Превращение крови

Гарри чувствовал себя натянутой струной, гребаной натянутой гитарной струной, которая настолько напряжена и дрожит, что вот-вот лопнет. В горле была какая-то гниль, словно его заразили холерой. Что-то невероятно мерзкое произошло же сейчас на его глазах. И будто живое, проникло под кожу, в самую суть, не давая возможности ни выдохнуть, ни просто пошевелиться. Не ударить Невилла, не ударить Невилла. Медленно он огляделся и понял, что стоит над Невиллом, вцепился в его плечи, а волшебная палочка его старого друга валяется где-то в углу гостиной. Он, Гарри, видимо, выхватил ее, видимо, как-то все-таки прекратил эту пытку для Малфоя. Малфой! Гарри обернулся. Когда боль немного улеглась, и мышцы блондина перестали судорожно и неконтролируемо сокращаться под воздействием круциатуса, он встал на ноги, оттолкнул руку Гарри с презрительным выражением на лице. Пошатнулся и, стирая кровь с губы, которую разбил, когда падал на пол, уставился на Долгопупса если не с усмешкой, то — что это сейчас было? Что это сейчас было в его глазах и на его лице? Боль? Триумф от осознания собственной правоты? Не может же быть он таким идиотом, чтобы радоваться оттого, что кто-то применил к нему круциатус? Но Малфой, похоже, был идиотом и радовался, в той мере, в которой ему позволяла радоваться черная злость, бушующая на дне холодных глаз. — Ну, что, полегчало? — спросил он Невилла, который сидел теперь за столом, опустив голову, и дрожал, — я говорил, Долгопупс, что ты, на хрен, такой же идеальный профессор Гриффиндор, как и я. — Ты доказал то, что хотел, — сказал Невилл каким-то бесцветным тихим голосом, — а теперь берите бочки с тортлнеком и убирайтесь. Оба. — Невилл… — попытался начать Гарри. — Пошел вон, Гарри, пошли вы оба. Берите бочки и убирайтесь. — Что, первый круциатус в твоей жизни? — бросил Малфой, сплевывая кровь прямо на пол гостиной, так что красные капли попали на его белоснежную рубашку, — значит, в твоей семейке, гребаный ты везучий ублюдок, пытали только твоих предков и только один раз? — Серьезно? — Невилл вскинул на него темный взгляд, — ты хочешь поговорить об этом? Я только что чуть не убил тебя непростительным, а ты хочешь поговорить об этом? — Я хочу понять, что то, через что я прошел, стоило того. Так что да. Я хочу поговорить об этом. Что ты чувствовал, Долгопупс? — Пошел вон из моего дома. Блондин пожал плечами, сделал шаг вперед, шатнулся, так, словно его качнул невидимый порыв ветра, хрипло спросил: — Где тортлнек? — В подвале. — Отлично, — Малфой ухмыльнулся, но, вместо того, чтобы пойти в подвал, поморщился от боли, на секунду задержался, прислонившись к дверному косяку. Гарри знал, почему. Он не представлял себе, как тот собирается спускаться в подвал с учетом того, в какое желе превращаются мышцы после круциатуса. Впрочем, он выглядел не так уж и плохо. По сравнению с Невиллом. Не так уж и плохо, подумал Гарри. Это было странно, потому что именно Малфой только что испытал на себе воздействие круциатуса, а в сто раз хуже выглядел Невилл. Как так? И тут же догадка сверкнула в сознании болезненным лучом. Значит, в твоей семейке, гребаный ты везучий ублюдок, пытали только твоих предков и только один раз? Малфоя не раз пытали, и он привык. Если к такому можно было привыкнуть. Вот только кто? Волан-де-Морт? Или, может быть, собственный папаша? При мысли о том, что это ублюдок мог вытворять за закрытыми дверями своего особняка в порывах ярости, Гарри почувствовал холод в животе. За Малфоем-старшим не заржавеет, что-то такое было в его глазах, какое-то хорошо сдерживаемое адское пламя. А он, идиот, оставил там с ним Джинни. Дал ей себя уговорить. Идиот. Какой