер, что она вся так сияет? Что было ночью? Хорошо ее отымел? — А ну заткнись, — спокойно, чуть не по привычке осадил его Гарри. И когда Малфой вздернул свою светлую бровь так, как если бы не было на свете для него ничего проще и привычней, чем затевать с ним ссору, Гарри подумал: а ведь и правда, для него не было ничего проще. Ничего привычней. Но только не сегодня, только не сейчас, не в эту минуту, когда между ним и Джинни произошло что-то такое волшебное, что все еще было так легко разрушить, как хрупкий дом, который они только начали отстраивать заново. Сегодня нельзя было позволять Малфою превращать это в обыкновенную пошлость. — Ну, и как все прошло на новом месте? На новом месте новые позы? — Тебя касается? — хотелось дать отпор, хотелось выпустить наружу пружину горячего внутреннего напряжения, которая крутилась в вареве его тела и души вот уже не первый день, не первый месяц, царапала ребра, расплескивала кипяток по венам, — тебе-то что? — А то, что ты даже не знаешь, как тебе повезло, Поттер. Ты же понятия не имеешь и, как всегда, воспринимаешь все, блядь, как должное, да? И тут он понял, и злость, как горячий воздух из проколотого воздушного шара, стала постепенно испаряться. Гарри поднял голову, посмотрел на Малфоя внимательным взглядом. Что-то очень знакомое исказило черты его лица. Боль, это же была порченая, Малфоевская, но боль — конечно! Астория! Жены Малфоя, Астории, не стало чуть больше года назад из-за родового проклятья, которое наложил на одного из ее предков Гринграссов какой-то волшебник, и Гарри спросил себя, а год — это много или мало для того, чтобы забыть человека, которого любил? Забыть ту, с кем проводил ночи, много ночей подряд, ту единственную, которая дарила тебе чувство максимальной полноты жизни среди тех, кто не принимал тебя целиком и полностью, изгонял, отменял, запрещал, упекал в тюрьму? Как забавно все обернулось: поменялось местами хорошее и плохое, и теперь добрые волшебники запрещали злых, и запрещали довольно жестко. Но если у него, у Гарри, был иммунитет и Джинни, которая спасала его от кошмара темных воспоминаний, от кошмара собственной души, то Малфой был один. И, глядя сейчас на него, Гарри с новой благодарностью, накатывающей на сердце горячими, солеными волнами, думал о том, как ему повезло и как он, действительно, научился воспринимать все как должное. А ведь Драко прав. Они как-то выпутались. Он все еще жив, Джинни все еще жива. — Да нет. Я в курсе, как мне повезло, — сказал Гарри, а все-таки что-то в его душе еще мешало ему соскользнуть в ту пошлость, в которую толкал его Малфой. — А точно? Ты точно в курсе, Поттер? Тогда я повторяю свой вопрос: как все прошло? — Тебе и не снилось, — процедил сквозь зубы Гарри и только потом понял, что все-таки, наверное, соскользнул. А семь часов спустя в гостиной Малфоев он сидел на диване, кусал себе губы, потирал отросшую за сутки щетину и пытался разобраться в том, куда же делась красота этого волшебного утра. Всего семь часов вместе в одной гостиной, и вот он уже снова не может взглянуть на Джинни без того, чтобы не почувствовать этого своего всегдашнего раздражения. И сейчас, закупоренный в этом огромном доме, от нечего делать размышляя, взвешивая, сравнивая про себя одну Джинни с другой, он захлебывался от тоски и отчаянно скучал по девочке с огонечком внутри, которая всегда бросала вызов целому миру, подпаляя его своим чувством юмора; по девушке с острым язычком, которая первой поцеловала его так смело на шестом курсе после победы Гриффиндора в квиддиче. И не понимал ту женщину, которая была с ним рядом, вбирал себя глазами эту неизвестную ему Джинни, пусть и равнодушную ко всему, но такую распутную, такую