Превращение крови

Сердце Гарри билось в предвкушении приключения, когда он оглянулся и увидел вокруг себя мягкий вечер, окутавший Хогсмид. Его школа, где он прожил пусть и страшные, но зато ведь и очень интересные годы, была всего в полумиле отсюда. Никогда и нигде он не чувствовал такой полноты существования, такой увлеченности окружающим миром, как в этом месте, которое как бы стягивало сюда все волшебное: драконов и магов со всего мира, призраков и полтергейстов, — и, в конце концов, стало местом смерти двух величайших волшебников, темного и светлого. Сюда хотелось возвращаться, чтобы здесь жить и умирать. И даже сейчас, когда Гарри давно вырос и его стали привлекать самые разные вещи, не только магия, едва он увидел за ребристыми крышами Хогсмидских лавочек, баров, гостиниц и жилых домов, знакомые башенки, где-то в районе его солнечного сплетения полыхнул импульс радостного узнавания. Он был дома. Хогвартс, невозмутимый и многовековой, никуда не делся, стоял на месте, и ни времени, ни Волан-де-Морту не удалось его разрушить. Вокруг тёмных башенок все так же летали птицы, лёгкий ветерок развивал флаги, окна в гостиных разных факультетов горели ярким жёлтым светом, и Гарри испытал легкое чувство гордости за то, что, и благодаря его усилиям тоже, это волшебное место продолжило жить прежней жизнью. Наверняка Лили, Джеймс и Альбус сейчас зубрили там зельеварение, или, может быть, боялись контрольной по трансфигурации, или штудировали плавно фланирующие от полки к полке книги в библиотеке. Ему захотелось увидеть детей, обнять их. — Дать тебе время, солнышко? — донёсся до Гарри саркастический голос, — а то ведь мы никуда не спешим. Он хмыкнул, обернулся и не без чувства радости, которое черкнуло сердце, словно вспыхнувшая спичка, увидел своего старинного врага. Убрав руки в карманы черных стильных брюк, Малфой стоял рядом с ним и, несмотря на свой саркастический тон, смотрел на Хогвартс точно таким же взглядом, как и он, точно таким же взглядом, как и он, Гарри. А все-таки между ним и Малфоем было больше общего, чем могло показаться на первый взгляд — как бы блондин ни кривлялся. В его зрачках отражался знакомый Гарри огонёчек. Стоя на вершине высокой скалы, огромный замок как бы стремился в небо чёрной тенью и протыкал усыпанное звёздами небо своими башенками — приносил одним своим видом Малфою одновременно веселые и грустные воспоминания. Но, как и Гарри, он не мог оторвать от него взгляда, и было в этом что-то объединяющее их больше, чем самых добрых друзей: прошлое, которое болело. — Знаешь, где живет Долгопупс? — Малфой качнулся на пытках, — я нечастый гость у него дома, как ты понимаешь. — Рядом с «Кабаньей Головой», — Гарри уверенно махнул вперёд, и они направились по Верхней улице в сторону дома Невилла. Кажется, оба намеренно не спешили ускорять шаг, и с напускным равнодушием, аккуратно, так, чтобы один не заметил, как это делает второй, разглядывали все заведения, которые проходили мимо: лавочку шуток Зонко, Отделение Совиной Почты, магазин волшебных принадлежностей Дэрвиш и Бэнгс. В воскресенье работали только кафе и бары, магазины, разумеется, закрылись, но в их витринах все равно переливались рекламными огнями искусственные совы, вертящиеся вокруг своей оси, волшебные палочки, изрыгающие заклинания, испаряющиеся и появляющиеся из ниоткуда предметы одежды и ненастоящие котлы с ненастоящими любовными зельями. Все это было, правда, здорово и на какое-то мгновение подарило Гарри чувство радости, но вдруг, неожиданно для него самого, его куснула скука: а все-таки