Превращение крови

И откуда только взялся такой сильный ветер? Дул целый божий день. Целый божий день высаживал ставни на высоких арочных окнах дома Малфоев, впечатывал ставни в белые стены, так что те под таким напором недовольно вздыхали облачками известняка. А ее с тех пор, как она увидела Люциуса, покрытого кровью, слегка подташнивало. Наверное, в последний раз Джинни видела столько крови на рассвете в Хогвартсе. Когда Гарри умер, а потом ожил. А потом они победили. И теперь у нее было такое ощущение, будто бы все вернулось на круги своя. Малфоя-старшего поймал Темный Лорд. И наказал за побег. И в пылу своей неистребимой ярости испорол сотней магических хлыстов, а, может быть, это именно так выглядели последствия множественного Круциатуса. Вот только Волан-де-Морт много лет мертв, так, кому и зачем понадобилось накладывать на Люциуса столько смертельно опасных заклинаний? Джинни встала с кровати и, чтобы хотя бы чуть-чуть отвлечься от тревоги, бесконечной тревоги, которая покалывала тело так ощутимо, будто бы тело опоясали тоненькие веревочки, стала ходить по их с Гарри спальне. Она не без труда воскресила в памяти череду аврорской хроники, которую пресса последние годы печатала то тут то там. Визенгамот жестоко преследовал волшебников, которые все еще пытались практиковать темные искусства. Но их оставалось совсем немного. Сообщения о кровавых стычках между темными и светлыми колдунами уже почти никогда даже и не появлялись. Добро победило Зло. Победило, как минимум, двадцать лет назад. Но тогда с кем же сражался Люциус и сражался, судя по всему, ожесточенно? Что должно было произойти и где он должен был побывать, чтобы столкнуться с таким уровнем сопротивления? Джинни подошла к окну и взглянула на лесок, который бежал от холма и рядом с домом, и в порыве вдохновения сворачивал в долину. Она так и видела, как Люциус стоял где-то неподалеку, и как стихийно, должно быть, работал его ум, пока он создавал всю эту красоту. И сейчас, поддаваясь сильному ветру, старые толстые дубы с жилистыми корнями и зеленой порослью на коре раскачивали сухими ветками, словно беспокоились за человека, который подарил им жизнь. Чувствуя, как ее слегка потряхивает от холода, Джинни быстро вышла из их с Гарри спальни и направилась в гостиную вниз. Почти все окна, что она проходила мимо, были распахнуты настежь, ставни стучали о стены. Ветер проламывал барьер из полузакрытых окон, вспенивал светлые занавески, врывался внутрь. Заставлял стекло бокалов, ожидающих, когда в них плеснут огневиски, опасно подрагивать. Ей и Гарри понадобилось часа полтора, чтобы вместе с домовиками пройти по огромному особняку Малфоев и закрыть все ставни. И она с удовольствием бросилась на борьбу с непогодой, окунулась в такое вот физически простое действие, чтобы просто прекратить разъедающее душу безделье, вынырнуть из странной тоски, которая буквально оседала на языке тяжелой горечью. А теперь вот ветер методично высаживал петли ставен по второму кругу, разрушая плоды их труда. Дом наполнил прежний сквозняк, прежний бой ставень, которые отталкивались от стен только затем, чтобы врезаться в них снова. И всякий раз вздрагивая, когда очередной порыв ветра наполнял дом громогласным боем, Джинни уже почти потеряла надежду согреться. Ломала пальцы в ладонях, чтобы разогнать кровь, массировала кожу на локтях и предплечьях. Но вот она вошла в гостиную, и от одного вида Гарри на душе стало легче. Все в нем было таким привычным, таким родным. А самое главное, что он читал. И казался спокойным. По сути, он был так спокоен, как может быть спокоен только человек, который понимает, что все не так уж и плохо. Или, может быть, уверен, что все будет хорошо. Надо узнать, машинально сказала она себе, надо узнать, что он думает про всю эту ситуацию с Люциусом. — Привет, милый. — Здравствуй, тебе получше? — Да, — Джинни подошла к бару и налила себе выпить. Поигрывая тонкими пальцами бокалом с огневиски, она дотронулась кончиком языка до обветренных губ и порадовалась, что переоделась в красное шерстяное платье, которое ей связала мама и которое она очень любила. А как было бы здорово надеть на себя тот теплый свитер! Она