свободную, какой она предстала ему этой ночью. — Тебе нравится музыка? — спросил он. Она безразлично кивнула и, словно кошка ноготочком, оцарапала его сердце этой своей маленькой вежливой ложью в очередной раз — но неужели она думает, что он не видит, неужели не понимает, что это только сильнее заводит его, и он только еще больше хочет обхватить руками эти ее бледные щеки, смять эти искусанные еще с прошлой ночи губы, и уже придать этому лицу хоть хоть какое-то выражение, заставить ее испытать хоть что-то. — Нравится. И музыка, и сама эта штука. Что Гермиона? Он посмотрел на экран новенького огромного айфона, на который ему рядами синих облачков приходили сообщения от министра магии и, по совместительству, такой же ценительницы всего магловского, как и он сам, Гермионы Грейнджер. Пожал плечами. — Говорит, надо сходить в архив Министерства Магии, узнать побольше про эти вот шарики у Малфоя в кабинете. — Ну, главное, чтоб они не оказались вагинальными, — пошутила Джинни, легко, как всегда, как всегда, остро. Секундочку, она что, пошутила? Гарри поднял на нее взгляд — нет, все верно, пошутила: ну, здравствуй, спящая красавица, очнулась от своей спячки? И он счастливо рассмеялся. — Если прямо серьезно, я думаю, нам нет смысла конспирироваться, — сказал он, глядя на нее блестящими глазами, думая о чем угодно, а о Малфое-старшем в последнюю очередь, — мы же можем спросить у него напрямую, когда он придет в себя. Так? — А он что-то долго, да? — Джинни слегка нахмурилась, но тут же вернула своему лицу обычное выражение, и Гарри, не понимая причины своего неудовольствия, мельком подумал, а уж не волнуется ли она ненароком за жизнь Люциуса на самом деле. Эта мысль его насмешила. Конечно, нет. Понятно, что они не желали ему зла, но сказать, что они желали ему добра, было сложно — тем более, не могла желать ему добра Джинни, которой Люциус в детстве подкинул дневник Реддла и тем самым подверг ее жизнь опасности. А она, кстати, взяла и вот так вот просто приехала в Малфой-Мэнор, его храбрая маленькая девочка. И подумав о том, что она пошла навстречу своим страхам ради него, Гарри почувствовал себя очень счастливым. И глупым. Потому что, как последний эгоист, притащил же ее сюда непонятно ради чего. Чтобы развеять скуку? А не лучше ли было бы уже оставить ее в покое? Может быть, ей ничего и не надо для счастья кроме этого своего места в спортивной газете, куда она ходит, по сути, общаться, и это ведь не так уж и плохо, по крайней мере, ей есть, куда ходить. Ее ритм жизни отлажен. Может быть, так оно и лучше, так оно и правильней: просто позволить ей печь эти ее клубничные пироги, позволить ей спокойно, без нервов, превращаться в миссис Уизли. Ну, нет, нет, ну, какая миссис Уизли. Гарри усмехнулся сам себе — он подумал о том, как Джинни его успокоила этой ночью, как привела в порядок развинтившиеся нервы. Ему казалось, достаточно было приложить ухо к ее груди и услышать биение ее сердца, и этот ритм один мог бы перезапустить весь его мир. Его пронзил укол нежности — вот. Нежность и была главной связующей цепью их отношений. Не пластинки, и уж конечно, не пироги с клубникой, а нежность, в которую он погружался, как в прохладное море после душного дня в пыльном, заполненном бумажной волокитой кабинете аврора всех авроров. Да, нежность, которая была ему необходима, как вода человеку, умирающему от жажды. И то, что он позволил себе об этом на какое-то время забыть, как последний дурак, целиком и полностью его вина. — Что ты, Гарри? Что за взгляд? У меня что, что-то с платьем? Хочешь воды? Хочешь выпить? А Гарри не хотел выпить. Отрицательно качал головой на каждую из этих ее бестолковых попыток угадать. Вот глупая, какая