же идиот. Взгляд Гарри метнулся на дрожащую Ханну, которая теперь обнимала мужа за плечи и мерила гостей темным, страшным взглядом. Он взглянул на Невилла, которого не сломило ни безумие его родителей, ни война с темными волшебниками, но сломил Драко Малфой — сколько ему понадобилось минут? Две? Три? Четыре? Он повернул голову к блондину, который теперь едва стоял на ногах в кухонном проеме и оглядывал гостиную так, как истекающий кровью генерал оглядывает поле боя после победы. А всего-то навсего надо было найти у Невилла уязвимое место. И он нашел: круциатус. Конечно же, круциатус. И заставил применить его к себе. Заставил легко, почти изящно, а, главное, безжалостно, как хирург. Вот только ему-то это зачем понадобился весь этот спектакль? Что, ради Мерлина, сейчас произошло? Ну да плевать. У Малфоя нездоровая голова, копаться в ней себе дороже. Гарри встал на ноги для того, чтобы стряхнуть с себя этот ужасный сон, — нет, не сон. Не сон. Невилл и правда только что чуть не замучил блондина до смерти круциатусом. Черное отчаяние на миг погрузило душу, тело, голову в ад. Как же ему хотелось выпить, страшно хотелось. И Гарри встал, чтобы отогнать от себя это желание, отогнать от себя воспоминания о том, как и сам чуть не довел Малфоя до смерти сектумсемпрой. К горлу подкатила тошнота. Он не хотел думать о том, как Невилл теперь будет с этим жить, как он будет жить со своей магией, зная, на что его магия способна. Потому что когда-то давно, еще на шестом курсе, ему самому после того, как он рассек до крови Малфоя заклинанием Снейпа, было сложно не то что жить, но просто дышать. И вина еще очень долго подавляла его волшебные способности, заставляла прилагать в два раза больше усилий для того, чтобы совершать простые заклинания. Ну и правильно. Потому что да к черту магию, которая способна на такое. Тортлнек, сверкнуло в голове. Мерлин. Скорее бы уже достать тортлнек. Гарри было двинулся в кухоньку Долгопупсов вслед за Малфоем. Он знал, что в деревянном полу располагалась квадратная дверка, ведущая в подвал, когда Невилл заговорил. — Малфой? — Что? — Как ты это сделал? — Сделал, что, Долгопупс? Я похож на гребаного менталиста, чтобы читать твои гребаные мысли? — По ощущениям, сила воздействия моей магии была, как минимум, в два раза сильнее, чем обычно. Как ты это сделал? — По ощущениям, — насмешливо повторил за ним Малфой, — ну тогда прислушайся к своим ощущениям. Сам-то не догадываешься, почему? Давай уже, напряги свой министерский мозг. — Просто. Скажи. — Да что ж вам, грифам, все надо разжевывать-то всегда. Ты в кои-то веки перестал подавлять свою тень, Долгопупс. Точка. Тень есть у всех людей. И у тебя. И не потому, что ты, мать его, плохой человек. Избавь меня от этого сентиментального дерьмища, ради Салазара! А потому, что так устроен человек. И из темного источника твоя магия черпает силу точно так же, как из светлого. Это банально, Долгопупс, и не надо смотреть такими глазами. А Невилл, действительно, смотрел на Малфоя и смотрел как-то странно, потому что в глазах у него горел нехороший огонек. Гарри подумал что, а ведь что-то же сейчас будет. В животе у него захолонуло, и он машинально схватился за волшебную палочку, которая все еще лежала на столе. Ему стало неуютно от мысли, что в скором времени этот человек с этим огонечком в глазах придет к власти. Если Малфой, конечно, прав, и Невилл, действительно, будет выдвигать свою кандидатуру на пост министра магии. А что-то ему подсказывало, что блондин был прав и Невилл будет. — Хочешь познакомиться с моей тенью, Малфой? — Невилл медленно поднял голову и встал из-за стола, чтобы быть с Малфоем наравне, и в глазах