он больше не подросток, чтобы удивляться этому всему, как в первый раз. — Только давай без импровизации, Поттер, — сказал Малфой, глядя на «Кабанью Голову», которая уже показалась впереди, — и без сантиментов. Долгопупсам нафик не сдались аж две бочки тортлнека. Просто заходим в дом, спускаемся в подвал, берём бочки, трансгрессируем к нам в особняк — и все. Дело сделано. Проще простого. — Во-первых, давай я сам решу, хочу ли я предаваться сантиментам или нет, а во-вторых… — Что ж ты все как девочка-то маленькая ломаешься, — Малфой презрительно покачал головой, и Гарри сам не понял, как, но ухмыльнулся: — твое во-вторых мне неинтересно. А Гарри и правда ухмыльнулся, хотя ему бы, конечно, еще раз обидеться на хамство Малфоя. Ему бы ответить по-человечески раз или два — вот только ему почему-то не хотелось ни того, ни другого. Вместо этого он словил себя на мысли о том, что а все же идет, как нужно, и Малфой — прежний. И он — прежний. Ну, почти. — В другую сторону, — окликнул он Малфоя, и указал на темный бок дома за “Кабаньей головой”, — мы уже почти на месте. Они один за одним подошли к кишащему народом постоялому двору, который когда-то, благодаря усилиям Аберфорта, стал ему и Рону с Гермионой убежищем от Пожирателей Смерти, и Гарри с удивлением услышал, как из окон “Кабаньей Головы” доносится, ни много ни мало, хорошо известная ему вещь одной магловской группы. Неужели же волшебники все-таки оказались способны оценить прелести интернета и спотифая вместе с ним? Надо будет узнать, как они воспроизводят музыку, подумал Гарри, потому что если через колонки обыкновенные, это же иди труби во всех газетах. Он поискал глазами Малфоя и увидел, как тот, покачивая головой в ритм полулярной мелодии, с завистью поглядывает на группы дергающихся тел в окне бара. — Что, тряхнем стариной? — спросил у него Гарри, предварительно дав себе несколько секунд, чтобы отложить ментальный снимок с этой картинки себе в память и потом посмеяться над ней вместе с Джинни. Давненько он не видел Малфоя танцующим, потому что из-за своего желания хорошо выглядеть на публике блондин же вечно был скручен в напряженный, нервный жгут из нервов, — предлагаю вернуться после, пропустить по стаканчику, как все нормальные британцы. Но едва он закончил фразу, как тут же пожалел об этом. Малфой замер, словно животное, которое спугнули, и бросил на Гарри злобный взгляд. А Гарри просто-напросто забыл про одну из особенностей нынешней жизни Малфоев: они были хорошо известны, и их не любили, поэтому без лишнего повода показываться на публике никто из их семьи особенно не стремился. Видимо, поэтому Малфой скучал и по барам, и по музыке, и по хорошо знакомому Гарри ощущению локтя в толпе, когда все звенит от нарастающей вечеринки, и скоро или Новый Год, или чей-то День Рожденья, или внутренняя министерская вечеринка для ветеранов Второй Магической Войны. — Ладно, забыли, — Гарри резко повернулся на одних пятках и пошел к дому Невилла. На самом деле, он смешался и не знал, что теперь делать: по-идиотски ли притворяться, что ничего не понял или, наоборот, успокаивать Малфоя, как маленького, — но только как в такой ситуации успокоишь? Ничего, мол, страшного, тебя уже скоро разотменят, разотменят, а кого у нас скоро разотменят, кого разотменят? да? да? да? Гарри никогда не был особенно силен в психологии. Море из звуков и света постепенно оставалось за спиной и теперь колыхалось где-то позади него, а вот пузатый коттедж Долгопупсов вырос впереди несуразной коробкой. Со стороны Верхней улицы, с которой они к нему