же она глупая. Чего он, действительно, сейчас хотел, так это — ее, всю, сразу, такую красивую, такую натянутую, как тугая драконья жила, хотел дотронуться до ее кожи, хотел почувствовать под своей ладонью, как сжимается от неудовлетворенного желания ее сердечная мышца, хотел, как ночью, стать причиной, по которой бы стало тяжелым и влажным ее дыхание, сбился бы его ритм. — Нет, — коротко и с нажимом сказал он. И не опустил взгляда, пристального, без улыбки, пока в легком прищуре ее карих глаз не вспыхнуло что-то, что, он увидел по ее лицу, она сразу же отмела — испуганная, маленькая птичка. Бедняжка. И эти ее плечи, и эти косточки — торчат. Так жалко. А все он. Все он. Намучил ее, должно быть, потому что что это сейчас было? Она ведь даже, судя по всему, не позволила себе поверить, принять такую простую вещь, что, может быть, впервые за сто лет в ее присутствии он не хотел напиться. Она должна поверить, должна принять. — Нет, я не хочу выпить, — сказал он с нажимом. И оттого, что эти слова сделали с ее лицом, всего за несколько секунд, буквально на его глазах, его пронзило волнение. Потому что-то в ней менялось, настойчиво затягивало в тягучий поток счастья, в эту захватывающую патоку любви, тепла и шоколада, как когда дементор убирался восвояси. Гарри с настойчивым любопытствам следил за изменениями в ее лице, и его сердце стучало. — Гарри? — Джинни сделала несмелый шаг, второй, а потом быстро-быстро подошла к нему, не боясь того, что сейчас кто-нибудь войдет, увидит, взяла его лицо в свои прохладные ладони, внимательно вгляделась в него, как будто изучая. И он закрыл глаза с тихим выдохом, потому что подушечки ее пальцев прочертили линии, он был уверен, оставили на его коже видимые, ощутимые следы от этой нежности, господи, сколько в ней было нежности, скользнули от скул и дальше к раковинам ушей, и дальше на затылок, и дальше она просто на мгновенье прижалась к нему всем своим теплым длинным телом, и вот тут к нему вернулось ощущение нормальности бытия. Вот тут — нет, нет, не отстраняйся. — Гарри, ты правда сейчас?.. Ты уверен, что хочешь?.. — Да, да… А потом она его поцеловала. Почему, подумал Гарри, почему она не сделала этого десять минут назад, вечность назад, почему позволила ему выскользнуть из их кровати месяцы назад и уйти куда-то в холодный мир к каким-то холодным людям? Ведь не было ничего правильнее, спасительнее, чем это: просто держать в своих объятиях, просто целовать в ответ, тонуть в волнах тепла, в рассыпающихся по гребням позвоночника горстях тока, который раскалывает надвое всю эту внутреннюю тоску, всю эту бесмысленность. Он отшвырнул телефон в сторону, и дорогущий магловский телефон свалился на пол, но Гарри было плевать. Лишь бы вот это не кончалось, лишь бы заглушать вот эту вечную звенящую пустоту, наполнять ее звуками, которые вырываются из ее рта под его губами, смотреть, как изменяется ее лицо под его ладонью. Чувствуешь? Наконец-то ты хоть что-то чувствуешь, да? И это делаю с тобой я. Гарри подхватил ее на руки, и они оба сделали несколько неловких шагов, как будто бы сметенные с ног невидимым ураганом, прижались к книжной полке, он чувствовал, как острый край полки впивается ей в кожу, прокручивается в кожу до крови под давлением тела. Он хотел быть этим углом, он хотел прокручиваться в нее под давлением своего желания, под давлением ее желания, чтобы она ощущала, чтобы кровила. Его ладонь горячей змеей проскользнула ей под платье, шершавый подушечкой большого пальца он поддел резинку ее трусиков, когда Джинни отстранилась. — Нет, Гарри, — шепнула в ухо, — мы в гостиной, сюда могут войти… А его же наоборот заводило, что они в гостиной и что сюда могут войти, поэтому