блеснуло насмешливое, но все же удивление, — меня зовут Невилл Долгопупс, и к сорока я достиг пика спортивной формы, пика карьерной лестницы, пика популярности, у меня есть жена и замечательный сын. У меня полно успешных друзей, у меня есть дом, у меня есть колонка в Пророке, и люди узнают меня на улицах. Да, Малфой, как и тебя, меня узнают. Правда, по другой причине: я победил, а ты и твоя семейка проиграли. Ты неудачник, Малфой, — Невилл на секундочку как бы прервал самого себя, чтобы дать Малфою осмыслить то, что он сейчас сказал, и Гарри буквально кожей почувствовал, как эта простенькая смена темпоритма что-то изменила. Воздух в комнате стал разряженнее, — да, что слышал, — тихо, почти нежно припечатал Невилл так, будто бы блондин попытался его переубедить, хотя тот молчал, — ты неудачник, который от скуки разрушает жизни людей вот за такими закрытыми дверьми, потому что больше же негде. Никто нигде тебе не рад. Ты неудачник. И твоя семья — неудачники, и друзья твои тоже неудачники. Но даже не потому, что тебя и их отменили. Не потому, что тебя и всю твою семью отымела даже самая ленивая журналистская шлюшка, и не потому, что ты вынужден скрываться и жена твоя отбросила коньки. Нет, ты неудачник и всегда им останешься, потому что ты до сих пор не понял одну простую вещь: не магия делает человека сильным, а человек делает сильным магию. Гарри почувствовал, как внутри у него начинает жечь, сильно жечь, и ничто на свете, кажется, не сможет это жжение остановить, да и пусть. Глаза Невилла сверкали от злости, Гарри смотрел на него и не верил, что именно он, его старый друг, ветеран второй магической войны, произносит все эти слова, глумится над жизнью Малфоя, потому что Невилл был на такое никогда не способен. Впрочем, это уже был не Невилл. В голове, как дрожащая струна на пределе своего напряжения, заверберировали слова песни Ника Кейва. I heard the many voices speaking to me from the depths below this ancient wound, this catacomb, beneath the whited snow... Сome to me (come to me). Come to me (come to me). Come to me (come to me). Come and drink of me. И он попытался сосредоточиться на их смысле. Пусть это жжение пропечет в груди дыру, а лучше пусть ничего не оставит от него самого. — Все? Закончил? — Малфой смерил Невилла сардоническим взглядом, на его губах змеилась усмешка, но в лице застыло что-то: боль. Гарри подумал, что с раскрытой на губе ранкой, из которой на зубы ему попадает кровь, Малфой сейчас выглядит просто, как Франкенштейн, — это твой максимум, Долгопупс? Да даже твоя тень звучит, как жалкая неуверенная в себе девочка. Что ж, окей. А теперь смотри, как это делается по науке. Смотри, как я разрушаю жизни. Точнее, твою жизнь. И, кстати, раз уж мы наплевали на святое и начали говорить про наших жен… Он оттолкнулся плечом от дверного косяка и подошел к Ханне Аббот, теперь уже Ханне Долгопупс, которая все это время наблюдала за разворачивающейся сценой с выражением ужаса на лице. — Держись от нее подальше! — успел крикнуть Невилл, когда на какую-то долю секунду Гарри вдруг подумал, что Малфой собирается поцеловать Ханну в губы прямо на глазах у всех. Потому что блондин взял ее за подбородок и властной рукой заставил смотреть себе в лицо, — Ханна! Отойди от него. — Да, Ханна, отойди от него, — с издевательской насмешкой в голосе повторил Малфой вслед за Невиллом. Но Ханна не успела от него отойти или не смогла, потому что уже в следующую секунду, ловко достав из кармана какое-то зелье, блондин влил ей его в рот. Так что Гарри с Невиллом только и успели, что кинуться к ним. — Ах, ты! Сволочь… — Что ты вытворяешь, Малфой? — Это веритасерум, — сказал тот, делая шаг назад, — сейчас в комнате трое мужчин, один из которых — твой муж, Ханна, но у меня к тебе только один вопрос. Где-то в самом центре своей души, где-то на глубоком-преглубоком дне своего полукровного сердца, кого ты, на самом деле, хочешь сегодня в своей постели? — Ах, ты ублюдок, — прошептал побелевшими губами Невилл, — Ханна, ты не обязана… — Тебя, — просто ответила жена Невилла, не успев дослушать, что же собирался ей сказать ее муж, и посмотрела в голубые, как будто бы дождливые глаза Малфоя, — конечно, тебя.