подходили, коттедж казался темным, но Гарри знал, что это так потому, что Невилл решил разместить окна лишь на одной, другой стороне дома. Впрочем, ничего удивительного он не видел в том, что ныне декан Гриффиндора, а когда-то профессор гербологии, обожал смотреть на заливные луга и терпеть не мог урбанистический пейзаж. — Ботиночки не запачкай, — сказал Гарри Малфою и ступил на взбаламученный осенними дождями газон Долгопупсов. — Кто-нибудь из твоих друзей, вообще, знает, что такое аккуратность? — Малфой с опаской посмотрел на распаханные гряды грязи и пучки торчащего тут и там лопуха, — профессор гербологии, называется. Они зашли за дом, и яркий свет, ложащийся на газон ровными рукавами, тут же ослепил Гарри. Он взбежал к деревянной двери Долгопупсов по небольшой лесенке, которая вела на веранду, схватился за круглую ручку в виде ящерки и громко постучал. Дверь отворилась, и кто-то радостно хлопнул его по плечу: — Гарри! Мы давно ждем, заходи скорее. Когда его глаза немного привыкли к яркому свету, Гарри увидел своего старого приятеля и засмеялся от удовольствия. И куда только делся круглолицый мальчишка, дрожавший над своей жабой Тревором? Перед ним стоял высокий и спортивный молодой мужчина с густыми бровями и серо-зелеными глазами, в которых поигрывали искорки. — Ты случайно не с Джинни? — Нет, без нее. Привет, Ханна, как жизнь? Как Восточная Европа? — Да я же не была, Гарри, был только Невилл, — светловолосая жена Невилла улыбнулась из-за спины мужа, — привет. — А, точно, ты теперь постоянно преподаешь в Хогвартсе, да? — Профессор на замену, — сказал Невилл и улыбнулся. Гарри пожал его руку — да, это был Невилл Долгопупс, зажатый мальчик, бабка которого вечно пеняла ему за то, как сильно он уступает в человеческих качествах своим родителям. А он убил Нагини, и очень храбро повел себя в битве за Хогвартс, и вот теперь, во взрослой жизни, сделал головокружительную карьеру, превратившись в декана Гриффиндора. — А чего здесь делает этот отмененный, Гарри? — глаза Невилла подозрительно сузились, едва он посмотрел на Малфоя. Тот взбежал по веранде секундой позже Гарри и теперь отряхивал дорогие ботинки от грязи. — Он со мной, — сказал Гарри. — Он с тобой? — Невилл поднял брови, и в лице его моментально появился холодок, — с каких это пор он с тобой? — С тех пор, как мир перестал быть черно-белым, Невилл, — Гарри и сам не понял, откуда из него совершенно внезапно выскочил и этот тон, и эта фраза. Ведь это же был Невилл, просто Невилл. Повисла неловкая пауза, он чувствовал, что получилось глупо, зло, но так с ним случалось и раньше: он, может быть, и знал, что плохо все и что он что-то рушит, рушит, стремительно рушит, но поток уже подхватывал его, и остановиться было нельзя. Поэтому вместо того, чтобы попросить прощения, Гарри просто вошёл в дом. А вслед за ним вошёл в дом Малфой, и Невилл проглотил все это, скорее всего, потому что привык доверять ему, Гарри, во всем и, видимо, решил довериться и в этот раз. Но вот так вот, двое закадычных друзей и соратников по борьбе с Волан-де-Мортом, неожиданно для себя самих начали долгожданную встречу совсем не с той ноты, с которой им обоим хотелось. — Друзья, такой прекрасный вечер, — сказала мягко Ханна, пытаясь нарушить гробовую тишину, которая повисла между мужчинами, застрявшими в холле дома, — кто прошлое помянет, тому глаз вон, правда? Драко, какой красивый у тебя пиджак, как всегда, впрочем. Повесить в шкаф? Она улыбнулась и протянула руку за пиджаком Малфоя так просто, будто не было ничего более естественного, чем принимать