посмотрела на свитер из серой овечьей шерсти, который свисал со спинки кресла, почти касаясь рукавом пола. Соблазнял одним своим видом. Понятно же, чего стоила такая аристократическая простота, и, едва взглянув на свитер, Джинни сразу догадалась, кому он принадлежит. Ей было холодно, и острое желание взять эту чужую вещь, присвоить, заставило ее смутиться. Как если бы в одном том, что свитер так беззаботно лежал в гостиной, было что-то неправильное. Но вот под очередным порывом ветра он бесшумно, как змея, соскользнул на пол, и тут уж ей ничего не оставалось кроме как подойти. Дотронуться. Поднять с пола. И как только она дотронулась до него, навязчивое желание надеть его уже не оставляло. Более того, стало приносить странную, физически ощутимую боль — будто бы свитер должен был быть ее второй кожей, а теперь вот его у нее отняли. Так хотелось просто укутаться в теплую, согревающую косточки шерсть, залезть в шелковистые на ощупь рукава, обхватить себя ими, доставая до сжатых от холода лопаток, и согреваться, согреваться, согреваться. Пока токи тепла не прокатятся по телу и не дадут достаточно сил, чтобы вынырнуть на поверхность и снова погрузиться в окружающий мир. Холодный мир, охваченный ветром, как пламенем. Она отшатнулась от кресла. Подошла к большому зеркалу, чтобы заглянуть себе в глаза, найти в них что-то такое, что помогло бы разобраться. Когда в отражении зеркала за своим плечом Джинни увидела Гарри, который тоже смотрел на нее и, кажется, не узнавал. — Ты с кем переписываешься? — быстро спросила она, чтобы что-то спросить, и Гарри медленно встал с дивана, подошел к ней и положил руки ей на плечи. — Спустил с цепи одного хорошо знакомого тебе министра магии. — Науськал Гермиону на чашу с перламутром? — улыбнулась Джинни, — Поттеры-Малфои: пятнадцать-ноль. Люциус будет в бешенстве. Она специально использовала термин из неволшебного спорта, чтобы сделать Гарри приятно. Теннис был единственной магловской штукой, в которой она более или менее разбиралась. В конце концов, это был почти такой же спорт, как квиддич, и мячик в нем почти летал. Зеленые глаза Гарри блеснули за круглыми стеклами очков, он рассмеялся: он улыбался весь последний день. Он много улыбался. А он зарос за выходные, подумала Джинни, глядя на его щетинистое лицо, на черную размотавшуюся челку, прикрывающую шрам. Она почувствовала, что готова шутить сколько угодно дурацких шуточек просто чтобы видеть его таким. — Да, это будет интересно. — Так, что-то, в итоге, прояснилось? — Джинни вскинула голову. Она ощутила легкий приступ волнения, осознав, что вот, может быть, сейчас, наконец, узнает, а что же именно заставило Люциуса рискнуть утром своей жизнью, — что за чаша? Что за перламутр? — Думаю, Люциус сам все расскажет, — сказал Гарри, и глаза у Джинни блеснули, — расскажет, когда придет в себя. — Ты думаешь, он сегодня придет в себя? Тебе что-то сказал Драко? — А ты, что же, волнуешься за Люциуса? — Гарри положил горячую ладонь ей на живот, опустил лицо к жилке, которая быстро-быстро билась у нее под кожей шеи, и прижал к этой жилке губы, — волнуешься за Люциуса Малфоя, милая? За человека, который чуть не прикончил тебя в детстве? Да он же самый живучий подонок на свете. Самый живучий подонок на свете, машинально повторила про себя Джинни, и легкая волна мурашек пробежала по ее спине от затылка и до самого кончика позвоночника. Это было подтверждение. Подтверждение от лучшего аврора Британии. Чувствуя, как к ней возвращается ощущение легкости, щекочет косточки, пробегает по всему ее телу, она запрокинула голову и подставила Гарри свою шею. Подставила ему горячий ритм крови в венах, который нарастал, словно распространяющийся огонь, бился под кожей все сильнее. Гарри подхватил ее за талию, и, задохнувшись от этой резкой перемены, Джинни не сразу поняла, что они оказались у большой книжной полки, которая полностью занимала одну из стен гостиной. Острый угол полки вошел ей в спину, заставил выдохнуть от боли, но Гарри только сильнее зарылся в ее шею, только сильнее вдавил в мягкую кожу острый угол. Джинни видела его спину в отражении зеркала, которое занимало пол-стены напротив, она видела свое