***

С ней было все в порядке. Гарри поспешил наверх, в их с Джинни спальню, едва они с Малфоем вернулись в дом. Она была там. Задумчиво переодевалась к ужину, и он не смог отказать себе в удовольствии: постоял тихонько в проеме двери, всего несколько секунд, наблюдая за ней исподтишка. Взгляд у нее был мечтательный, как у кошки. И какой-то странный укол в сердце заставил Гарри посмотреть на жену с болью. Он был не уверен, что именно он был причиной этого взгляда. А потом понял, что точно не он. Потому что едва она его заметила, на его глазах произошла разительная перемена. Поза ее потеряла даже намек на лёгкость, в лице появилась тревога, плечи непроизвольно напряглись. Эти ее прекрасные плечи, которые он так любил. И случайно заметив то, что, в общем-то, не предназначалось для его глаз, Гарри, наконец, понял, что она превращается в ту версию себя, которая его раздражает, из-за него. Из-за него. И это открытие на миг оглушило его. А она его раздражала. Как только увидела его, сразу стала задавать эти свои дурацкие вопросы, как на пресс-конференции. Ему хотелось сказать, что она не на работе и что он не в настроении. Он еле сдержал себя. — Как Невилл? — спросила она, наконец, дойдя до главного, увидела выражение его лица, схватилась за его руки, — что? Что с ним, Гарри? Он жив? — Он жив, — Гарри качнул головой, — но стал ублюдком. — Когда это он успел стать ублюдком? — подозрительно сощурилась она, отпуская его руки, — с чего бы? Я видела его буквально месяца два назад в Министерстве. Все было хорошо. Гарри зажмурился, стараясь отогнать от себя образы скорчившегося на полу блондина, но, как подоженые головки спичек прожигают дыры в бумаге, так и эти картинки прожигали сетчатку его глаз. Никуда не девались. — Ты мне не веришь? — спросил он, не собираясь посвящать ее в подробности. — Нет, верю, конечно, — сказала она так, что он понял: солгала, — и холодное отчуждение пронзило его сердце. Мерлин, он был один в этом всем, совершенно один. А ее присутствие только подчеркивало это, было этому доказательством. И он захотел выпить. А при мысли об этом усмехнулся. Потому что а когда это он за сегодняшний день, собственно, хотя бы на миг переставал хотеть выпить? Нет, был, конечно, момент просветления. Один раз, когда она внезапно растаяла и отчего-то вдруг решила проявить к нему капельку доброты. В гостиной Малфоев. Напротив зеркала. Чтобы потом оттолкнуть. И его тогда, словно пламя, охватила такая сильная жажда выпить, что он еле сдержался, чтобы не начать пить прямо из графина, прямо, как какой-нибудь подзаборный алкоголик. Потому что это была даже не жажда. Это была необходимость. Которая набросилась на него, как дикий зверь, и оглушила. Словно электрическим током. Гарри поцеловал Джинни в лоб, чтобы не смотреть ей в глаза, и привлек к себе, уткнувшись подбородком в пряно пахнущие, медно-рыжие волосы. — Люциус вел себя приемлемо? — спросил ей в макушку. Она слегка шевельнулась в его объятиях и быстро сказала: — Более чем. — Ну, хорошо, переодевайся, спускайся. Увидимся за ужином. Мне еще надо переговорить с Драко. Она кивнула, Гарри вышел из их спальни и вернулся