у себя в доме старинного врага, и Гарри, на секундочку поставив себя на место Малфоя, замер точно так же, как и он, удивленный теплотой в ее голосе. Потому что Ханна и правда улыбалась блондину, и в ее глазах было столько доверия к тому, что он способен отнестись к этой ситуации если не зрело, то с юмором, что, перехватив случайно этот взгляд, предназначенный не ему, он тут же понял Малфоя, который уже скидывал с себя пиджак резкими движениями. — Я не понимаю, что произошло с “Кабаньей Головой”, — сказал Гарри двадцать минут спустя, когда они сидели за столом и ели белую рыбу под пряными травами, выращенными в садике Долгопупсов, — там что, магловская музыка? — Так, приятель, сейчас все магловское стало модно, — Невилл бросил на Гарри лукавый взгляд, — и, между прочим, из-за тебя. Ты же наш местный Версаче. Да, да, футболист, видишь, я даже знаю теперь, кто это. — Что? Вер… Версаче? — Думаю, дело в том, что когда газеты написали, что вы с Джинни зарулили на прошлую вечеринку ветеранов на BMW и слушали при этом Carry Me Ника Кейва, все как с ума посходили. — Откуда ты знаешь про Ника Кейва? — изумился Гарри. — Ну, на тему же твоих музыкальных предпочтений был репортаж в Ведьмополитене. Эта вот молоденькая журналисточка, как же ее, Мелисса Кримсон, так ведь, дорогая? — он посмотрел на Ханну, — у нее еще хвостик беличий, видимо, что-то наследственное, так вот, она провела же прямо целое расследование и опубликовала список всех магловских артистов, которые тебе нравятся. Короче, у всех дома теперь есть проигрыватели и куча винила. Ты, вообще, не читаешь прессу? — Да там нечего читать. Только магловскую. Подожди, какое расследование?.. Ну, то есть, пластинки — это класс, конечно… но, камон, пластинки? Кто в 21-ом веке слушает пластинки? — Вы с Джинни! И маглы. Гарри поднес ладонь к лицу. — Это ж надо так переврать. У тебя есть этот репортаж? Что там написано? — Ханна? — Невилл посмотрел на жену. — Может, еще и есть, я гляну, — сказала Ханна, — но я помню, там было написано, что ты любишь Бет Харт и Ника Кейва — я запомнила их имена ассоциативно, сердце и пещера… Хочешь, что-нибудь такое поставлю, кстати? — Ну, давай тогда уж Kейва, что ли, Carry me, — сказал Гарри, надеясь скрыть от друзей свои истинные чувства, которые накатили на него, как накатывает цунами на японские острова. Вот только бедные японцы в его голове не справлялись.  Новость о том, что он сам же и ввел моду на пластинки, произвела на него странное впечатление, потому что в последнее время именно технологическая отсталость и бесила его во всех волшебниках больше всего. И внутри Гарри снова шевельнулось странное раздражение, которое так умело удалось погасить Ханне некоторое время назад. Она улыбнулась, встала, подошла к проигрывателю включила Carry me, посмотрела на  гостей. — Драко, поможешь мне принести на стол пирог? Тот кивнул, встал из-за стола, подошел к кухонному островку. Было видно, что ему не по себе: то ли без привычного пиджака, то ли потому, что он в гостях у Долгопупсов, — Гарри не понял, лишь с изумлением наблюдал за Ханной, которая, как будто бы благодаря своему чуткому женскому сердцу, тоже почувствовала настроение Малфоя. Тонко включая его в свою работу по кухне, дотрагиваясь до его локтя с просьбой что-то передать, она, судя по всему, пыталась вернуть ему чувство собственной нормальности, и Гарри, который никогда ее не замечал, вдруг подумал, что а очень ничего эта Ханна, и посмотрел на Невилла с каким-то новым уважением: сначала его жена пригласила в дом Малфоя, потом сделала так, что