лицо. Гарри походил на зверя, которому нужно было получить от нее что-то: ее дыхание, ее тепло. А она была похожа на человека, который не может этого дать, который отдал уже все, что у него было. Ее сердце упало. У нее было не то лицо, которое она ожидала увидеть в своем отражении в такую минуту. Но ей было холодно, и ей было это нужно. Взгляд нашел и остановился на сером свитере, который лежал на кресле, и словно удар, на нее обрушилось горячая волна желания, подкатила к горлу, заставила захлебнуться, окунула замерзшие плечи в кипяток, свернулась в тугой узел внизу живота. Джинни погрузила червячки своих пальцев в густые волосы Гарри, позволяя им щекотать нервные окончания на внутренней стороне ладоней, закрыла глаза, чтобы не видеть спину в этом вечном коричневом пиджаке. А потом представила себе, что Гарри надел серый свитер. Представила израненные шрамами руки, сжимающие ее в объятиях, и запах вибрирующего парфюма, который исходил от теплой овечьей шерсти, когда она рискнула дотронуться до нее. Легкий выдох вырвался из ее рта прежде, чем она поняла это. И причиной был не Гарри. Она с ужасом подумала, что, если не считать их сегодняшней ночи, Гарри уже давно не был причиной. Редко когда был с ней нежен ради нее, всегда только для себя, чтобы раззадорить свое тело и подготовить ее. Их близость, как правило, в большей степени, походила на дуэль, на желание утвердить превосходство одного над другим. И, конечно, сейчас он снова побеждал. Побеждал он, а она снова лгала, что ей нравится его победа, которая вкручивалась в спину тупой болью. Но, Мерлин, почему она лгала ему? Почему не могла сказать, что ей не нравится ни его пиджак, ни эта полка? — Нет, Гарри, нет, — она отстранилась от него, глядя в его зеленые глаза своими темными, злыми глазами, и он нехотя отстранился от нее, отстранился не с первого раза, но зато когда увидел ее глаза, его будто бы ударило током. Он словно обжегся. Ага, понял, наконец, что мне больно, с каким-то злорадством подумала Джинни и тут же одернула себя, едва увидев, как огонек в его глазах угас и появился сумрак. Знакомый ей сумрак, всегда отделяющий ее от него, если она делала что-то для себя, делала то, что ему не нравилось и не совпадало с его ожиданиями. Вот и снова он эмоционально покинул тебя, подумала она, вместо того, чтобы остановиться и просто по-человечески понять, что он сам сделал не так. Как же ей это надоело. У него был темный взгляд, на дне которого сверкнула боль неутоленного желания, такая ощутимая боль, что почти передалась ей, и ее сердце екнуло. На мгновение стало его жаль. Но она отвела взгляд все равно и сделала глубокий выдох. Надо выбрать себя. Надо совершить над собой усилие и в первый раз в жизни выбрать себя, рискуя не понравиться, рискуя вызвать его гнев. Ну, ничего, пусть погневается. Кожа между лопаток неприятно саднила, и это было даже хорошо. Это напоминало о том, что она сделала все правильно. Все правильно. Ты все сделала правильно. Джинни подошла к креслу, на котором лежал овечий свитер и, не задумываясь, стараясь просто разрешить себе хотеть что-то и затем взять то, что она хочет, продела руки в широкие теплые рукава, обрушила волну тепла себе на голову, позволила мягкой шерсти лечь на открытую кожу спины, обняла себя за острые косточки плеч. Она была уверена, что ни Драко ни Нарцисса не будут против. Они наверняка и сами страдали от холода в их огромном, продуваемом насквозь доме. А вот, кстати, и они. — Как Люциус? — спросила Джинни, окидывая жену Малфоя-старшего внимательным взглядом, пока та входила в гостиную и потирала поясницу. На ней было длинное черное платье, и глаза смотрели устало. А ведь она немолода, подумала Джинни со странной болью в сердце и, как будто бы увидела что-то неприличное, быстро отвела глаза. Но тут ее взгляд упал на Гарри, и, Мерлин, уж лучше бы она продолжила разглядывать Нарциссу. Гарри выглядел хуже, чем Драко. Драко, по понятным причинам, казался более осунувшимся и усталым, чем обычно, но выражение лица Гарри на его фоне она бы описала как еще более изнеможенное. Ох, только бы он куксился не из-за меня, подумала Джинни, ощущая все большую вину за то, что расстроила