в кабинет Люциуса, потому что они с Малфоем трансгрессировали две дубовые бочки тортлнека туда. Сделали это почти бесшумно, почти не запачкав грязными донышками зеленый мраморный пол. Крепкий запах, исходящий даже из закрытых бочек тортлнека, пьянил Гарри и заставлял думать о зелье как о чем-то живом, как о голубой бестии, которая была заточена в плену и мечтала лишь о том, чтобы вырваться на свободу. Интересно, точно так же ли чувствовал энергию зелья Малфой? — Вингардиум Левиоса. А Малфой в это время, двигая волшебной палочкой, ставил бочки то сюда, то туда, как бы пытаясь выбрать для них подходящее место в кабинете отца. И Гарри пришла мысль, что, может быть, дело даже не в тортлнеке. Теперь, когда за окном стояла ночь, стало понятно, что в полутёмном кабинете Люциуса было полно самых разных магических предметов. Все они как бы подсвечивались серебристым светом, покручивались и слегка гудели, как когда-то слегка гудела и покалывала кожу магия в кабинете Дамблдора. Вот только каждый из этих предметов, каждый дюйм стен и мебели в кабинете Люциуса буквально обладал ореолом темной магии. Возможно, дело было даже в темной магии, остатки которой в своей крови, на своем теле, Люциус принес сюда еще с утра. Темная магия укутывала здесь все вокруг. Что так хорошо ощущалось на контрасте. Потому что в кабинете был только один-единственный светлый предмет. Перламутровые шарики на столе Люциуса светились теплым живым светом. И тут же взгляд Гарри прикипел к ним, как к островку, где еще можно было жить, дышать и не вспоминать про то, что сейчас произошло в доме Долгопупсов. Просто смотри на перламутр, смотри на перламутр. — Зачем ты сделал это? — спросил он резче, чем хотел. Малфой обернулся и оставил бочки стоять возле открытого окна, над которым под порывами штормового ветра напряженной змеей извивалась занавеска. На Гарри пахнуло тортлнеком. Большим количеством тортлнека. — Сделал что, Поттер? — Зачем ты попытался разрушить семью Невилла? Это что, было так обязательно, вмешиваться в их быт, вмешиваться в их жизнь? Серое лицо блондина не отразило ровным счетом никаких чувств, но он презрительно поджал губы. — Не будь идиотом. Там уже нечего разрушать, я просто заставил их взглянуть правде в глаза. — Правде в глаза — а не много ли ты на себя берешь? Кто тебя нанимал семейным психологом? — Кем? — словно выплюнул, скорчил мину, — опять какая-то магловская муть? Выражайся нормально, Поттер. — Что. Это. Было. — Хочешь знать, что это было? Ладно. Да лучше бы этот урод засунул себе свой гнилой язык в задницу, чем осмелился произнести имя моей жены. Астория. Значит, дело было в его жене. Что-то отозвалось в груди Гарри, что-то вроде догадки, но он еще и сам бы не смог точно сформулировать, что же именно, просто захотелось спросить. Не понятно, почему, но захотелось спросить: — Тебя пытали круциатусом? — Что? — Тебя неоднократно пытали круциатусом? Кто? Почему? — Не много ли вопросов для одного вечера? — И, я же видел, ты хотел, чтобы Невилл применил к тебе круциатус. Зачем? Ты что, наказываешь себя? Что ты сделал, Малфой? Гарри смотрел на блондина, который раскачивался на пятках, сложив руки на груди, и, очевидно, размышлял над тем, а что он может и хочет рассказать, а что нет. И что-то в Гарри оживало, наконец-то, впервые за весь этот гребаный день: какая-то странная искорка давно забытого предвкушения. Здесь скрывалась загадка. Загадка, которую ему только предстояло разгадать, а как же он все-таки соскучился по загадкам. — Хочешь выпить, Поттер? — Малфой кивнул на бочки, — перед тем, как отдать их отцу, не знаю, как ты, а я хочу выпить. Горло Гарри царапнуло — сухим комком жажды, которую