он не смог ее послушаться. Просто не смог, потому что его уже вело по волнам странного шторма, и сила этого шторма пугала. Он должен был закончить это, должен был положить этому конец, иначе утонет лодка, утонет все — и как?... Как только она могла сейчас так отстраниться? Потому что Джинни отстранилась, когда он не услышал ее просьбы. Впервые на его памяти выставила свои коготочки против него, а потом выпустила наружу тишину, такую ощутимую, такую знакомую, такую страшную, что ему на какое-то мгновение показалось, будто его оглушили пыльным мешком по голове. И этот взгляд, странный взгляд. Она его отвела, лишь бы он не понял, лишь бы не успел рассмотреть что-то на дне этого карего мира, этого карего моря. В котором было полно загадок и водились какие-то монстры. Но она просто не поняла, что поздно. Что он уже заглянул, что он уже увидел. И там было так тихо, на этом дне, что он сам не понял, как отпрянул, как его отнесло в другой конец комнаты просто от того, как она на него посмотрела. Потому что быть рядом с ней, так хотеть ее, но ещё больше ненавидеть за этот холод, за этот поступок, за невозможность завершить то, что она сама же сейчас начала, было просто невозможно. Оба посмотрели на Нарциссу и Драко немного странными глазами, когда мать и сын вошли в гостиную. — Как Люциус? — спросила Джинни, не глядя на него. Только на Драко. Только на Нарциссу. — Скоро придет, расскажет, — ответила Нарцисса, — простите, что вам пришлось тут просидеть в одиночестве целый день. — Главное, что ему лучше, я так понял? — спросил Гарри, подходя к столику, на котором стояла бутылка с огневиски, его руки тряслись, но он все равно налил себе выпить, и плевать, что кто-нибудь мог заметить, как ему это было необходимо, плевать, что Джинни могла заметить, — легче же? —Да, благодарю вас, — сказала Нарцисса, и ее слова отдались в его звенящей, пустой голове эхом, пришлось посмаковать их на кончике языка, прежде чем он смог понять, о чем она вообще. О чем она вообще? А когда ему удалось привести в порядок мысли, когда огневиски стало действовать, он услышал, сначала словно издалека, а потом как бы все ближе и ближе, разговор Нарциссы и Джинни. — Я надеюсь, меня не будут допрашивать в моем же собственном доме, миссис Поттер? — говорила она, до ужаса напоминая себе прежнюю, в ее глазах горело пламя. — Я не хотела вас обидеть, — отвечала Джинни, — но вы же понимаете, что это вопрос совершенно естественный. Я не могла не спросить… — Если он захочет, он расскажет, — Нарцисса, казалось, немного успокоилась и тут же ринулась в ответную атаку, — скажите лучше, я правильно поняла, вы все собираетесь переправить в мой дом партию тортлнэка? Драко, милый, ты в своем ли уме, ты хоть помнишь еще, что на нас все смотрят? За нами наблюдают. Любимчику Министерства, мистеру Поттеру, его подружка-министр все спустит с рук, разумеется, а мы-то на условно-досрочном. Одно подозрительное происшествие, и твой отец в Азкабане. Ты этого хочешь? — Мама, ради Мерлина, успокойся, зачем так драматизировать? Мы же, по-моему, не в твоем театрально-терапевтическом кружке! Нарцисса хотела что-то ответить сыну, но вошел Люциус, поприветствовал всех, налил себе выпить, сел, и она сочла за лучшее промолчать, поджала губы, окинула мужа критическим взглядом, и, судя по выражению на ее лице, оказалась вполне довольна результатом. Гарри подумал, что в нем что-то изменилось — волосы. Они теперь были совсем короткими, как у маглов, и казались темнее, гораздо темнее. Были чуть ли не такого же цвета, как у него самого, у Гарри. Может быть, у темных волшебников так и происходит с возрастом, усмехнулся про себя он. Может быть, с возрастом они темнеют? — Что с вашими