Гарри. Только бы он куксился не из-за меня, и тут же с присущей себе честностью, она призналась себе, что, конечно же, именно из-за нее он и куксился. — Люциус будет жить, — проговорила Нарцисса, — а это главное. К сожалению, мы с Драко уже привыкли к таким вещам. Я думаю, он даже выйдет к вам через минуту. Простите, что вам пришлось тут просидеть в одиночестве целый день. — Значит, с ним все в порядке? Что с ним случилось? Почему такие ранения? — Это допрос? — Нарцисса изогнула бровь, видимо, не желая вдаваться в подробности, и подошла к высокому арочному окну. Толкнула ставню, чтобы впустить в комнату побольше света. Наблюдая за этим ровным порядком привычных действий, которые Нарцисса, видимо, совершала каждый день на протяжении многих лет, Джинни почувствовала неприятный укол раздражения. Будучи женой Люциуса, Нарцисса так спокойно чувствовала себя в гостиной этого богатого дома. Она так спокойно себя вела спустя целый день треволнений, потому что уже знала ответ, который не хотела давать Джинни. Она знала, что произошло с Люциусом и, вместо того, чтобы сразу успокоить ее, тянула. — Глоттл, принеси мне огневиски, пожалуйста. Впрочем, чему она удивляется? Разве не Нарцисса хозяйка Малфой-Мэнора? Разве это не ее гостиная, не ее мебель, не ее домовые эльфы, которые подносят ей ее огневиски? И не она ли жена Люциуса, чтобы решать нужно за него беспокоиться или нет? Да, она. Именно она. И все же вид Нарциссы, строгой, поджавшей губы, раздражал. И дело было даже не в том, что, как сказали бы в книгах, на ее лице лежала печать трагедии, которая произошла с ее мужем утром. Судя по ее спокойному лицу, все, кстати, похоже, очень даже неплохо закончилось. Тут было что-то другое, что-то новое, какая-то непонятно откуда выскочившая неприязнь. Она все еще была собой, ничего в ней с этого утра не поменялось, но почему-то в этот раз все эти ее маленькие идиосинкразии, все эти приказы домашним эльфам строгим голосом, и излишнее внимание к Драко, на которого она смотрела глазами беспокойной птицы, докасались до сердца, как до открытой раны. А тут еще, как назло, именно в эту минуту вошел Люциус и усилил ее волнение. Он явно только принял душ и теперь был коротко подстрижен, совершенно перестав походить на себя прежнего с этими его новыми, темно-черными волосами. Джинни не встречалась с подобной магией раньше и решила, что, видимо, кто-то бросил в него заклятием, которое влияло на какие-то психофизические процессы в организме. Меняло структуру физической оболочки. А, может быть, и душу. Он надел старые голубые джинсы с ремнем, белую потрепанную майку и выглядел бы, наверное, совсем почти как маггл, но в такой хорошо освещенной гостиной, как эта, черная метка, наравне с хвостами других татуировок на израненных шрамами руках, просматривалась особенно ясно. Джинни смущённо отвела от него глаза. А чего она, собственно, ожидала? Это она у него в гостях, а вот он у себя дома. Зачем ему что-то скрывать? Но, в целом, выглядел он, конечно, в миллион раз лучше, чем утром. Если бы не эти его совершенно больные, налитые кровью глаза голубого цвета, под которыми пролегла сетка багровых сосудов. Если бы не шрамы, испещрявшие четко прорисованный абрис заросшего подбородка. Особенно глубокий шрам бежал через его висок и левое ухо, спускался змеей к челюсти и уходил хвостом за шею. Но Люциус, похоже, не обращал на свои шрамы внимания. Он кинул на Джинни небрежный взгляд, на секунду задержался глазами на своем сером свитере, и сказал: — О, вам идет. Она посмотрела на него странными глазами. Она не понимала. Ей, правда, было сложно понять, как можно просто сказать “о, вам идет” после многочасовой агонии, после того отчаянного, откровенного взгляда, каким он мерил ее в своем кабинете, очевидно, о чем-то вымаливая, очевидно, готовясь к смерти. — Что с вашими волосами, Малфой? — спросил Гарри, — у брадобрея закончилась краска для волос? Люциус поднял глаза и медленно, как бы из глубины своего темного сердца, рассмеялся. Правда, смех причинил ему боль, потому что он тут же положил руку себе на ребро и поморщился. — Вы дрались с драконом за яйцо, Поттер, — сказал он, — а я за платиновый блонд. — С