больше не надо было гасить, и заглушать, и подтравливать. Он хотел. — Давай, — сказал хрипло, не обращая внимания на усмешку Малфоя, и сделал шаг к бочкам. Белобрысому ублюдку вот так вот легко удалось взять и сменить тему. Уйти от важного разговора. Он и тут быстро обнаружил слабое место, на этот раз в Гарри, и даже не скрывал своей издевки над его откровенным желанием выпить. Но это было неважно, все было неважно, когда перед ним возвышались две дубовые бочки с этим вот терпким, манящим ароматом. И сейчас в парах тортлнека исчезнет этот день с кровью на теле Малфоя-старшего, исчезнут странные взгляды, которые он бросал на Джинни, и исчезнет круциатус, который использовал его старый, добрый друг для пытки над беззащитным человеком. Что же до Малфоя-младшего — то Малфой-младший пойдет огромными шагами на хрен первым, черт его дери. Ведь непонятно, что хуже: то что сделал Невилл, или то, что сделал Малфой. Фактически, даже просто словами. Не понадобилась никакая палочка. Тортлнек. Кроме него, у Гарри не оставалось ни одного якоря, за который можно было бы еще как-то зацепиться, чтобы сохранить ощущение нормальности происходящего, ощущения того, что все в его мире как прежде. Земля под ногами походила на палубу корабля, которая раскачивалась под ним в разные стороны. Все смешалось в одно: светлое и темное, Малфои и Долгопупсы, волшебное и маггловское. Только гитарная струна в его груди никуда не делась, была натянута и дрожала. Burn away. Turn away. And never more think of me. Они сели за стол Люциуса, такой же огромный, как его эго. Малфой достал из бара две пузатые рюмки с толстым дном, занял место отца, простым Тергео почистил ботинки от грязи Невилловского сада, так что они снова стали выглядеть безупречно, и закинул ноги на поверхность стола. Гарри потянулся за пачкой сигарет, которая лежала тут же и, взглянув на Малфоя, получил молчаливое согласие, чиркнул спичкой, затянулся. Блондин взмахнул палочкой. И две рюмки сами собой наполнились небесно-голубой жидкостью. При этом запечатанные бочки тортлнека как будто бы недовольно булькнули, словно кто-то их слегка столкнул боками. Гарри поднес зелье ко рту и выпил тортлнек, как шот, одним махом. Тортлнек обжег жилы, прочертил в пищеводе огненный след, но, как ни странно, в голове стало ясно. Как будто бы кто-то свет включил. Очень ясно. — Что скажешь, Поттер? Из бочки лучше, чем у Альберта, да? — Малфой поднял бровь. — Но все так же отдает драконьей отрыжкой, — усмехнулся Гарри и слегка постучал сигаретой по дну пепельницы, — если ни ты, ни Люциус не против, я напишу Гермионе. Сообщить, что бочки у нас. Пусть трансгрессирует сюда, забирает. — Что, прямо обязательно приплетать сюда министра магии? — поморщился Малфой, — у нее что, поважнее дел нет, чем бочки перекатывать? — Есть, — просто сказал Гарри, — но я хочу, чтобы вы встретились. Блондин подтянул к себе сигареты и вскинул брови. — Зачем? Инсендио минима, — кончик его сигареты тихо зажегся, и Гарри пожалел, что не сделал точно так же, как Малфой, секундой ранее. Странно, но он иногда забывал о том, что он волшебник. Как будто бы о таком можно было забыть после того, через что ему пришлось пройти во время войны с Томом. После многих лет работы аврором в Министерстве Магии. Наверное, дело в том, что он провел основополагающую часть своего детства в маггловской семье. Гарри в голову пришла странная мысль: интересно, а можно ли забыть о том, что ты волшебник, насовсем? Забыть и уже никогда не вспоминать? После сегодняшнего вечера эта мысль, пожалуй, казалась ему особенно привлекательной. — Поттер? Але? Зачем мне видеться с Грейнджер? — Зачем? — он пожал головой и сделал