он почти оттаял, а теперь вот насмешила. Да, насмешила, потому что блондин качнул головой в ритм распускающейся, как цветок, мелодии, а потом еще раз и еще, Ханна рассмеялась первой, словно колокольчик, а Малфой улыбнулся вслед за ней. Да она же ему понравилась, промелькнуло в голове у Гарри, оно и немудрено. Взглянув в этой новой обстановке на Малфоя, пожалуй, в первый раз не как на своего старого врага или товарища по общему прошлому, но как на мужа, как на отца, Гарри вспомнил их разговор про Асторию. Что оставалось в жизни у Малфоя после ее смерти? Ни друзей, ни работы, ни возможности выбраться в свет. Он, наверное, с ума сходил, пытаясь придумать себе занятие долгими днями в отсутствие Скорпиуса. И, глядя сейчас на него в этом теплом семейном очаге, где он стал сам не свой, скорее всего, именно потому, что это напомнило ему о том, чего он лишился, Гарри подумал, что есть вещи, от которых не лечит ни время, ни новые связи, и кому как ни человеку, чьего сына зовут Северус, знать это. — Невилл, что с профессором Тортлнек? - спросил Гарри, когда они остались за столом вдвоём. — Она в Азкабане, — спокойно проговорил тот и поднес ко рту бокал с белым вином. — В Азкабане? — Она нарушила закон, — Невилл пожал плечами. — И что? Тебе не кажется, что упекать бедную старушку в тюрьму, да еще к дементорам, несколько бесчеловечно? Да она раза два, максимум, выехала за пределы Хогсмида за всю свою жизнь. — Во-первых, это решил Визенгамот, не я. Во-вторых, бедная старушка, наварила столько тортлнека, что хватит погрузить в измененное состояние сознания пол-Британии, а мы же этого не хотим? — Невилл кинул выразительный взгляд на Малфоя, который на этот раз его не услышал, потому что что-то отвечал Ханне, — ты же помнишь, Гарри, что было в последний раз, когда пол-министерства пребывало в измененном состоянии сознания? — Я-то помню лучше некоторых, — тихо проговорил Гарри, — и именно поэтому считаю, что это перебор. Как декан Гриффиндора и ее начальник ты бы мог заступиться за нее на финальном слушании. — Я повторюсь, — холодно ответил Невилл, — я поступил так, как посчитал нужным. — То есть, может быть, это даже ты донес на нее? Наступила небольшая пауза, после которой Невилл поднял на Гарри изменившееся лицо: — Я поступил по закону, а итоговое решение принял Визенгамот. — Но свои-то мозги у тебя есть, тебе не кажется, что это дерьмо-решение? Они отставили бокалы с вином в сторону и уставились друг на друга с откровенной враждебностью. Невилл сверкнул глазами, и по тому, как быстро он разошелся, Гарри понял, что в нем кипели чувства еще с того момента, как в его дом ступил Малфой. Представив себе на минуту, что должно быть присутствие Малфоя в его доме сделало с таким преданным гусаром Министерства и как же хорошо он это скрывал все эти полчаса, Гарри почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. — Невилл, ради нашей старой дружбы, ради наших общих идеалов, скажи мне, умоляю, что это не ты донес на Гриди Тортлнек. — Я донес на нее именно ради нашей старой дружбы и ради наших общих идеалов. Гарри почувствовал, как внутри у него поднимается что-то трудноописуемое, какая-то странная, невобразимая волна из чувств и эмоций: собственная беспомощность, стыд за что-то, в чем он, видимо, был виноват, и злость. Злость на Невилла, который взял и все разрушил, потому что теперь же ничто не свете не сможет заставить их обоих забыть этот момент истины, когда стало ясно, кто есть кто в их взрослой жизни. И даже возьми и закинься он обливиэйтом, то и тогда на подсознательном уровне