драконом? — выдохнула Джинни, и Люциус тут же перевел свои странные глаза на нее. От Джинни не ускользнуло, как быстро с его выражения лица исчез всякий намек на веселье, если он там, вообще, конечно, был. Люциус окинул ее каким-то темным, как бы ищущим чего-то взглядом, а потом вернул себе былое выражение. И Джинни окатило холодом, тяжелым холодом, которым веяло из его ледяных глаз и от которого сдавливало грудь, становилось не по себе. — Вы так говорите, миссис Поттер, будто в жизни нет вещей пострашней драконов, — усмехнулся он, разглядывая ее, такую смешную и такую глупую в этом его сером свитере, наслаждаясь возможностью подразнить ее, которую она же ему сама и дала, — а, между тем, вы сами вчера кидались кровожадными обещаниями, и я трепетал, право, больше, чем сегодня во время стычки с драконом. — О чем он говорит, Джинни? — с подозрением спросил Гарри. — Дело в том, что мы поспорили, дорогой, — быстро заговорила она, — перед игрой. Дурацкий спор, видишь ли, я в запале сказала, что отрежу Люциусу его длинные волосы, если их команда проиграет, а он сказал, что отрежет — мои, если проиграем мы. — Отец давно хотел постричься, Уизли, — Драко оторвался от пластинок, из которых выбирал, что бы поставить, и с кривой усмешечкой обернулся к ней, — и в любом случае отрезал бы их. Так что тебя надули. Впрочем, я не скажу, что удивлен, с твоими-то куриными мозгами. — Драко, — Люциус предупреждающе качнул головой. Джинни грустно усмехнулась. Какая-то ирония была в том, что проиграли в квиддич они с Гарри, а волос лишился Люциус. — Что такого в этих перламутровых шариках, что за них понадобилось сражаться с драконом? — спросила она, борясь с искушением подойти поближе и рассмотреть свежую нитку шрама, что сбегал Люциусу на левый висок из-под черных коротких волос. Люциус бросил на нее короткий взгляд, и его ярко-голубые глаза на одно мгновение полыхнули странным огнем. Правда, по привычке держать в крепкой узде свои эмоции, он тут же вернул себе прежнее спокойное выражение лица. — Иногда перламутровые шарики просто повод сразиться с драконом, миссис Поттер, и не более того, — сказал он, глядя на нее с мрачной улыбкой, — и, пожалуйста, не надо меня анализировать в попытке найти глубокие смыслы там, где их нет. Джинни вздрогнула оттого, что он ее раскусил и сейчас издевался, потому что просто не хотел говорить правду, которую ей так нужно было узнать. И не понятно откуда взявшаяся волна ярости поднялась в груди Джинни. Так, как будто ее первой касалась его жизнь. — Но не волнуйтесь, сегодня я буду не единственным человеком, который потеряет свои волосы. Уговор дороже денег, не правда ли? — Конечно, — сказала Джинни, по-гриффинлорски задирая подбородок вверх, и в лице Люциуса на какую-то долю секунды промелькнуло что-то вроде триумфа, — мы же не будем отказываться от данного слова, верно, Гарри? — Джин, не глупи, это по-детски… — Позвольте вашей жене проиграть, Поттер, — мягко проговорил Люциус. Он встал с дивана и, морщясь от боли, подошел к коллекции пластинок, — ей это будет весело. — Что, простите? Малфой-старший резко повернулся к ней, откровенно любуясь ее тоненькой фигуркой, откровенно проникая ей в сознание своим расплавляющим мысли взглядом, забирая у нее себя, забирая всю боль себе. Легилименция! На виду у всех, подумала Джинни: на виду у жены и сына, на виду у самого Гарри. Она чувствовала горячее ищущее пламя мыслей Малфоя внутри себя, как острое лезвие ножа, раскалывающее прошлое надвое, рассекающее воспоминания на сотни маленьких фейерверков. Так что воспоминания становились такими незначительными, такими неважными. Он знал, она не скажет, что он так резко и без спроса вошел в нее. Или знал, но плевал, что она всем скажет. И от такой то ли смелости, то ли наглости где-то в груди поднимался будоражащий сердце холодок. — У нее же идеальная жизнь, Поттер, — Люциус отвернулся, и сразу внутри все стало как-то пусто, как-то совсем поло, — посмотрите на нее, у нее же идеальная семья, идеальный вы. А если живешь идеальной жизнью очень долго, то выяснится, что она надоедает хуже горькой редьки. И порой очень хочется проиграть, порой очень хочется соприкоснуться с чем-то таким