волосами, Малфой? — спросил он, покручивая в руках прохладный стакан с огневиски. — Я, можно сказать, потерял голову, — ответил Люциус, поднимая глаза, но не на него, но не на Гарри, — а вы плачете по волосам, Поттер. Гарри машинально проследил за этим его взглядом: странным, случайным взглядом, — который явно был предназначен не ему, и сердце захолонуло. Потому что хоть там, куда он и смотрел, никого сейчас и не было, там еще секундой ранее стояла Джинни. Джинни, которая теперь как-то странно жалась к высокому арочному окну, задумчиво массировала тонкими пальцами гусиную кожу на своих острых локтях и, опустив лицо к полу, не смотрела ни на кого. — И что это значит, позвольте спросить? — проговорил Гарри, пытаясь унять какой-то холодный и странный червячок на сердце. Знакомый, тошнотворный червячок. Что-то было не так: этот вызов в голосе Люциуса. Он еще не совсем понимал его причину, но уже хорошо ощущал этот вызов в интонациях вкрадчивого, тянущего слова голоса. Давала о себе знать наработанная долгими годами сноровка аврора, а она никогда не подводила. — Забавно, мистер Малфой, забавно, что проиграли мы, а волос пришлось лишиться вам. Она. Гарри вскинул на нее свой взгляд и не узнал. Она вступила с Малфоем в словесную перепалку, как всегда, по школьной привычке, старой, как мир, которая заставляла всех гриффиндорцев цапаться со всеми слизеринцами неважно, где: в стенах школы или за ее пределами, в детстве или во взрослой жизни. От сердца отлегло. Самое главное, хоть он и не одобрял этого, в ней проснулось желание вступиться за него, и это сработало, потому что теперь в ее лице было что-то, что он так жаждал увидеть, пытался извлечь из нее, подбирая один ключ за другим, как к шкатулке с секретным замочком, весь этот день, и у него не очень-то получалось — эмоции. Но странная, мелькнуло в голове у Гарри, какая же она все-таки странная. — Этому еще можно помочь, — спокойно отвечал Люциус. — О чем он говорит, Джинни? — Дело в том, что мы поспорили, дорогой, — быстро заговорила она, поднимая глаза и опуская их, сминая пальцы и как бы посмеиваясь, — перед игрой. Дурацкий спор, видишь ли, я в запале сказала, что отрежу Люциусу его длинные волосы магловскими ножницами, если их команда проиграет, а он сказал, что отрежет — мои, если проиграем мы. Магловскими ножницами. — Отец давно хотел постричься, Уизли, — Драко оторвался от пластинок, из которых выбирал, что бы поставить, и с кривой усмешечкой обернулся к Джинни, — и в любом случае отрезал бы их. Так что тебя надули. Впрочем, я не скажу, что удивлен, с твоими-то куриными мозгами. — Малфой, — с угрозой качнул головой Гарри, — даже не начинай. — Я думала, вы отрезали ваши волосы из-за швов, — тихо отвечала Джинни, глядя на Люциуса, — из-за того, что так легче наколдовывать на раны швы. — Так и было, — согласился Малфой-старший, и в гостиной на какое-то мгновение повисла тишина. — Джинни, мы же уже не маленькие, я не думаю, что тебе придется на самом деле отрезать волосы, я уверен, Люциус не станет тебя заставлять. — Ну, конечно, не стану, — сделав глоток огневиски, Малфой выдохнул. Он казался спокойным и даже где-то равнодушным, но, приглядевшись к его лицу повнимательней, Гарри решил, что, возможно, его раны все еще приносили ему значительный дискомфорт. А если подумать, да где он, вообще, нашел в себе силы встать и выйти? — мне просто показалось, что ей скучно, а это будет... — Что? Весело? Малфой пожал плечами. — Пусть решает сама. — Давайте сменим пластинку, — нервно попыталась отшутиться Нарцисса, — я не хочу ссориться. Люциус, ты ведь был в Лондоне. Ты купил Shaman's Harvest, как я и просила? — Вы серьезно хотите лишить мою жену волос, Люциус? — спросил