затяжку, вытянул ноги, — ты прав, Малфой. Ты прав. — В чем? — Ты заметил, что с тех пор, как умер Дамблдор, Министерство не смогло продвинуться ни по одному из магических направлений? Ни новых волшебных лабораторий, ни новых типов заклинаний, и ни одного исследования в сторону темных искусств. Из уважения ко всем пострадавшим, — что-то в лице Гарри дернулось, потому что он подумал о своих родителях, — они могли бы попытаться понять, почему произошло то, что произошло. Вместо того, чтобы делать вид, что темных искусств не существовало и не существует как таковых. Он машинально дотронулся свободной рукой до заросшего черной щетиной подбородка, а пустым дном рюмки постучал по столу. И Малфой, приняв этот жест за, своего рода, безмолвную просьбу, поднял палочку и наполнил рюмки небесно-голубым. Гарри кивнул в знак благодарности, поднес рюмку ко рту, выпил. — Зачем заниматься этим, верно? Зачем новые исследования темных искусств? Ведь у нас уже есть, как минимум, одно увлекательное занятие: репрезентативные суды над темными волшебниками, которые, кстати, даже не знают, что они, оказывается, темные. А потом ведь нужно еще выделить время и средства на весь этот буллинг в прессе таких семей, как ваша. И буллинг у нас же называется теперь красивым словом «новая этика», — Гарри упрямо уставился в широкую поверхность стола, — Волан-де-Морт мертв, а у меня ощущение, что все, что случилось, в том числе, победа, все это было ни черта ни к лучшему. Что все только хуже, понимаешь, Малфой? И я как-то во всем этом виноват. Не пойму только как. Малфой смотрел на него внимательным взглядом, и, пожалуй, впервые за весь вечер из его глаз пропало презрение. — И? — И мне нужен кусок нормальности. Мне нужно, чтобы все хотя бы ненадолго стало, как раньше. Как во время войны против Волан-де-Морта. Чтобы мы с тобой цапались, чтобы вы с Гермионой цапались. Как знать, может быть, она бы даже снова дала тебе в морду. И все вернулось бы на свои места. И не было бы этой жуткой вины за что-то, этого постоянного жуткого стыда. Блондин смотрел на него еще какое-то время, как бы надеясь, что, может быть, он еще не закончил, что, может быть, он скажет что-то еще. Но Гарри молчал, и в глазах Малфоя что-то блеснуло. — Это все, о чем ты мечтаешь, Поттер? — Все. — Я всегда подозревал, что среди вас троих Грейнджер — единственный настоящий мужик. А самому, значит, слабо дать мне в морду? — А я не хочу давать тебе в морду. В том-то и дело. Я ничего не хочу. Малфой наполнил их рюмки тортлнеком еще раз, сделал глоток, поморщился, но ничего не сказал. — И ты все правильно говоришь, — Гарри небрежно поиграл с пачкой сигарет, стараясь максимально сохранить и легкий тон разговора, и вот эту вот атмосферу бара, где встретились два одноклассника, которые не виделись двадцать лет и теперь планомерно надираются. Он был неуверен, что Малфой не раскусит его маневр, совсем неуверен, — и я с тобой во многом согласен, и поведение Невилла мне противно. Только одного мне не понять. Зачем тебе понадобилось подставляться под круциатус? Блондин пожал плечами, затянулся сигаретой, выпустил изо рта облачко сигаретного дыма, и Гарри замер. Вот. Сейчас он скажет. — Из принципа. Чтобы вывести этого червяка на чистую воду. — И? — моргнул Гарри. — Что и? — И все? — А, тебе нужно какое-нибудь креативненькое объяснение, Поттер? У меня глубокий личностный и экзистенциальный кризис и я хочу себя убить. Нет, нет, нет, подожди, я могу лучше. Я садомазохист, я люблю себя пытать. Ну потому что. Хотя, нет, стой. Мама на шестом курсе наложила на меня оглушающее чувства заклятие, чтобы я смог холоднокровно пришить Дамблдора, и я, бедный, всю жизнь