будет питать к Невиллу Долгопупсу неприязнь. Ведь неприязнь никуда не денется, засядет к нему глубоко под кожу. Ну, и что что он просто не сможет себе ее объяснить? Он посмотрел на своего старого товарища странными глазами. Можно было встать и заорать на него, как на чумного, или встряхнуть за грудки, и устроить драматическую сцену, как в магловском кино, и порвать с ним отношения, или что-то еще, наверняка можно было бы сделать что-то еще. Но Гарри понял, что поступит по-другому. Одно-то зелье, чьи эффекты пока не были изучены до конца, возможно, еще могло бы позволить ему вычеркнуть этот момент из своей жизни навсегда. Могло бы позволить послать их всех к черту и больше уже никогда не иметь дело ни с одним так называемым ветераном магической войны. И Гарри пронзило страшное желание добраться до тортлнека, а лучше, до как можно большего количества тортлнека. Желание, окатившее знакомой щекоткой предвкушения и облегчения, вышедшее на поверхность вот только сейчас, впервые с тех самых пор, как они с Малфоем засели в Дырявом Котле и сделали первый глоток. Забавно, да ведь он же на самом деле хотел повторить все это время, очень хотел, просто боялся признаться себе в этом. Что ж, сейчас уже можно признаться. — Далеко у тебя тортлнек? — А что? — Невилл подозрительно сузил глаза. — А давай выпьем? — сказал Гарри и только потом осознал, как это прозвучало. В его голосе звучала жажда, и Невилл заметил это. Наверное, заметил, потому что в глазах его промелькнуло глубокое неодобрение. — Это собственность министерства, Гарри. Мы не можем пить неавторизованное, не легализированное Министерством зелье вот так вот просто, потому что тебе хочется. Гарри кивнул, с демонстративной медлительностью вытащил из кармана волшебную палочку, положил ее на стол и поднял на Невилла спокойный взгляд зеленых глаз: — Ну, что ж, ну, тогда я снимаю с тебя всю ответственность, Невилл, и перекладываю ее на себя. Губа Невилла едва заметно дернулась, и если бы Гарри не знал его так хорошо, то, может быть, даже и не заметил бы, что что-то в его лице изменилось. Но вот прошла еще секунда, он взял себя в руки, гордо поднял голову, и, несмотря на свою неприязнь к нему, далеко не в первый раз за все время их долгого знакомства, Гарри не смог не восхититься его мужеством. Невилл легко мог достать палочку в ответ, но все еще не делал этого. Он все еще доверял Гарри. К тому же, чего-чего, а мужества Невиллу Долгопупсу было не занимать. Сердце Гарри смягчилось. — Невилл, ну, неужели ты не понимаешь, как ты поступил? Гриди Тортлнек восемьдесят лет, ей восемьдесят лет, как твоей бабке, и ее будут целовать дементоры в Азкабане. Она же умрет просто от разрыва сердца. — А ему все равно, да, Долгопупс? — Малфой усмехнулся. Он, видимо, уже какое-то время довольно внимательно прислушивался к их разговору,— боюсь мне придется отлучиться, Ханна. За тортлнеком. А у тебя славная жена, Долгопупс, очень славная. Интересно, она знает, почему ее гриффиндорский зайчик, на самом деле, заложил старую преподшу? — А ну уймись, Малфой, — сказал Невилл, его губы дрожали. — Заложил, еще как заложил. У меня только один вопрос, и давно ты метишь в Министры Магии, Долгопупс? — Малфой обмакнул палец в сливочный топпинг на пироге, который высился рядышком с Ханной, слизнул белую пасту, одобрительно хмыкнул, — сладковато, Ханна, ну да ладно. Значит, днем твой муженек проявляет служебное рвение, мракоборствует против несчастных старух, в попытке заработать голоса в Отделе Магического Правопорядка перед грядущими выборами. А вечером жрет