Гарри, пропуская мимо ушей реплику Нарциссы, — нам что, по четырнадцать лет, чтобы заниматься всякими... — Какая разница, чего я хочу, — Люциус устало потер подушечками пальцев глаза, — я же сказал, я просто подумал, может быть, это то, чего она хочет. — Резать волосы со скуки? — Гарри посмотрел на Джинни, лицо у нее и правда было грустное, но она растерянно молчала, слушая их перебранку, и он со злостью подумал: "Развесились, ну, давай же, развеселись", — глупая причина, вам не кажется? — Вам нужна причина? Что ж, может быть, я хотел научить ее думать прежде, чем открывать рот. Гарри вздрогнул, словно Люциус хлыстнул его по спине оголенным электрическим проводом. — Возьмите свои слова обратно, — сказал он неуверенным голосом, еще более неуверенным оттого, что он знал за Джинни такой грешок. У нее был острый язык, это сделало ее классной журналисткой, но даже спустя много лет работы со словом она до сих пор любила отмочить какую-нибудь пенку прежде, чем хорошенько подумать. А ведь в чем-то Малфой попал точно в яблочко, и, к своему ужасу, чем больше Гарри чувствовал свою неправоту, тем сильнее распалялся, — вы при мне оскорбили мою жену. Повторяю, возьмите свои слова обратно. — Да нет, это вам и вашей жене нравится брать свои слова обратно, мистер Поттер, — тихо проговорил Люциус, но кровь отлила от его лица. — Гарри, — Джинни подошла к нему, коротко посмотрев на Люциуса, и не сразу, лишь после того, как положила прохладную, избавляющую от напряжения ладонь на его щеку, смогла заставить его перевести взгляд с Малфоя-старшего на себя, — ничего, это ничего, успокойся. Мы сдержим слово. — Джинни, милая, очнись, пожалуйста. Снейп не отнимет у Гриффиндора баллы! Мы давно не школьники. Мерлин! ты не обязана... — Гарри, не надо, — Джинни покачала головой. Что-то странное в ее лице, подумал он: Джинни, видимо, все никак не могла собраться с мыслями и переводила растерянный взгляд то на него, то на Люциуса, — потом же можно будет наколдовать волосы обратно, да, дорогой? — Конечно, можно, — согласился Люциус, сделав вид, что она обращается к нему; он усмехнулся, но глаза его не смеялись, — можно наколдовать обратно волосы, можно пообещать что-то и не выполнить, можно соврать и глазом не моргнуть, Гриффиндору все можно, а уж вам, Поттер, и подавно все всегда сходит с рук. Только я живу в другом мире и знаю, что значит отвечать за одно необдуманное слово, за один импульсивный поступок всю оставшуюся жизнь. И она тоже должна знать, — Малфой кивнул на Джинни, — она ведь не так хорошо защищена, как вы, и в один прекрасный день, если будет болтать всякую чушь в своих статейках, может потерять гораздо больше, чем волосы. Хотя, признаюсь, мне понятно, почему вам может быть их жаль. — Вам жить надоело? — процедил Гарри сквозь зубы. Перед глазами его вспыхнул давешний взгляд Малфоя, то, как он смотрел на Джинни, когда она подлетала к ним на своей метелке сразу после матча по квиддичу, и красная ржавчина ее волос слепила глаза. И ему. И Малфою. — Ну, допустим, надоело, — задумчиво проговорил Люциус, не пошевелив и пальцем, чтобы встать, — только вы-то что можете с этим поделать, Поттер? — Встаньте на ноги, — предложил Гарри, — и возьмите палочку. Вместо того, чтобы читать мне лекции. И посмотрим, что я смогу с этим поделать. В гостиной одновременно раздались два окрика. Нарцисса и Джинни заговорили что-то, обращаясь к своим мужьям, и на их лицах был написан ужас. — Гарри, — сказала Джинни, когда барабанный бой сердца стал затихать в его ушах, и он стал способен разбирать слова, — это все ерунда, господи, стоит ли этот человек того, чтобы злиться на него? — она обернулась к Люциусу, который смотрел на нее и на Гарри через