поломанным, с чем-то не-идеальным. С таким, как я. Ведь вы же и сами здесь именно за этим, не правда ли? Гарри на секунду замешкался, но, надо отдать ему должное, подумала Джинни, он сталкивался и не с таким, поэтому быстро взял себя в руки. — Я здесь, потому что мне нужен тортлнек, — сказал он, покручивая в пальцах бокал с огневиски. Люциус кивнул. — И еще за тем, чего вам не хватило после победы, — сказал он с кривой усмешкой, — вы здесь за правдой жизни. За тем, чтобы узнать, что происходит с не такими жуткими идеалистами, как вы. Вам интересно, что бывает с обычными людьми, которые делают ошибки и способны не только на добро, но и на зло. С такими, как мы. Вы здесь, потому что вы не знаете, как живут нормальные люди с последствиями неправильного выбора. И вам жутко любопытно. Вам просто жутко любопытно, что было бы, если бы вы не пожертвовали собой и где-то на середине пути сломались. Так вот, у меня есть ответ, Поттер. Кто-нибудь другой бы победил Темного Лорда. Как-нибудь по-другому: может быть, заточил бы навечно в какой-нибудь клетке на дне океане, когда бы тот ослаб. А вы бы не умерли от стыда на месте. Вам никто бы не подарил такого освобождения, нет, нет. Вы бы продолжили жить дальше и мучились, как в аду, пока не научились бы принимать себя на сто процентов, таким, какой вы есть, с темной частью вашей души, с крестражем внутри. И, может быть, со временем перестали даже от этой темной части бежать. Потому что, вот вам новость, Поттер, так и живут не-идеальные люди… — Класс, спасибо за лекцию, мистер приспешник Темного Лорда, она, кстати, была длиннющей. Но вам не кажется, что кому-кому, а точно не вам должно говорить о дисбалансе? Джинни посмотрела на Гарри с испугом, потому что тот начал заводиться. — Гарри, — сказала она и заметила, что Нарцисса тоже уже какое-то время пытается вклиниться в этот разговор, который принимал все более и более опасный оборот. — Я читаю вам лекцию со скуки, — сказал Малфой с ленивой усмешкой и поставил какую-то виниловую пластинку, Джинни не знала этого исполнителя, но подумала, что потом, когда напряжение спадет, нужно будет подойти посмотреть, что он выбрал, — ты эту хотела, Нарцисса? — и когда та кивнула, продолжил, обращаясь к Гарри: — одно из последствий неправильного выбора, — это как раз скука. Думаю, она вам хорошо знакома. Забавно, что у меня и у вас одна проблема на финише, с учетом того, как по-разному мы начинали, да? Поэтому я и пригласил вас сюда. Это была единственная причина, Поттер, — глаза его сверкнули, — скука, иначе ноги бы вашей не было в моем доме. Поэтому предлагаю больше не говорить разговоры, а заняться делом. Вам нужен тортлнек или нет? —Я предлагаю вот что, — сказал Гарри сквозь зубы, ему явно хотелось поскорее закончить этот разговор, — мы сейчас трансгрессируем к Долгопупсам и заберём тортлнек. Я уже написал Нэвиллу и Гермионе. Нэвилл в курсе, что я буду, а Гермиона вышлет министерских за бочками прямо сюда. Скажу, что нашел его в одном из притонов на задании, и семья Альберта не пострадает. — А то, что, в итоге, его обнаружат в доме нашей семьи, вас, мистер Поттер, разумеется, не волнует? — спросила Нарцисса, которой, наконец, удалось вклиниться в разговор ее мужа с Гарри. Выражение ее лица было каким-то и взволнованным и едким одновременно, — ага, вижу, что нет. Джинни увидела, что Гарри смущенно умолк, потому что, судя по всему, Нарцисса была права: он не подумал о том, какие последствия может иметь его идея для репутации семьи Малфоев,— да, и без того уже изрядно подмоченной репутации. — Ну, а ты что молчишь, Люциус? — Нарцисса перевела взгляд на мужа, который переместился на диван, потому что стоять ему было просто-напросто больно, — скажи уже что-нибудь! На нас это разве не навлечет подозрений? — Навлечет, — Люциус поддержал огневиски на языке, глотнул и перевел на жену бесстрастный взгляд. Сдержанное напряжение, которое сквозило во всей его позе с тех пор, как он пришёл в гостиную, сел на диван и начал пить, напряжение, которое, по логике, должно было начать отпускать его с каждым новым глотком, обжигающим горло, кажется, наоборот, становилось все ощутимее, — ну, так, в этом и смысл.