пироги и утешается в твоих объятиях. А что, ничо такая у тебя жизнь, Долгопупс, мне б такую. — Ну, хватит, — тихо сказал Невилл, — пошел вон из моего дома. — Я никуда не уйду без тортлнека, — ответил Малфой и достал палочку. — Так, — сказал Гарри и встал на ноги, — давайте сейчас все успокоимся. — Будешь брать шефство над домашними эльфами, Поттер. — Ты видишь, что бывает, когда якшаешься с таким, как он, — процедил сквозь зубы Невилл, переводя злобный взгляд с Гарри на Малфоя, — ты убедился? Какие ценности ты прививаешь нашим детям, общаясь с такими, как он?   — С какими с такими, как он? — проговорил Малфой спокойным голосом, — а ну-ка сформулируй, Долгопупс, пояснее, с какими с такими, как он. — Да без проблем, ублюдок. Я говорю, какие ценности ты прививаешь нашим детям, Гарри, общаясь с отребьем? Потому что ты же, Малфой, по всем законам, как ни посмотри: по божеским, по человеческим, — ты хоть и чистокровное, богатое, хорошо вылизанное, но отребье. Всегда был. Всегда будешь. В глазах Малфоя на мгновение что-то полыхнуло, и Гарри рефлекторно потянулся к палочке, но, как ни странно, блондин взял себя в руки. — Банальный ход. А ты не думаешь, что я в курсе, Долгопупс? Что я давно уже в курсе, что вы все обо мне думаете? Не приходило в голову? Да мне и моей семье дают понять, кто я и что я двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят дней в году. Такие вот как, ты… потому что ты же у нас мистер Само Совершенство, ни грешка на совести, ни соринки в собственном глазу, профессор Гриффиндор, да? Имеешь право судить и не быть судимым. С идеальной работой, с идеальной жизнью, с идеальной семьей, ну так, ложь это все. Вот такенная вот ложь, и иди-ка ты на хер. Впрочем, и так пойдешь. Скоро. Недолго тебе быть министром магии, потому что из-за таких лжецов, как ты, магия уходит из мира. Да блядь. Уходит. Меня бы тоже заебало ваше узколобие, ваше нежелание признавать, что в мире есть свет, потому что есть тень. Вы же элементарно не вкуриваете, что самое лучшее, что можно сделать — это не подавлять в себе эту тень. Чтобы потом она не прорвалась в мир в не очень-то контролируемых масштабах. Как это уже было в войне против Волан-де-Морта. Малфой усмехнулся, внимательно оглядывая всех присутствующих, чтобы понять, какой эффект оказывают на них его слова. — Я научу, Невилл, — с нежностью учителя, который журит учеников продолжил он, — я научу тебя признавать в себе темную часть вот сейчас, когда пойду и возьму тортлнек. А ты захочешь сделать мне больно, захочешь меня остановить. Знаешь что? Я тебе разрешаю, Долгопупс, сделать мне больно. — А ну стой на месте! — закричал Невилл, увидев, как Малфой направляется к подвалу, — я сказал, ты не возьмешь бочки. Я сказал, стоять, Малфой! — А я сказал, я возьму, — оскалился было Малфой, но не успел. Потому что в ту же секунду что-то стало с его телом. И на мгновение Гарри показалось, что Малфой решил сыграть в странную игру, свернувшись на полу волчком, начав извиваться из стороны в сторону. А потом раздался крик, душераздирающий крик, который, как Гарри тоже понял совсем не сразу, был криком Малфоя. Его лицо исказила судорога боли, голубые вены под кожей рук вздулись, и аристократическая кровь в них вскипела. Шея Малфоя выгнулась, и, как будто он был сломанной куклой, тело его стало принимать разные позы, в ритм чеканящим по ушам секундам. Раз-два-три-четыре. — Невилл, — закричал Гарри, — нет, Невилл, нет! — Круцио, круцио, круцио! — повторял тот, вращая палочкой над Малфоем, и по щекам его текли слезы, — круцио, круцио, круцио!