плечо Нарциссы. — Почему он смотрит на тебя? Этот ублюдок постоянно смотрит на тебя. — Да? Я так не думаю. Тебе кажется. Гарри, ты хотел отправиться за тортлнеком. Может, вы с Драко отправитесь за тортлнеком? — И оставить тебя здесь одну с ним? — Посмотри на него, да он же еле на ногах стоит. Ну, что он может сделать? — Не знаю, постричь тебя для начала. С него не убудет. — Господи, ну, пострижет. Я сама хочу сдержать слово… — Он будет дотрагиваться до тебя. Я не допущу… — Гарри, тортлнек. — Я читаю вам лекцию со скуки, — проговорил Люциус, освобождаясь от ладони жены на своей щеке. Нарцисса подсела к нему на диванчик и все это время что-то горячо шептала, глядя ему в глаза, пока он не решил прекратить это одним-единственным жестом. Одним-единственным взглядом. В повисшей тишине, покалывающей кончики пальцев, настолько она была ощутима, Люциус поморщился от боли, встал с дивана, подошел к проигрывателю, нашел там какую-то пластинку, положил на нее иголочку, и комнату наполнили звуки Silent Voice группы Shaman’s Harvest. — Ты эту хотела, Нарцисса? — спросил он, обращаясь к жене, а потом снова повернулся к Гарри: — одно из последствий моих импульсивных поступков и моих необдуманных слов, — это, как ни странно, скука. Она заставляет меня говорить и делать вещи, которые заканчиваются вот так, — он неопределенно повел рукой, — но, думаю, вы меня понимаете. Скука же вам хорошо знакома, не правда ли? Забавно, что у меня и у вас одна проблема на финише, с учетом того, как по-разному мы начинали. Поэтому я и позволил вам приехать. Это была единственная причина, Поттер, — глаза его сверкнули, — скука, иначе ноги бы вашей не было в моем доме. Поэтому предлагаю больше не говорить разговоры, а развеять скуку. Вам нужен тортлнек или нет? Гарри смотрел на Люциуса и чувствовал, что в его глазах сейчас, должно быть, кипит холодная ярость. Но он даже не думал как-то маскироваться. С этим больным ублюдком было что-то не так, и его надо было приструнить, пока он не навредил Джинни. А Гарри подсказывала интуиция, которая никогда его не обманывала, что он может ей как-то навредить. Вот только как? Что у него было на уме? — Я никуда не пойду, — сказал он, — мне плевать на тортлнек. Мы собираем вещи и уезжаем сейчас же. — А как же Невилл? — проговорила Джинни, — Гарри, подумай про Невилла. Если министерство найдет тортлнек у Долгопупсов, у них возникнут проблемы с законом. — А то, что, в итоге, его обнаружат в доме нашей семьи, вас, миссис Поттер, разумеется, не волнует? — спросила Нарцисса. Выражение ее лица было каким-то и взволнованным и едким одновременно, — ага, вижу, что нет. — Согласитесь, вам нечего терять? — огрызнулась Джинни, и Гарри на секунду, всего на секунду снова почувствовал раздражение оттого, что Джинни опять сначала сказала, а потом подумала. Потому что после этой реплики жена Люциуса побелела и теперь выглядела так, будто ее ударили. — Нарцисса, — Гарри махнул рукой и хотел что-то добавить, но Нарцисса продолжила. — Я поняла, — проговорила она медленно, — а раз наша репутация напрочь испорчена, миссис Поттер, нам и нашей семье можно продолжать наносить вред, не так ли? — Да нет, я… простите… я имела в виду… — Отправляйтесь сейчас и доставьте мне бочки, — перебил ее Люциус властным тоном, который ставил точку на этой дискуссии, — Драко, проследи за тем, чтобы Поттер доставил нам все, что там есть. И позвольте мне самому позаботиться о том, что будет потом. Нарцисса посмотрела на него с усталым, умоляющим выражением на лице. — Люциус, ты же знаешь, я не выдержу, если снова… — Я знаю, — перебил он ее, видимо, не желая посвящать гостей в интимные подробности их личной жизни, — а теперь, Поттер, убирайтесь.