мыкаюсь и при любой возможности прыгаю в круциатус, чтобы вернуть себе чувствительность… Хотя, нет, стой, вот это, пожалуй, будет мое любимое: когда Волан-де-Морт жил в нашем доме, меня пытали так много и так часто, что теперь одним круциатусом больше, одним меньше - мне похер… — Малфой, — поморщился Гарри, — серьезно, хватит. Если из принципа, в чем смысл, я не пойму? Никто же не видел того, что с Невиллом произошло, все равно. — Ты видел. Гарри опустошил шот с тортлнеком одним большим глотком. С этим, твою мать, было не поспорить. Очевидная и беспрекословная истина на блюдечке с голубой каемочкой. Но лучше бы он это развидел. Лучше бы он вырвал себе душу, чем это увидел. Ведьма, зашитая в терпкие пары зелья, уже засела ментоловым сосновым ароматом где-то в самом центре его солнечного сплетения и приятно поцарапывала ребра, пощипывала гланды иголочками. Но весело все еще не было. Гарри почувствовал, как его куснула злость. По его подсчетам ему давно уже должно было повеселеть. — То есть, ты подверг себя пытке ради того, чтобы я это увидел? — Ради того, чтобы ты это увидел, включил свой мозг и решил уже что-то начать с этим всем делать, — сказал Малфой, — но, похоже, я был слишком оптимистично настроен. — На то, что я решу начать что-то делать? — На то, что у тебя есть мозг. Гарри натянуто засмеялся и сказал: — Тебе не кажется, что тортлнек не работает? — О чем ты? — Тебе весело? — А что, блядь, похоже на то, что мне весело? — Малфой поднял на него глаза. Лицо у него было злое. Он потер распухшую губу и с хрустом повел плечом, на которое упал, когда Невилл поднял палочку, чтобы исполнить над ним круциатус. Да, было непохоже. — Тут что-то не так, он должен действовать. — Подействует, — оскалился блондин и наполнил их рюмки еще раз, они выпили, — нам пора на ужин. Гарри встал с кресла и пошатнулся. Тортлнек плескался внутри него, как расшалившаяся русалка на глубине холодного океана. Там, где был тортлнек, было тепло, даже жарко, но проблема заключалась в том, что все остальные части его тела, темноосвещенные, глубоководные пещеры, казались особенно холодными, просто ледяными. Он понял, что нужно было сделать. Нужно было распределить тортлнек по остальным глубоководным пещерам. И Гарри наклонился. Сначала влево. Потом вправо. Тортлнек внутри булькнул, переливаясь, и стало теплее. — Что ты делаешь, Поттер? — Малфой посмотрел на Гарри с издевательской усмешкой, и Гарри пробрала дрожь. Блондин был совершенно трезв. — Ты хоть пил или прикидывался? — спросил он, — ты почему трезвый? — Соберись и пошли на ужин, — процедил сквозь зубы Малфой. — Два варианта, — сказал Гарри, поднимая перед побагровевшем от раздражения лицом Малфоя два пальца, которые должны были символизировать мир, ну, то есть, всегда символизировали мир, — два. Либо что-то не так с тобой, потому что на тебя тортлнек не действует, либо что-то не так с тортлнеком. Потому что на меня он тоже не действует. — Ну да, — Малфой презрительно покачал головой, — ты как стеклышко. Соберись ради своей жены, Поттер, а впрочем, как хочешь, потому что мне посрать. Он резко развернулся и вышел из кабинета, оставив Гарри совершенно одного. И вдруг голубая бестия внутри него, задрожала. Чего она боялась? Темной магии, которой здесь был пропитан каждый дюйм ткани и обоев? Гарри не понимал, но, чувство чужого страха было почти таким же реальным и ощутимым, как чувство собственного страха. А еще оно отрезвляло. Поэтому он развернулся и тоже медленно вышел из кабинета. Оставил все это посверкивание и пожжуживание позади, пообещав себе спросить у Гермионы, а встречала ли она когда-то зелья, у которых была женская и пугливая русалочья душа.